Фотофиниш. Свет гаснет Марш Найо

— Нет, — ответил его отец. — Искушение велико, но, думаю, не будем.

— Почему искушение велико?

— Я считаю, что Гастон будет очень интересно смотреться в роли Макбета.

— Правда?

— Но это очень рискованно.

— А!

Зазвонил телефон.

— Я отвечу, мама. Можно? — спросил Робин.

— Только если будешь говорить вежливо.

— Конечно.

Он выбежал из комнаты, оставив дверь открытой. Все ждали, что он скажет.

— Алло! — произнес высокий голос. — Это дом мистера Перегрина Джея. Да… Если вы не против минутку подождать, я узнаю, может ли он с вами поговорить. Не вешайте трубку, пожалуйста. Спасибо.

Он прибежал обратно.

— Это мистер Гастон Сирс, пап, — сказал он. — И голос у него страшно важный.

— Я поговорю с ним, — сказал Перегрин и пошел к телефону, закрыв за собой дверь.

Младшие мальчики занялись поездом, а Эмили и Криспин ждали. Вид у вернувшегося Перегрина был встревоженный.

— Гастону пришла в голову та же мысль, что и нам, — сказал он. — Он считает, что если бы мы все же решили продолжать играть «Макбета», то он был бы хорош в главной роли, но ему пришлось бы отказаться от нее из деликатности. Он сказал, что принять такое предложение было бы бестактно. Он знает, что все считают его бессердечным, но он не такой. Он решил, что ему следует сразу сказать нам о своем решении.

— Он… О боже, он решил, что его назначение на главную роль — это нечто само собой разумеющееся?

— Да. И был совершенно прав. Мы бы его выбрали.

— Что ты ему сказал?

— Что мы по многим причинам почти решили так и поступить, и я бы на это согласился, если бы не было множества других причин. Я считаю, что он хорошо сыграл бы эту роль, и администрация со мной согласна. С оговорками, о которых я не упомянул.

— И как он это воспринял?

— Он важным голосом сказал: «Так тому и быть» — и повесил трубку. Бедняга, он и в самом деле был бы хорош в роли Макбета, но это не помешало бы ему быть ужасным занудой.

— Уверена, что ты прав, Перри.

— Ту-туу, — прогудел Уильям, — освободите путь, полночный экспресс идет!

Эмили взглянула на него, потом на Перегрина, который в ответ поднял вверх большой палец.

— И очень даже, — сказал он.

— Правда? Ну и ну!

— По вагонам! По вагонам! — сказал Робин. — Займите свои места, пожалуйста.

Он оглушительно дунул в оловянный свисток. Уильям позвонил в маленький станционный колокол и нажал кнопку. Игрушечный поезд засиял огнями и отъехал от станции.

— Теперь я поведу поезд, пока мы не доберемся до Кру, — сказал Робин. Они с Уильямом поменялись местами, и поезд пошел быстрее. Уильям ответил на звонок игрушечного телефона.

— Полночный экспресс. Срочный вызов. Да? — он тяжело задышал и свистнул. — Говорит Гастон Сирс, — тяжело дыша, сказал он. — Остановите поезд в Кру. Он пострадал, а ему нужно быть в театре к семи часам.

— Подъезжаем к Кру. Освободите путь.

Уильям взял белый фургон с красным крестом и поставил его на боковой путь.

— Готовы принять мистера Сирса, — сказал он.

— Где Сирс?

Уильям вытряхнул из коробки солдатиков: армия, флот, горные шотландцы и крестоносцы. Он торжествующе вскрикнул и показал потрепанного крестоносца с огромным мечом, в шлеме с забралом и черном плаще.

— Смотри! Идеально! — вскричал он. — Во всех деталях!

— Ура! Клади его в машину.

Игра продолжилась, следуя абсурдной логике детской фантазии, сюжет несколько раз менялся, но поезд все же прибыл на Юстонский вокзал, Гастона Сирса пересадили в старенькую машину, он заявил, что у него открылось второе дыхание и был доставлен в театр «Дельфин». Игра закончилась.

