Фотофиниш. Свет гаснет Марш Найо

Они принялись за дело, отмечая свои действия в сценарии, проработали всю сцену, делая пометки в своих ролях, прошли все движения, собрали воедино все детали.

— Если и существует сцена, которую может полностью уничтожить актер на эпизодической роли, то это именно она. Можно сколько угодно говорить о том, что вы должны совершенно игнорировать призрак, который для вас не существует; однако для этого требуется чертовски серьезное актерское умение. Нам нужно заставить публику принять реальность призрака и испугаться ее. Самый умный из вас, Леннокс, говорит: «Королю поправиться желаем». Когда мы в следующий раз видим Леннокса, он говорит о своих подозрениях Россу. Актер почти незаметно дает нам это понять. Возможно, это будет крошечная пауза перед пожеланием доброй ночи. Теперь вы знаете, кто как двигается. Давайте пройдем все это еще раз для верности, а потом вы уйдете и шаг за шагом продумаете всю сцену, а потом точно определитесь с тем, что именно вы чувствуете и делаете в каждый ее момент.

Когда они ушли, Перегрин занялся сценой с Макбетом и убийцами. Затем сценой с убийством Банко.

— Слушайте! — сказал Перегрин. — Просто прислушайтесь к дару, который предлагает вам эта золотая рука. Последний отблеск заката, приближающееся несчастье.

А теперь мы слышим стук копыт. Он становится все громче. Потом он смолкает. Пауза. Потом лошади скачут прочь. Появляется Банко с фонарем. Мне нужен очень глубокий голос для этих слов. Прости, — обратился он к Первому убийце, — я отдам их Гастону. Тут вопрос голоса, а не таланта, дорогой мой. Поверь, лишь вопрос голоса.

— Да. Хорошо, — ответил потрясенный убийца.

Они прочли текст сцены.

— Именно то, что мне нужно. Вы увидите, что Сейтон присутствует в обеих этих сценах и с этого момента никогда не отдаляется от Макбета и его дел. Нам очень повезло, что мистер Сирс взялся за эту роль. Он меченосец. Он довлеет над пьесой, как и его громадный меч.

— Это символ грядущей смерти, — раскатистым басом объяснил Гастон. — Его тень становится все более угрожающей по мере того, как пьеса неумолимо приближается к концу. Это напоминает мне…

— Именно так, — перебил его Перегрин. — Пьеса становится все более мрачной. Облегчение наступает в английской сцене. А теперь, — торопливо продолжил он, в то время как Гастон тоже продолжал вещать. Какое-то время они говорили одновременно, а потом Гастон достиг какой-то невидимой кульминации в своей речи, внезапно умолк, пожелал им доброго утра и покинул театр.

Перегрин развел руками.

— Невероятно, с чем мне приходится мириться, — сказал он. — Он актер. Он официальный член актерского профсоюза. Он произнес эту небольшую речь так, что по спине у меня побежали мурашки, и он заставил сэра Дугала и Саймона Мортена биться друг с другом с таким пылом, что меня прошибает пот от этого зрелища. Полагаю, мне придется мириться и с другими проявлениями его эксцентричности.

— Может, у него не все в порядке с головой? — спросила Мэгги.

— Возможно.

— Я не стал бы с этим мириться, — сказал Брюс Баррабелл. — Верните его.

— И что я скажу, когда он придет? Он идеально подходит на эту роль. Идеально.

Нина сказала:

— Может, спокойно поговорить с ним один на один? Попросить его не делать этого?

— Не делать чего?

— Не продолжать говорить, когда говорите вы, — с сомнением сказала она.

— Он делал это только в первый день и сегодня. На этот раз я не стану обращать на это внимания.

— Конечно, если его боятся… — ухмыльнулся Баррабелл, и его услышали.

— Я в самом деле боюсь. Я боюсь, что он уйдет, и я могу в этом признаться. Его невозможно заменить, — сказал Перегрин.

— Я согласен с вами, старина, — сказал сэр Дугал.

— И я, — сказала Мэгги. — Он слишком ценен.

— Так тому и быть, — сказал Перегрин. — А теперь, Уильям, давай поглядим на то, как у тебя получается твоя роль. Пойдем, Нина. И Леннокс. И убийцы.

