Фотофиниш. Свет гаснет Марш Найо

— Пятнадцать минут. Пятнадцать минут, пожалуйста, — произнес он.

— Спасибо, Нэнни, — сказала Мэгги. — Отлично.

Она поцеловала потрепанный комок меха с кошачьей головой.

— Будь здорова, Томасина, — сказала она и поставила игрушку к зеркалу.

Стук в дверь.

— Можно войти?

— Дугал! Да.

Он вошел и положил на туалетный столик бархатную коробочку.

— Это принадлежало моей бабушке, — сказал он. — Она была горной шотландкой. Благослови тебя бог.

Он поцеловал ей руку и перекрестил ее.

— Спасибо тебе, дорогой. Спасибо.

Но он уже ушел.

Она открыла коробочку. В ней лежала брошь — переплетенные золотые листья с цветком чертополоха из полудрагоценных камней.

— Это к добру, я уверена, — сказала она. — Я прикреплю ее к меху на накидке. Нэнни, помоги, пожалуйста.

Через минуту она была полностью одета и готова.

Три ведьмы стояли вместе перед зеркалом, Рэнги в середине. У него было лицо черепа, но на темном лице блестели веки. На шее висел льняной шнурок с нефритовым тики[122]. Блонди была загримирована под ярко накрашенную уродину с красными пятнами на щеках и огромным алым ртом. У Венди была борода. Руки у всех были похожи на клешни.

— Если я продолжу на себя смотреть, то сам испугаюсь, — сказал Рэнги.

— Пятнадцать минут. Пятнадцать минут, пожалуйста.

Гастон Сирс одевался в одиночестве. Его общество доставило бы другим актерам большое неудобство: он все время пел, бормотал что-то, произносил отрывки древних поэм и постоянно выходил в туалет. Поэтому он занял крошечную гримерную, которая больше никому не понравилась, но ему, кажется, приглянулась.

Когда Перегрин заглянул к нему, он нашел его в веселом расположении духа.

— Поздравляю вас, мой дорогой, — воскликнул он. — Вы, несомненно, додумались до правильной интерпретации таинственного Сейтона.

Перегрин пожал ему руку.

— Мне нельзя желать вам удачи, — сказал он.

— А почему нет, мой чувствительный мальчик? Мы желаем друг другу удачи. A la bonne heure[123].

Перегрин поспешил в гримерную Нины Гэйторн.

Ее туалетный столик был завален совершенно несовместимыми друг с другом предметами, каждый из которых она, должно быть ласково целовала. На почетном месте стоял гипсовый Генезий, святой покровитель актеров. Рядом лежали предметы, призванные защищать от колдовства, и руны. Гримерную с Ниной делила актриса, игравшая придворную даму, и ей очень не повезло с соседкой. Мало того, что Нина заняла три четверти рабочей поверхности разными защитными амулетами; большую часть времени она еще бормотала предохраняющие от зла заговоры и молитвы. Занималась она этим украдкой, одним глазом испуганно следя за дверью. Каждый раз, когда в дверь кто-то стучал, она вскакивала и набрасывала на свою священную коллекцию полотенце. Затем она вставала спиной к столику, небрежно опершись на него руками, и принималась неубедительно смеяться.

Макдуф и Банко занимали комнату по соседству с сэром Дугалом и вели себя спокойно и по-деловому. Саймон Мортен был погружен в себя, напряжен и молчалив. Придя в театр, он сначала сделал пятнадцатиминутную разминку, потом принял душ и занялся гримом. Брюс Баррабелл пару раз попытался пошутить, но, не получив ответа, умолк. Им помогала их костюмерша.

Баррабелл начал было насвистывать, потом вспомнил, что это считается дурной приметой, резко остановился и сказал:

— Черт.

— Вон, — сказал Саймон.

— Я и не знал, что ты тоже один из верующих.

— Давай, выходи.

Брюс вышел и закрыл дверь. За дверью он повернулся вокруг себя три раза и постучал.

— Да?

— Покорно прошу прощения. Можно мне вернуться? Пожалуйста.