— Весело было, правда? — сказал Робин.

— Да, — согласился его отец. — А почему вы везли Гастона Сирса?

— А почему нет? — ответил Робин, пожав плечами. Игра его больше не интересовала.

— Потому что он тяжело дышал, но старался этого не показывать? — предположил Уильям. — Это астма, но он притворяется, что нет — теперь, когда он снова актер.

— Понятно, — солгал Перегрин. — Покажи-ка его мне. Игрушечного Сирса.

Уильям вынул из машинки потертую фигурку. Удар, полученный в какой-то из прошлых битв, лишил воина креста на плаще. Меч, погнутый, но не сломанный, он поднимал двумя руками в перчатках над головой в капюшоне. Фигурка была полностью черной и, несмотря на потрепанный вид, выглядела вполне грозно.

— Спасибо, — сказал Перегрин и положил крестоносца в карман.

— Вы закончили с поездом? — спросила Эмили.

— Может, он нам еще понадобится попозже, — быстро ответил Робин.

— Не думаю. Через четверть часа по телевизору начинается твой любимый сериал, а потом мы будем пить чай.

— Ну мамочка!

Поезд аккуратно убрали на место, солдатиков кучей ссыпали обратно в коробку — всех, кроме мистера Сирса, который по-прежнему лежал в кармане у Перегрина. Перегрин взглянул на часы и собрался уходить.

— Мне пора, — сказал он. — Не знаю, когда я вернусь, милая. Криспин говорит, что он проводит меня и вернется домой пешком, так что поручаю тебе доставить Уильяма домой, ладно? До свидания, Уильям. Приходи к нам еще, мы будем очень рады.

— Спасибо, сэр, — сказал Уильям, пожимая ему руку. — Сегодня был прекрасный день. Самый лучший.

— Отлично. Криспин, ты готов?

— Иду.

Входная дверь за ними захлопнулась, и они сбежали по ступенькам к машине.

— Пап, — сказал Криспин, — эта книга, которую мы купили вчера вечером. Про «Макбета».

— Да?

— Она очень хорошая. Там очень много рассказывается про суеверия. Если ты не против, то я хотел бы спросить тебя, полностью ли ты отметаешь этот аспект пьесы.

— Я думаю, — очень осторожно ответил Перегрин, — что люди, поступающие подобным образом, ставят телегу впереди лошади. Назови пьесу «приносящей несчастья» и начни воспринимать так каждую неудачу, которая случается на репетиции, на сцене, в гримерной или в кабинете, и все тут же скажут: «Ну вот вам! Несчастливая пьеса». Если то же самое происходит с другими пьесами, никто не принимает их в расчет и ничего о них не говорит. Возможно, до тех пор, пока с пьесой не происходит намного больше неудач, чем с другими постановками, идущими в то же самое время, и кто-нибудь вроде бедной старой получокнутой Нины не скажет: «Знаете, эта пьеса приносит несчастья», и вот уже на пьесу навсегда навешен ярлык.

— Да, это я понимаю. Но в этом конкретном случае… Я про эти головы — это уж слишком, нет?

— Ну вот и ты туда же! Телега впереди лошади. Возможно, все это было сделано, чтобы заставить нас поверить в историю про то, что «Макбет» приносит несчастья.

— Конечно, я понимаю, что ты имеешь в виду. Но ты ведь не можешь сказать, что это применимо к финальной трагедии. Никто в здравом уме не станет отрубать голову ни в чем не повинному актеру — а ведь случилось именно это, пап — только для того, чтобы подкрепить теорию о «невезучести» пьесы.

— Конечно, нет. Нет. А единственный человек, которого можно было бы назвать чокнутым, не считая Нины, — это старик Гастон, который болтал с королем, Уильямом, Ниной и несколькими другими актерами в тот момент, когда было совершено убийство.

Они долго молчали.

— Понятно, — наконец сказал Криспин.

— Я не хочу, чтобы ты…

— Ввязывался в это?