Все получилось хорошо. Уильям быстро соображал, и его игра не вызывала возражений. Юный Макдуф был дерзок и демонстрировал силу духа и воспитание. Пришла его мама — скромно одетая женщина, у которой он явно научился правильно произносить гласные. Они решили финансовые вопросы и ушли. Ушла и Нина, которую мальчик привел в полный восторг. Перегрин сказал Дугалу и Мэгги:

— А теперь, дорогие мои, весь оставшийся день наш. Давайте закрепим пройденное.

Этим они и занялись. Все прошло хорошо, даже очень хорошо. И все же было в этой репетиции что-то такое, что почти заставило Перегрина желать ссоры. Какого-нибудь спора. Он настоял на том, что леди Макбет должна использовать сексуальность, которую она жестоко отняла у самой себя. Мэгги согласилась. Дугал отреагировал. Он и в самом деле дрожал от ее прикосновений. Когда они прервались для обсуждения, она сразу переключилась и превратилась в профессиональную актрису, разбирающую детали работы. Он же переключался медленно, почти обиженно. Через несколько мгновений он тоже стал очень внимательным. Слишком уж внимательным — словно играл роль перед публикой; в каком-то смысле он будто хвастался перед Мэгги, как бы говоря: «Я играю для тебя».

Перегрин сказал себе, что у него разыгралось воображение. Все дело в этой пьесе, подумал он. Она как вулкан, в котором лава густеет и переливается через край. А потом пришла еще одна мысль: может быть, именно поэтому вокруг нее возникло столько суеверий?

— Есть вопросы? — спросил он их.

— Есть. О ее чувствах к Макбету, — сказала Мэгги. — Насколько я понимаю, с самого начала никаких чувств нет. Она просто использует свое тело в качестве стимула.

— Совершенно верно. Она включает его, словно кран с водой, и выключает, когда получает реакцию на свои действия. С самого начала она видит его слабость. Он хочет получить все и сразу.

— Да. С другой стороны, она посвящает себя злу. Она не бесчувственное создание, но она полностью закрывается от любых мыслей о раскаянии. Перед убийством она выпивает достаточно вина, чтобы довести дело до конца, и с удовлетворением отмечает, что оно придает ей храбрости, — сказала Мэгги.

— Она требует от себя слишком многого и расплачивается за это. После ужасного пиршества она почти сдается, — сказал Перегрин. — Макбет бессвязно говорит о других преступлениях. Она едва его слушает. Всегда будучи реалисткой, она говорит, что им нужен сон. Когда мы в следующий раз видим ее, она действительно спит и говорит такие вещи, которых не сказала бы бодрствуя. Она слишком сурово обходится сама с собой, и теперь ужас находит выход в ее снах.

— А что же ее муж все это время? — громко спросил Дугал. — Бога ради, она вообще о нем думает?

— Нам этого не говорят, но… нет. Полагаю, она какое-то время продолжает залатывать страшные дыры, которые появляются на его внешней личине, но она не притворяется, что любит его или даже испытывает к нему хоть какой-то интерес. Она не любит его и не сочувствует ему. Когда мы в следующий раз его видим, Дугал, он наполовину безумен.

— Вот спасибо!

— Ну, растерян. Но какие слова! Они просто льются из него потоком. Само отчаяние. «До слов последних в книге нашей жизни»[98]. Знаете, я всегда поражаюсь тому, что пьеса не становится скучной. Главный герой безнадежен с точки зрения героических образов. Волшебство творят его монологи, Дугал.

— Наверно, так и есть.

— Это правда, и ты это знаешь, — с готовностью сказала Мэгги. — Ты точно знаешь, что делаешь. Правда ведь, Перри?

— Конечно, знает, — сердечно сказал Перегрин.

Они стояли на сцене. В зале не было света, но оттуда донесся голос, сказавший:

— О да, можешь быть уверена, Мэгги: он знает, что делает.

И рассмеялся. Это был Мортен — Макдуф.

— Саймон! — воскликнула Мэгги. — Что ты там делаешь? Ты смотрел репетицию?

— Я только что пришел. Простите, что перебил вас, Перри. Мне нужно было зайти в администрацию по делу.