— Входи.

— Пятнадцать минут. Пятнадцать минут, пожалуйста.

Уильям Смит одевался вместе с Дунканом и его сыновьями. Он был совершенно спокоен и очень бледен. Малькольм, приятный молодой человек, помог ему загримироваться. Дункан, которому помогала костюмерша, величественно наблюдал за ними.

— Премьеры, — простонал он. — Как я их ненавижу.

Его взгляд задержался на Уильяме.

— Это ведь твоя первая премьера, парень?

— Были еще школьные пьесы, сэр, — нервно ответил Уильям.

— Школьные пьесы? Ну-ну, — глубокомысленно сказал он. — Что ж.

Он вернулся к потрепанным листам со своей ролью, которые были прислонены к зеркалу, и забормотал:

— «И раны и слова тебе пристали».

— Я буду рядом, отец, спиной к зрителям. Я дам тебе слова, если понадобится. Не волнуйся.

— Да, мой мальчик, сделай это, пожалуйста. Нет, я не буду волноваться. Но я не представляю, почему я напрочь забыл слова вчера. Ну да ладно.

Привычным жестом он поправил мантию и повернулся.

— Сзади все хорошо? — спросил он.

— Прекрасно, — уверил его сын.

— Хорошо. Хорошо.

— Пятнадцать минут, пожалуйста.

Раздался стук в дверь, и вошел Перегрин.

— Публика прекрасная, — сказал он. — Зал бурлит. Уильям, — он погладил мальчика по голове, — ты будешь помнить сегодняшний вечер на протяжении всех грядущих спектаклей. Ты играешь очень точно. Ничего не меняй, хорошо?

— Хорошо, сэр.

— Вот и молодец. — Перегрин повернулся к Дункану. — Мой дорогой, вы выглядите великолепно. И мальчики тоже. Малькольм, тебе придется долго ждать своей большой сцены. Я могу тебя только похвалить.

Ведьмы стояли тесной группкой. Вид, который они собой являли, внушал ужас. Они хором сказали «Спасибо» и продолжали стоять близко друг к другу, пристально глядя на него.

— Вы справитесь, — сказал Перри.

Он продолжал обход гримерных. Нелегко было найти подходящие слова для всех. Некоторые терпеть не могли, когда им многословно желали удачи. Они любили, чтобы им шутливо желали ни пуха ни пера. Другим нравилось крепкое пожатие локтя и уверенный кивок. Дам нужно было целовать — либо руки, либо воздушные поцелуи из-за грима. Он обходил актеров, а у него самого в это время сосало под ложечкой, рот и горло как будто ободрали наждачной бумагой, а голос был словно не его собственный.

Мэгги сказала:

— Сегодня твой вечер, Перри, дорогой. Полностью твой. Спасибо тебе. — И она поцеловала его.

Сэр Дугал пожал ему обе руки.

— «Спасите нас, о неба серафимы!»[124] — сказал он.

— Аминь, — ответил Перри, приветствуя цитату из «Гамлета».

Саймон, величественно-мрачный и излучающий горячую энергию, тоже пожал ему обе руки.

— Спасибо, — сказал он. — У меня плохо получается говорить в таких случаях; моя благодарность и благословения.

— А где Банко?

— Вышел. В туалет, наверное.

— Передайте ему мой привет, — с облегчением сказал Перри.

Дальше, дальше. Нина, стоящая спиной к гримировальному столику и хохочущая как безумная. Сильный запах чеснока.

Шотландские лорды — нервничающие и очень вежливые. Статисты — в восторге от того, что он к ним зашел.

Всё. Теперь его ждет фойе и помощник Уинти Морриса.

— Так, — сказал он. — Мы всех заводим в зал. С этим трудновато. Нашлись охотники поглазеть на королевскую семью, которые были полны решимости оставаться в фойе, но мы их всех загнали внутрь. Уинти разодет как не знаю кто, он стоит у входа. В зале полно представителей службы безопасности и все такое. Из дворца позвонили и сообщили, что они выехали.

— Ну что, начали?

— Начали.