— Да.

— Я не буду. Но я не могу не задаваться вопросами, — сказал Криспин. — Учитывая, что ты мой папа, и читая эту книгу. Разве не так?

— Наверное, так.

— Вы будете продолжать играть «Макбета»?

— Не думаю. Вероятно, мы снова поставим мою пьесу.

— «Перчатку»?

— Да.

— Вот это будет здорово. С Уильямом, конечно?

— Читает он очень многообещающе.

Они пересекли мост Блэкфрайерс, повернули налево и еще раз налево на Уорфингерс Лейн. Перед ними ехали три машины.

— Машина Уинти и двоих человек из правления, — заметил Перегрин. — Как обычно, я не знаю, когда вернусь домой. Пока, дружок.

— Пока, пап.

Перегрин посмотрел, как сын шагает по Уорфингерс Лейн, и через служебную дверь вошел в театр.

Большинство актеров стояли группами по три-четыре человека. Отмытая сцена выглядела как обычно. Интересно, какое у нее будущее, подумал он. Скелет на виселице раскачивался от сквозняка. С Перегрином поздоровались Боб Мастерс, Чарли и многие актеры. Все собрались вокруг него. Он сразу сказал:

— Новостей нет, но думаю, они скоро появятся. Эксперты собираются в фойе. Думаю, мои дорогие, что это конец «Макбета». Надеюсь, мы объявим новую пьесу сегодня вечером. Я бы сразу хотел сказать, что актерский состав в ней гораздо, гораздо меньше, и это означает, что для некоторых из вас перспектива долгого сезона внезапно закончилась. Я бы хотел от всего сердца поблагодарить вас за вашу работу и сказать вам: что бы ни случилось в последующие годы с любым из вас, какую бы незначительную роль вы ни исполняли в этой пьесе, вы будете известны как актеры, игравшие в «безупречном «Макбете»», если процитировать некоторые отзывы.

— С безупречной режиссурой, Перри, — сказала Мэгги; остальные согласно загудели и беспорядочно захлопали. Когда этот звук стих в пустом «Дельфине», кто-то откашлялся, и вперед выступил Гастон.

— О нет, — произнес чей-то голос.

— Возможно, — заявил Гастон с бесконечно самодовольным видом, — меня сочтут неподходящим человеком для того, чтобы выразить наше всеобщее одобрение того стиля, в котором была представлена эта пьеса. Однако, поскольку никто другой не вызвался это сделать, я попытаюсь высказаться. — Он расставил ноги пошире и взялся за лацканы пиджака. — Я рад, что предложил свою помощь в постановочных вопросах и что смог предоставить копии оружия, которым пользовались Макбет и Макдуф. Я их изготовил, — сказал он, скромно кашлянув. — Однако сейчас я глубоко сожалею об использовании настоящего исторического клейдеамора. В тот момент я думал, что, раз ничьи руки, кроме моих, не будут его касаться, то он не будет осквернен. Я очень ошибался и хочу воспользоваться этой возможностью, чтобы признать свою ошибку. Клейдеамор обладает такой мощью…

— Бога ради, остановите его кто-нибудь, — пробормотал Саймон.

— …что он движется собственным, предначертанным ему путем…

В глубине партера открылись двери, и в зал вошел Аллейн. Он пошел к сцене по центральному проходу.

Гастон умолк, оставшись стоять с раскрытым ртом. Перегрин сказал:

— Прошу прощения, Гастон. Думаю, мистер Аллейн хочет со мной поговорить.

Актеры с чувством громадного облегчения загудели в знак согласия.

— Я хотел сказать, что мы почти закончили нашу работу в театре, — сообщил Аллейн, — и теперь вы можете пользоваться гримерными. Насколько я понимаю, постановка «Макбета» прекращает свое существование и администрация сейчас сделает заявление для актеров. Я должен попросить вас всех оставаться по месту своего проживания, а если вы его измените, сообщить нам. Я весьма сожалею, если кому-то из вас это причинит неудобство, но надеюсь, это ненадолго.