Дверь в задней части партера открылась, впустив продолговатый луч дневного света, и снова закрылась.

— А с ним что такое? — спросил Дугал, ни к кому не обращаясь.

— Бог его знает, — сказал Перегрин. — Не обращайте внимания.

— Ничего, — сказала Мэгги. — Он просто ведет себя глупо.

— Не очень-то глупо он выглядит, когда я вижу напротив его мрачное лицо с нахмуренным бровями и когда он размахивает своим мечом в нескольких дюймах от моего лица, — с нажимом сказал Дугал. — И если я правильно понял, что ты имеешь в виду, дорогая Мэгги, то делает он это совершенно напрасно. Я невинен как младенец. Хотя могу добавить, что не по собственному выбору.

— Я с ним поговорю.

— Осторожнее со словами, дорогая. Ты можешь его воспламенить.

— Мэгги, дорогая, — взмолился Перегрин, — успокой его, если сможешь. Мы репетируем английскую сцену на этой неделе, и мне очень хотелось бы, чтобы он был в нормальном состоянии.

— Сделаю что смогу. Он такой глупый, — сердито произнесла Мэгги. — А у меня столько дел.

Возможность представилась ей на следующий день. Она осталась в театре после работы над сценой с хождением во сне, пока Перегрин работал с Саймоном над английской сценой. Когда они закончили, и Мортен уже собирался уходить, она скрестила пальцы и остановила его.

— Саймон, отличное начало! Не хочешь пойти со мной и обсудить эту сцену? Выпьем чего-нибудь и немного поедим. Не отказывайся, пожалуйста.

Он был ошарашен. Он пристально посмотрел на нее, угрюмо пробормотал что-то, а потом сказал:

— Спасибо, с удовольствием.

— Хорошо. Надевай пальто, на улице холодно. Роль у тебя с собой? Тогда пошли. Перри, дорогой, доброй ночи.

— Доброй ночи, прекрасная леди.

Они вышли на улицу через служебную дверь. Услышав, как она захлопнулась, Перегрин перекрестился и сказал:

— Благослови ее господь.

Он погасил рабочее освещение, запер двери и с фонариком прошел к выходу через зрительный зал.

Они доехали до квартиры Мэгги на такси. Она позвонила, и дверь открыла пожилая дама.

— Нэнни, — сказала Мэгги, — сможешь накормить нас двоих ужином? Мы не спешим. У нас есть два часа.

— Суп и котлеты-гриль.

— Великолепно.

— Добрый вечер, мистер Мортен.

— Добрый вечер, Нэнни.

Они вошли внутрь, где ярко горел камин и стояли удобные кресла. Мэгги взяла у него пальто и повесила его в прихожей. Она приготовила ему довольно крепкий коктейль и усадила его в кресло.

— Нарушаю свои собственные правила, — сказала она, налив немного и себе. — Пока идут репетиции — никакого алкоголя, никаких вечеринок и никаких глупостей с приятными мужчинами. Но ты, конечно, и сам заметил.

— Разве?

— Конечно. Даже если предположить, что Дугал — чемпион мира по части секса (а я так не думаю), то было бы полной катастрофой увлечься им, когда мы играем шотландских горцев. Некоторые могли бы это сделать. Полагаю, даже большинство, но не эта леди. К счастью, у меня нет такого искушения.

— Мэгги.

— Нет.

— Честно?

— Конечно.

— Но он ведь не разделяет твоих взглядов?

— Я не знаю, что он чувствует по этому поводу. Ничего серьезного, — беспечно сказала Мэгги и добавила:

— Мой дорогой Сай, ты же видишь, какой он. Он ко всему относится очень легко.

— А вы… — он отпил из бокала, — обсуждали эту тему?

— Разумеется, нет. В этом не было необходимости.

— Ты с ним ужинала. В тот вечер, когда была репетиция.

— Я могу поужинать с мужчиной, не падая ему в руки, словно перезревшее яблоко.

— Ну а он?

— Саймон! Ты ведешь себя как ребенок. Он не пытался за мной приударить, а если бы и попытался, то я вполне в состоянии с этим справиться. Я ведь тебе говорила: я не завязываю отношений во время репетиций. Ты патологически ревнив на пустом месте. Совершенно на пустом.