— Начинающие, пожалуйста. Начинающие, — прозвучало в гримерных.

Из-за кулис появились ведьмы, поднялись на сцену, взобрались на платформу и собрались вокруг виселицы. Дункан с сыновьями и лордами стояли за кулисами, ожидая окончания короткой первой сцены.

Бесконечный промежуток длиной в пять минут. Затем воздух наполнился великолепным медным звуком фанфар, за которым послышался звук тысяч людей, поднимающихся с кресел. Теперь национальный гимн. А теперь все расселись по местам. Повелительный последний звонок. Голос помощника режиссера.

— Приготовиться. Свет в зале. Гром. Поднять занавес.

Перегрин принялся расхаживать туда-сюда и слушать.

IV

После четвертой сцены он понял: все идет хорошо. Они играют с полной отдачей, подумал он, и пробрался в ложу с левой стороны от сцены. Уинти сжал в темноте его руку и сказал:

— Пьеса будет идти месяцами. Это успех!

— Слава Богу.

Он был прав. Им всем оставался всего один шаг до вершины, и сейчас они его сделали. Ах вы мои дорогие, думал он, внезапно испытывая любовь к ним всем. Ах вы мои сокровища. Благослови вас бог.

Остаток вечера прошел за пределами реальности. Посещение королевской ложи, королевский визит за кулисы. Зал, аплодирующий стоя. Все было сверх меры, словно многократно умноженная сказка про Золушку.

Он не пошел не вечеринку после премьеры. Он никогда на них не ходил. За кулисы пришла Эмили, обняла его, расплакалась и сказала:

— О да, дорогой. Да. Да!

Вокруг него с аплодисментами и одобрительными возгласами собрались актеры. И наконец за кулисы, как это ни поразительно, пришел критик, чье мнение он особенно ценил; критик сказал, что нарушает свое железное правило, но это, несомненно, лучший Макбет со времен Оливье[125] и лучшая леди Макбет на его памяти, и что теперь ему надо бежать.

— Надо выбираться отсюда, — сказал Перегрин. — Я хочу есть.

— Куда пойдем?

— В «Парик и Поросенок», до него совсем близко, и они останутся открытыми, пока не придут вечерние газеты. Управляющий оставит их там для меня.

— Тогда пошли.

Они пробрались через кричащую толпу посетителей и вышли через служебный вход. Все аллеи вокруг театра были заполнены людьми, ждущими появления актеров. Никто не узнал режиссера. Они свернули на парковку, выбрались на дорогу и поехали вперед.

На углу главной улицы стояли две фигуры: худая и элегантная женщина и маленький мальчик.

— Это Уильям и его мама, — сказала Эмили.

— Я хочу поговорить с ним.

Он подъехал к тротуару рядом с ними. Эмили опустила стекло.

— Здравствуйте, миссис Смит. Здравствуй, Уильям. Вы ждете автобуса?

— Надеюсь, что да, — сказала миссис Смит.

— Ничего подобного, — сказал Перегрин. — В день премьеры доставить вас домой — это забота администрации, — соврал он. — Разве вы не знали? О, нам везет: вот и такси.

Эмили помахала водителю.

— Уильям, — позвал Перегрин. Уильям подбежал к его окну, и Перегрин вышел из машины. — Ты ведь позаботишься о маме? Вот, держи. — Он сунул ему в руку банкноту.

— Ты очень профессионально выступил сегодня. Удачи!

Такси подъехало к тротуару.

— Садитесь оба, — он дал водителю адрес.

— Да, но… Я… — сказала миссис Смит.

— Ничего подобного. — Он запихнул их обоих в такси и захлопнул дверцу. — Доброй ночи!

Такси уехало.

— Уф! Все получилось очень быстро, — сказала Эмили.

— Если бы у нее было время обрести второе дыхание, она бы отказалась. Поехали, милая. Ты не представляешь, как я голоден.

«Парик и Поросенок» был полон. Метрдотель провел их к зарезервированному столику.

— Великолепное представление, сэр, — сказал он. — Все так говорят. Мои поздравления.