Он повернулся к Перегрину.

— Кажется, с вами хотят поговорить в администрации, — сказал он.

Брюс Баррабелл заявил с важным видом:

— Я являюсь представителем профсоюза на этой постановке. Мне придется попросить вынести постановление по этой ситуации.

— Несомненно, вас с готовностью проконсультируют, — вежливо сказал Аллейн. — В левой части сцены есть телефон. — Ключи у мистера Фокса, — обратился он к актерам. — Он в актерском фойе.

— Полагаю, вы тщательнейшим образом прошерстили все наши вещи, — сказал Баррабелл.

— Не уверен, что правильно понимаю слово «прошерстить», но, думаю, вы правы.

— И несомненно, легли потом на свое добродетельное ложе и заснули сном праведника?

— Я не ложился спать сегодня ночью, — невозмутимо сказал Аллейн. Он посмотрел на актеров. — Ваши отпечатанные показания лежат в фойе, — сказал он. — Мы будем благодарны, если вы внимательно их прочтете, и, если они верны, подпишете их перед уходом. Большое вам всем спасибо.

Перегрин встретился в конференц-зале с остальными попечителями и Уинтером Моррисом. Секретарем была миссис Абрамс.

— В чудовищной ситуации, в которой мы оказались, — сказал он, — самая насущная проблема заключается в том, какой политики мы станем придерживаться. У нас были сутки, чтобы принять решение. Первое: мы можем на время закрыться и сообщить, что все купленные билеты на будущие спектакли можно вернуть в кассу. Второе: Мы можем продолжить постановку с Саймоном Мортеном в главной роли и его дублером в роли Макдуфа. Поединок в конце будет заменен на гораздо более простой. Или принять нетривиальное решение и назначить на главную роль Гастона. Он сказал мне, что почти идеально знает текст, и, конечно, он знаком с поединком, но он добавил, что считает себя обязанным отказаться от роли. Третье: мы можем взять двухнедельный перерыв и вновь открыться с одной из старых успешных пьес. Некоторые упоминали «Перчатку». Будучи автором этой пьесы, я не могу выступать за или против. Однако я могу сказать, что прослушал Уильяма Смита на очень важную роль Хемнета Шекспира, и он справился с читкой очень хорошо. Мы можем набрать актеров для пьесы из нынешней труппы. Мэгги прекрасно подошла бы на роль Смуглой Дамы, Саймона я вижу в роли Шекспира, а Нину — в роли Анны.

Он помолчал пару секунд и продолжил:

— То, что произошло, ужасно. Казалось, у нашего дорогого сэра Дугала не было врагов. Я до сих пор не могу заставить себя принять это… и полагаю, вы тоже. Но мы можем быть уверены в одном: он бы хотел, чтобы мы поступили так, как будет лучше для «Дельфина».

Он сел. Некоторое время все молчали. Затем один пожилой лысый попечитель пошептался с другим, и за столом произошла небольшая пантомима из кивков и серьезно нахмуренных бровей. Старший попечитель, худой, благородного вида человек, встал и сказал:

— Я за то, чтобы предоставить это дело мистеру Перегрину Джею и полностью довериться его решению.

— Поддерживаю, — сказал интеллигентного вида попечитель-еврей.

— Кто за? Единогласно, — сказал председатель.

Глава 8. События развиваются

— Полагаю, я должен сиять от радости и благодарности, — сказал Перегрин, — но боюсь, у меня не получится. Они все отличные люди, но мастера перекладывать ответственность на чужие плечи так, словно оказывают тебе любезность.

— Вам предоставили полную свободу действий, и, если ваше решение обернется полной неудачей, вы окажетесь в уязвимом положении, а они все будут деликатно повторять, что они всегда знали об ошибочности такого решения, — заметил Аллейн.

— Именно так.

— Если это вас утешит (хотя я знаю, что нет), я знаком с подобной тактикой.