— Мэгги, прости. Мне ужасно жаль. Прости меня, Мэгги, дорогая.

— Ладно. Но никаких спальных сцен. Говорю тебе, я чиста, как первый снег, когда репетирую роль. Честное слово.

— Я тебе верю. Конечно.

— Ну тогда перестань рыскать вокруг, словно небесное воинство, или как там оно называлось в сборнике церковных гимнов. «Господи, чего тут стесняться!», как говорила миссис Боффин[99].

— Ладно, — сказал он, и его лицо осветила красивая улыбка. — Нечего.

— И мы все прояснили?

— Да.

— Тогда выпей еще и расскажи мне, что ты думаешь о юном Малькольме.

— Юный Малькольм? Это трудный вопрос. Я думаю, у него все получится, но придется как следует поработать.

Они радостно и взволновано принялись обсуждать английскую сцену и занимались этим до самого ужина. Мэгги достала бутылку вина, суп был отличный, котлеты превосходные.

— Как хорошо, — сказала Мэгги, когда они поели.

— Идеально.

— Каким же ты был глупым, желая себе навредить, чтоб другим досадить, разве нет? Посидим полчаса у камина, а потом ты должен будешь уйти.

— Как скажешь.

— Да, я на этом настаиваю. Я собираюсь поработать над сценой с хождением во сне. Я хочу потренироваться говорить голосом лунатика. Мертвым, без модуляций, металлическим. Как думаешь, это произведет эффект?

— Да.

Она посмотрела на него и подумала: каким приятным и романтичным он кажется, и какая жалость, что он так по-глупому ревнив. Это было видно по его рту. Ничто не могло справиться с этой ревностью.

Когда он собрался уходить, она сказала:

— Спокойной ночи, дорогой. Ты ведь не станешь срываться на Дугале? Это было бы так глупо. Отыгрываться на нем совершенно не за что.

— Как скажешь.

Он держал ее за руки. Она быстро поцеловала его и отстранилась.

— Спокойной ночи, Саймон.

— Спокойной ночи.

Когда она закрыла за ним дверь и он остался один, он сказал:

— И все равно: к дьяволу Дугала Макдугала.

IV

Утром в понедельник перемены в атмосфере театра были еще заметнее. Она не была мрачной. Она была гнетущей и нервной. Похоже на приближение грозы, подумал Перегрин. Все будто замерло в душном ожидании.

Перегрин закончил расстановку мизансцен. К среде они прошли всю пьесу и сыграли ее целиком.

В поведении труппы тоже произошли заметные изменения. Как правило, актеры, закончив репетировать свою сцену, уходили с ощущением тревоги или освобождения. Они мысленно возвращались к своим диалогам, отмечали в них трудные места и в уме репетировали их заново, или ставили воображаемую галочку напротив удачных кусков. После этого они уходили за кулисы или с профессиональным интересом наблюдали за другими актерами, или читали газеты и книги — в соответствии со своим темпераментом и склонностями.

Этим утром все было иначе. Все без исключения актеры сидели вместе и наблюдали за происходящим с какой-то новой напряженностью. Словно каждый из них продолжал играть свою роль, и другой реальности для них не существовало. Даже в тех сценах, которые уже были размечены, но еще не проработаны, присутствовало нервное напряжение: правда выйдет наружу, и герои придут к назначенному им концу.

Сегодня труппа должна была впервые увидеть поединок. Вокруг Макдуфа образовалось нечто похожее на ореол темного ангела, шагающего сквозь битву в поисках Макбета. Он встречал людей в одежде Макбета и принимал их за него, но он должен был найти самого Макбета, и никого другого. Наконец Макдуф увидел его — вооруженного, в шлеме и маске, и закричал: «Стой, адский пес!»[100]

Макбет обернулся.

Ладони у Перегрина вспотели. Таны, стоявшие за кулисами, были ошеломлены. Сталь билась о сталь со звоном и визгом, когда лезвия мечей скользили друг по другу. Кроме этих звуков было слышно лишь тяжелое дыхание мужчин.