— Спасибо. Бутылку вашего лучшего шампанского, Марчелло.

— Оно уже ждет вас, — просиял Марчелло и величественно махнул в сторону ведерка на их столике.

— В самом деле? Благодарю вас.

— Успех влечет за собой успех, — сказал Перегрин, когда метрдотель ушел. Он посмотрел на взволнованное лицо Эмили. — Прости, — нежно сказал он, — в такие вечера не стоит думать о будущем или о прошлом. Я уж начал было представлять себе, каково было бы, если бы мы провалились.

— Не надо. Я понимаю, о чем ты, но не надо. Не гаси звезды.

— На наших небесах сегодня не будет экономии, — сказал он и протянул ей руку. — Договорились?

— Договорились. Это все потому, что ты голоден.

— Может, ты и права.

Час спустя он сказал, что она была совершенно права. Они оба выпили коньяку, чтобы доказать это, и принялись обсуждать пьесу.

— Гастон, может, и чокнутый, — сказал Перегрин, — но он был весьма хорош сегодня; что скажешь?

— Ты совершенно прав. Он словно сама смерть, сидящая во главе своего пиршественного стола. Не слишком ли далеко вы с ним зашли?

— Ни в коем случае.

— Хорошо. Уинти говорит, что пьеса будет идти столько, сколько Дугал и Мэгги смогут играть.

— Да, это вопрос темперамента.

— Наверное. Для Мэгги уж точно. Она спокойна как скала и совершенно непоколебима. Удивил меня Дугал. Я ожидала от него хорошего, даже душераздирающего представления, но не настолько пугающего. Я все время думала: надо умело его загримировать, чтобы зрители видели, как разрушается его личность. Но, клянусь, он так убедительно сыграл этот распад, словно он в самом деле одержим, он и правда стал игрушкой в руках дьявола. Я даже начала думать, хорошо ли это, или это может вызвать неловкость — словно он отбросил свою собственную идентичность, и мы столкнулись с его неприкрытым личным крахом. А это было бы ужасно и неправильно. Но нет. Этого не случилось. Он подошел к самому краю в последней сцене, но он по-прежнему Макбет. Благодаря Гастону он сражается как одержимый, но всегда с полным самоконтролем. И так злобно! Для Макдуфа этот поединок — словно уничтожение какого-то ужаса, что ждал его под камнем.

— А что ты думаешь о его игре вообще?

— Если бы я могла к чему-то придраться, я бы это сделала. Но нет, он играет великолепно. Прямолинейный мститель. И я думаю, что в английской сцене он сыграл чудесно. Прости, — сказала Эмили, — я хотела бы найти что-нибудь неправильное и фальшивое, что-нибудь нуждающееся в переделке, но не могу. Твоя задача теперь — удержать их всех на этом уровне.

Они продолжали беседовать. Вскоре к ним подошел их официант с кипой воскресных газет. Сердце у Перегрина внезапно сильно забилось. Он взял верхнюю газету и пролистал до страницы с заголовком «НАКОНЕЦ-ТО! БЕЗУПРЕЧНЫЙ МАКБЕТ». И прочел две восторженные колонки о пьесе.

Эмили увидела, как раскрытая газета дрожит у него в руках. Она просмотрела остальные, разворачивая их на страницах с театральной критикой.

— Это просто невероятно, — сказала она.

Он издал странный звук, соглашаясь с ней. Она подтолкнула к нему стопку газет.

— Они все пишут одно и то же, не считая разницы в стиле.

— Надо ехать домой. Мы одни засиделись. Бедный Марчелло!

Он опустил газету и сложил ее. Эмили увидела, что глаза у него красные.

— Не могу прийти в себя, — сказал он. — Это уже слишком.

Он сделал знак официанту, чтобы им принесли счет. Он оставил огромные чаевые, и их с поклонами проводили до двери.

По набережной ездили уборочные машины, поливая ее огромными веерами воды. На востоке на фоне светлеющего неба виднелись силуэты домов. Лондон просыпался.

Они доехали до дома и отправились спать глубоким сном.