— Так почему не предоставить им решать? Почему бы мне не сказать: в нынешних обстоятельствах мне кажется, что следующую пьесу должен ставить кто-то другой, менее близко связанный с «Дельфином»? Видит бог, это правда.

— Да?

— Но тогда я бы счел, что отрекаюсь от них. — Он с силой сунул руки в карманы. — Я привязан к ним. Мы вместе отправились в путешествие и вышли к золотым пескам. Мы нашли «Макбета». Это прекрасное чувство. Было прекрасным. А вы продвинулись в расследовании?

— Думаю, немного. Недостаточно, даже близко недостаточно для того, чтобы кого-то арестовать.

Перегрин что-то теребил в кармане. Его пальцы сомкнулись и извлекли на свет потертую черную фигурку, размахивающую погнутым мечом.

— Где вы это нашли? — спросил Аллейн.

— Это один из солдатиков моих сыновей — крестоносец. Его нашел Уильям.

— Уильям?

— Смит. Он провел сегодняшний день у нас дома. Они с Робином ровесники, и отлично поладили, играя с электропоездом. Этот солдатик был пассажиром, которого забрали с поезда в Кру. Он сказал, что ранен, но должен быть в театре к семи. Я прямо-таки вздрогнул: он весь черный и с похожим на клеймор мечом — совсем как сэр Дугал. Только они называли его Сирсом. Поразительно, как иногда ведут себя дети, понимаете? Уильям не знал, что произошло в театре, но он догадался, что сэр Дугал мертв. Робин не знал или не был уверен насчет обезглавливания, хотя и очень расстроился, когда все это случилось. Я это понял, но он не задавал никаких вопросов, а тут устроил из этого игру.

— Поразительно, — сказал Аллейн. — Могу я взглянуть на крестоносца?

Перегрин протянул ему фигурку.

— Это мог бы быть сэр Дугал, или Баррабелл, или Сирс, или кто угодно, — сказал он. — Для Саймона Мортена он недостаточно высок. И в шлеме с забралом, конечно.

— На нем не было забрала. И в любом случае…

— Нет. В любом случае все это лишь случайное совпадение. Уильям выудил его из целой коробки потрепанных крестоносцев.

— И назвал его как? Сирсом?

— Не совсем. То есть он стал Сирсом. Они забрали его в Кру. До этого Уильям сам был Сирсом, когда позвонил на станцию и попросил, чтобы поезд сделал экстренную остановку. Он сказал… Черт, что же он тогда сказал? Что он ранен и должен быть в «Дельфине» к семи часам. Именно тогда Уильям достал эту штуку из коробки и посадил в поезд. Это была настоящая неразбериха. Они гудели, свистели, кричали и меняли сюжет. Уильям все время задыхался и ловил ртом воздух.

— Задыхался? Как будто он бежал? — спросил Аллейн.

— Да, вроде того. Кажется, он сказал что-то насчет попыток не дышать так. Не уверен. Он сказал, что это астма, но Сирс не выдает себя, потому что он актер. Однако в одном я уверен.

— И в чем же?

— Они избавились от всех чувств, которые испытывали по поводу этого события, превратив всё в игру.

— Мне кажется, это добротная психология, — сказал Аллейн. — Но я ведь не психолог. Однако я понимаю, почему Робин назвал эту штуку Сирсом.

— Почему?

— Он ведь был в театре. Он видел, как настоящий Сирс выносит голову. Ассоциация образов.

— Кажется, я понимаю, о чем вы, — неуверенно сказал Перегрин. — Ну что ж, надо мне идти в кабинет и попросить, чтобы напечатали объявление о прослушивании. А вы чем займетесь?

— Будем доводить дело до конца.

— Удачи вам, — сказал Перегрин.

Он спрыгнул в оркестровую яму и пошел через зал по центральному проходу. Двери открылись и закрылись за ним.