Макдуф взмахнул мечом и резко опустил его вниз. Макбет закрылся от удара щитом и, пошатнувшись, шагнул вперед.

Сидевшая в зрительном зале Нина вскрикнула.

Пока они оба переводили дух, прозвучала хвастливая фраза Макбета о том, что ему не может причинить вреда рожденный женщиной, и ответ Макдуфа о том, что он «до срока из чрева матери был вырван»[101]. Затем финальная часть поединка, когда Макдуф гонит его вглубь сцены и за кулисы. Прервавшийся за кулисами крик Макбета. Сцена на несколько секунд опустела. Затем послышались звуки труб и барабанов, на сцене появились Малькольм, старый Сивард и ликующие таны. Большая сцена. Старый Сивард говорит о смерти сына. Появляются Макдуф и Сейтон с головой Макбета на острие меча. «Проклятого тирана голова вот здесь, смотри»[102], кричит Макдуф.

Малькольма провозглашают королем Шотландии, пьеса заканчивается.

— Спасибо всем, — сказал Перегрин. — Большое всем спасибо.

Ответом ему были вздохи облегчения, на фоне которых ясно прозвучал дискант Уильяма Смита, сказавшего:

— Он понес заслуженное наказание, правда ведь, мисс Гэйторн?

V

Когда Перегрин сделал актерам замечания и исправил их ошибки, труппа осталась в театре еще ненадолго, словно им не хотелось разрывать соединившую их связь.

Дугал спросил:

— Доволен, Перри?

— Да. Очень доволен. Настолько доволен, что мне страшно.

— Не слишком мелодраматично?

— Было, наверное, три момента, когда меня посетили кое-какие сомнения. Тебя, Дугал, не было ни в одном из них, да я и сам не уверен в своих ощущениях. Не будет ли публика смеяться, когда вынесут голову на копье? Ее лицо видно всего несколько секунд. Сейтон находится на авансцене, и голова повернута к зрителям затылком.

— Конечно, это рискованно. Сейтон стал чем-то вроде Судьбы, так? Или альтер эго Макбета?

— Да, — благодарно сказал Перегрин. — Или его тенью. Кстати, Гастон делает голову.

— Хорошо. Мэгги, дорогая! — воскликнул Дугал, когда она присоединилась к ним. — Ты восхитительна. Дьявольски прекрасная и грозная. У меня нет слов. Спасибо тебе, спасибо!

Он принялся целовать ей руки и лицо, и казалось, не мог остановиться.

— Могу я вставить словечко? — сказал Саймон. Он стоял рядом с ними, мокрые волосы прилипли ко лбу, над верхней губой блестела полоска пота. Мэгги оттолкнула Дугала и схватила Саймона за шерстяную куртку.

— Сай! — сказала она и поцеловала его. — Ты играл потрясающе!

У них скоро закончатся эпитеты, подумал Перегрин, и мы все пойдем обедать.

Саймон посмотрел через голову Мэгги на Дугала.

— Кажется, я победил, — сказал он. — Или нет?

— Мы все победили; по крайней мере, я надеюсь, что победим через три недели. Слишком рано выражать такой восторг, — сказал Перегрин.

Мэгги сказала:

— Меня ждут в машине, и я опаздываю. — Она погладила Саймона по щеке и высвободилась. — Я не нужна тебе днем, Перри?

— Нет. Спасибо, красавица.

— Всем пока! — крикнула она и направилась к служебному выходу. Уильям Смит подбежал к двери первым и распахнул ее перед ней.

— Десять баллов за прекрасные манеры, Уильям, — сказала она.

Ее никто не ждал, она просто вызвала такси. Это их проучит, подумала она, называя шоферу свой адрес. А металлический голос творит настоящие чудеса, если правильно им пользоваться. Она настроила голосовые связки и заговорила.

— «Но все же, кто мог бы подумать, что в старике столько крови?»[103]

— Что такое, леди? — испуганно спросил шофер.

— Ничего, ничего. Я актриса. Повторяю роль.

— А, вы из этих. Что ж, всякие люди бывают, — ответил он.

— Это точно.