Первым из актеров воскресным утром проснулся Уильям Смит. Он посмотрел на часы, натянул одежду, быстро умылся и вышел из дома через переднюю дверь. Каждое воскресенье в конце их маленькой улочки, на лестнице, ведущей к главной дороге, раскладывал свой товар продавец газет. Он доверял клиентам: оплату полагалось класть в жестянку и при необходимости брать оттуда сдачу. Сам он приглядывал за ними из кафе на углу.

Уильям взял с собой нужную сумму. Он помнил, как мистер Барнс говорил, что значение имеют лишь «качественные» газеты. Он купил самую дорогую и принялся просматривать заголовки.

«НАКОНЕЦ-ТО! БЕЗУПРЕЧНЫЙ МАКБЕТ»

Уильям читал статью, пока возвращался к дому. Она была великолепна. В конце было написано: «С тем же вниманием и любовью режиссер подошел и к самым маленьким ролям. Здесь мы должны похвалить господина Уильяма Смита, которому удалось полностью избежать феномена вундеркинда».

Уильям помчался наверх, крича:

— Мам! Ты проснулась? Мам! А что такое феномен вундеркинда? Я его избежал!

К полудню все они прочли заметки в газетах, а к вечеру большинство из актеров созвонились друг с другом; все были в восторге, но при этом ощущали какой-то упадок и пустоту. Им оставалось лишь говорить друг другу: «Теперь мы должны сохранить этот уровень, верно?»

Баррабелл отправился на собрание «Красного Братства». Его попросили отчитаться о выполнении полученных заданий. Он сказал, что актеры были слишком заняты, чтобы прислушиваться к новым идеям, но теперь, когда ясно, что пьеса будет идти долго, он планирует перейти ко второй стадии и надеется, что на следующем собрании ему будет что сообщить. Это был тот случай, когда поспешать нужно не торопясь. Он сказал, что все они по уши погрязли в глупых суевериях, которыми окружена эта пьеса. Он подумывал, нельзя ли извлечь какую-то пользу из этого обстоятельства, но оказалось, что это не ведет ни к чему, кроме крайне высокого уровня эмоциональной чувствительности. Правильным было бы энергично взяться за искоренение этих глупостей. Шекспир, сказал он, был очень путаным писателем. Его буржуазное происхождение исказило его мыслительные процессы.

Мэгги весь день лежала в кровати, а на звонки отвечала Нэнни.

Сэр Дугал пообедал в клубе и насладился поздравлениями, стараясь не демонстрировать слишком явно свое удовлетворение.

Саймон Мортен позвонил Мэгги и попал на Нэнни.

Король Дункан провел день, вырезая статьи из газет и наклеивая их в четвертый по счету альбом.

Нина Гэйторн достала свои амулеты и средства от несчастий и перецеловала их все. Это заняло довольно долгое время, так как она сбилась со счета, и ей пришлось начинать все сначала.

Малькольм и Дональбайн безо всякого чувства вины напились.

Лорды, у которых был текст, и ведьмы поужинали у Росса и его жены, принеся с собой спиртное; за ужином говорили о театре.

Лекарю и придворной даме позвонили их друзья, что растрогало и взволновало их обоих.

Лорды без текста разошлись в разных неизвестных направлениях.

А Гастон? Он удалился в свой мрачный дом в Даличе и написал несколько негодующих писем в те газеты, которые назвали использованное в поединке оружие «мечами» или «клейморами», вместо того чтобы употребить слово «клейдеамор».

Эмили отвечала на телефонные звонки и, пользуясь системой, которую они с Перегрином довели до совершенства, либо звала его к телефону, либо говорила, что он вышел, но будет очень рад узнать, что ему звонили.

Так прошло воскресенье. Утром в понедельник все взяли себя в руки и отправились в театр, где их ждало второе выступление и долгий период представлений.

Часть вторая. Выход на поклон

Глава 6. Катастрофа

Пьеса шла уже месяц, собирая полные залы. Перегрин больше не приходил на каждый спектакль, но в эту субботу он собирался привести на представление двух старших сыновей. Глупые розыгрыши прекратились, актеры успокоились, и представления шли с большим успехом. Мальчики приехали домой на каникулы. Перегрин встретился с администрацией театра, чтобы решить, как долго продлится сезон, нужно ли ради блага актеров сменить постановку через полгода, и если нужно, то на какую именно пьесу.

— Нам незачем об этом беспокоиться, если мы решим устроить сезон Шекспира: скажем, «Двенадцатая ночь» или «Мера за меру» вместе с «Макбетом», — сказал Перегрин. — Просто будем иметь это в виду. Никогда ведь не знаешь, что может случиться.

С ним согласились, и на этом обсуждение закончилось.

День без всякой на то причины выдался очень утомительным, с сырой и теплой погодой. Небо было покрыто облаками, в неподвижном воздухе раздавались дальние раскаты грома.

— Слева, — сказал Гастон, готовясь руководить утренним поединком. — Во времена древних римлян гром слева означал беду. Ссора между богами.

— Слышали бы вас римские боги, — грубо сказал Дугал. — Они бы из колесниц попадали.

— Давайте поторопимся, — сказал Саймон. — Не забудьте, что у нас сегодня дневное представление.

Они приготовились и принялись сражаться.

— Вы затягиваете! Затягиваете! — закричал Гастон. — Стоп. Это хуже, чем вообще ничего не делать. Начнем сначала.

— Сжальтесь, Гастон. Сегодня убийственный день для таких прыжков, — сказал Саймон.

— Я безжалостен. Давайте. Начали. В темпе. И раз, и два…

Они закончили поединок и пошли в душ, потные и недовольные.

Перегрин собирался привести на вечерний спектакль своих старших сыновей — девяти и пятнадцати лет. Ричард должен был пойти с Эмили на фарс: они посчитали, что для «Макбета» он еще слишком мал.

— Пьеса кровавая? — удрученно спросил Ричард.

— Очень, — твердо ответил Перегрин.

— Исключительно кровавая?

— Да.

— Я бы такое посмотрел. А она долго будет идти?

— Да.

— Может быть, я успею до нее дорасти.

— Может быть, успеешь.

Эмили вызвала такси, и они с Ричардом уехали, радостные и взволнованные. Перегрин и два старших сына поехали в театр на машине. Класс Криспина как раз проходил «Макбета» в школе, и он задавал Перегрину множество вопросов, которые тот считал необходимыми и на которые отвечал со всем старанием.

— Старый Перки говорит, что человек должен испытывать в конце чувство огромного облегчения. Когда Макдуф поднимает на пику голову Макбета, а молодой Малькольм становится королем.

— Надеюсь, и ты это почувствуешь.

— А осветитель должен выдерживать точную паузу между репликой и действием? — спросил Робин, который в этот период мечтал стать инженером-электриком.

— Да.

— А сколько она длится?

— Не помню. Думаю, примерно секунду.

— Ничего себе!

В фойе было полно народа и была вывешена табличка о том, что все билеты проданы.

— У нас ложа, — сказал Перегрин. — Пойдемте. Вверх по лестнице.

— Супер, — сказали мальчики.

Билетер, стоявший у входа в ложи, поздоровался с ним и улыбнулся мальчикам. Он качнул головой, и Перегрин с мальчиками покинули очередь, проскользнули вслед за ним и прошли в центральную ложу. Перегрин купил каждому программку. Продававшая их девушка тоже им улыбнулась. Зал был почти полон. Высокий мужчина прошел по центральному проходу и направился к креслу в партере. Он посмотрел вверх, увидел Перегрина и помахал ему программкой. Перегрин помахал в ответ.

— Кому ты машешь, пап?

— Видишь того высокого мужчину, который садится в третьем ряду?

— Да. Выглядит супер, — сказал Криспин. — Кто это?

— Старший суперинтендант Аллейн. Из отдела уголовного розыска. Он был у нас на премьере.

— А зачем он пришел опять? — спросил Робин.

Страницы: «« « ... 2223242526272829 » »»