Росс, Леннокс, Ментит, Кетнес и Ангус должны были начать репетировать в три часа, так что у них было достаточно времени, чтобы плотно поесть в «Лебеде». Они шли по набережной Виктории в лучах солнца: четыре молодых человека и один — Росс — постарше. Они выделялись из толпы. Они шли красивой походкой, говорили свободно и четко, и громко смеялись. Лица у них были бледные и гладкие, как у тех, кто редко бывает на солнце. Когда между ними проходили другие пешеходы, они возвышали голос и без смущения продолжали беседу. Леннокс, когда не участвовал в разговоре, фальшиво напевал:

— Это не та пьеса, дорогой мой, — сказал Росс. — Это же из «Двенадцатой ночи».

— Чертовски странный выбор для комедии.

— Да, странно, правда?

Леннокс сказал:

— Кому-нибудь из вас эта пьеса кажется… не знаю… гнетущей? Ее словно слишком много, и мы никуда не можем от нее деться. Как вам кажется?

— Я согласен, — признался Росс. — Я уже играл в ней раньше, ту же роль. Она словно навязчиво преследует тебя, правда?

— Ну так ведь она о чем? — рассудительно сказал Ментит. — Пять убийств. Три ведьмы. Злодейка-жена. Муж-убийца. Призрак. И смерть главного героя, после которой его отрубленную голову насаживают на острие меча. Слишком много всего, чтобы просто стряхнуть с себя и пойти дальше, не так ли?

— Мелодрама в чистом виде, — сказал Ангус. — Просто написал ее человек, который отлично умел пользоваться словами.

— Да еще как умел! — сказал Леннокс. — Нет. Это не совсем объясняет то, что я имел в виду. У нас ведь не возникает этого ощущения от других трагедий. От «Гамлета», например, или «Антония и Клеопатры».

— Может быть, в этом причина всех этих суеверий.

— Интересно, — сказал Росс. — Может быть, так и есть. Они ведь все говорят об одном и том же: не называй его имени; не цитируй из пьесы; не называй ее заглавия. Поберегись.

Они свернули в узкую боковую улочку.

— Я вам вот что скажу, — произнес Кетнес. — Готов поспорить с кем угодно, что Перри — единственный человек из всех нас, кто действительно не верит ни одному слову из всех этих суеверий. Я имею в виду, вообще не верит. Он ничего не предпринимает, но это только для того, чтобы не мешать нам.

— Звучит чертовски самоуверенно, молодой человек, но откуда тебе это знать? — спросил Ментит.

— Это видно, — высокомерно ответил Кетнес.

— Нет, не видно. Ты просто обманываешь себя, думая, что это так.

— Ой, замолчи.

— Ладно, ладно. Смотрите, вон Рэнги. А что он обо всем этом думает?

— Спроси его.

— Привет, Рэнги!

Тот обернулся, махнул рукой в сторону «Лебедя» и указал на себя.

— Мы тоже, — крикнул Ангус. — Пошли вместе.

Они догнали Рэнги и все вместе вошли в бар.

— Смотрите, есть столик на шестерых. Пошли.

Они расселись за столом.

— Я закажу пиво, — предложил Росс. — Все будут?

— Я нет, — сказал Рэнги.

— Да? А почему?

— Потому что без него мне лучше. Томатный сок. Двойную порцию, и ничего крепкого к нему.

Ментит сказал:

— И мне то же самое.

— Два двойных томатных и четыре пива, — повторил Росс и пошел к стойке.

— Рэнги, — сказал Леннокс, — мы тут поспорили.

— О чем?

Леннокс посмотрел на своих приятелей.

— Не могу сказать точно. О пьесе.

— И?

Ментит сказал:

— Мы пытались понять ее власть над людьми. При поверхностном взгляде кажется, что это лишь то, что может сделать волшебная рука поэта из набора мелодраматических событий. Но это не объясняет ту атмосферу, которую она вокруг себя создает. Или объясняет?

— Предположим… — начал Кетнес. — Ты ведь не против, Рэнги?

— Я понятия не имею, о чем ты собираешься спрашивать, но я не против.

— Ну, предположим, что мы выступили бы с этой постановкой в вашем… как это называется?…

— В мараи?[105]

— Да. Как бы вы отреагировали?

— На приглашение или на спектакль?