Аллейн просмотрел свои записи. Есть ли связь, спросил он себя. Имеет ли автор этих гадких шуток какое-то отношение к обезглавливанию явно безобидного звездного актера, или он действовал, потакая своим собственным ужасным склонностям? Кто он? Брюс Баррабелл? Почему его коллеги-актеры и Перегрин Джей так уверены, что он и есть шутник? Просто потому, что он им не нравится, и потому что он кажется единственным человеком, способным на такие мрачные шутки? Но зачем ему было это делать? Надо бы мне выстрелить наудачу и попытаться это выяснить. Он заглянул в свои записи. «Красное Братство». Хм. Дурацкое маленькое общество, но они есть в списках, а значит и он, так что вперед.

Он пошел в коридор, где располагались гримерные, и дошел до той, которую делили Баррабелл и Мортен. Он остановился и прислушался. Ни звука. Он постучал, и прекрасный голос ответил: «Войдите».

Брюс Баррабелл сидел перед зеркалом. Включенный свет придавал неоправданную яркость тусклой и пустой комнате. Весь грим был сложен в старую коробку из-под сигар, перетянутую двумя резинками и уложенную в чемодан. Использованные полотенца для грима аккуратно скатаны и уложены в бумажный пакет, халат тускло-красного цвета уложен на дно того же чемодана с наклейками на русском языке. Поверх вещей лежала программка, несколько страниц с обзорами пьесы и небольшая коллекция открыток и телеграмм. На столике валялись смятые салфетки.

Вещи Саймона Мортена были упакованы в залепленный многочисленными ярлыками чемодан, запертый и стоящий на полу у двери. Неописуемый запах грима все еще висел в воздухе безжизненной комнаты.

— А, мистер Аллейн, — с чувством сказал Баррабелл. — Добрый вечер. Я могу вам чем-то помочь? Я тут навожу порядок, как видите. — Он обвел рукой печальную комнату. — Садитесь же, — пригласил он.

— Спасибо, — сказал Аллейн. Он сел на второй стул и открыл свое досье. — Я проверяю все показания, — сказал он.

— Ах да. Надеюсь, с моими все в порядке.

— Я тоже на это надеюсь, — сказал Аллейн. Он медленно перелистывал бумаги, пока не дошел до показаний мистера Баррабелла. Он смотрел на этого человека и видел двоих: Банко, который так красиво произносил серебряным голосом «На небе бережливо все свечи погасили», и неестественно бледного актера со светлыми глазами, у которого слегка дрожали руки, когда он закурил.

— Простите. Вы курите? — обворожительно спросил он, протянув свои сигареты.

— Нет, благодарю вас. Не курю. Эти розыгрыши, которые происходили во время репетиций. Я вижу, что вы назвали их «школьными мистификациями», когда мы спросили вас об этом.

— Правда? Я не помню. Но думаю, именно этим они и являлись, не так ли?

— Две крайне реалистичные отрубленные головы? Это должен был быть весьма закаленный школьник. Вы кого-то подобного имели в виду?

— О нет. Нет.

— Например, того, кто состоит в труппе мистера Уильяма Морриса?

Последовала пауза. Губы Баррабелла шевелились, повторяя эти слова, но совершенно беззвучно. Он слегка покачал головой.

— В деле Харкорта-Смита была жертва, — продолжил Аллейн. — Банковская служащая по имени Мюриел Баррабелл.

Он ждал. Где-то дальше по коридору хлопнула дверь, и мужской голос сказал: «В актерском фойе, дорогая».

— Она была вашей сестрой?

Молчание.

— Вашей женой?

— Никаких комментариев.

— Вы хотели, чтобы мальчика уволили?

— Никаких комментариев.

— Эти розыгрыши должны были приписать ему. И все они связаны с отрубленными головами. Как преступления его отца. Даже голова крысы. Мы должны были подумать, что мальчик безумен, как его отец. Избавьтесь от него, он безумен, как его отец, это передается по наследству.

Снова долгое молчание.

— Она была моей женой, — сказал Баррабелл. — Я в тот момент даже не знал, что случилось. Я не получил их письмо. Его обвинили в убийстве другой женщины. Поймали на месте преступления. Я был на длительных гастролях в России с труппой «Левые Актеры». Когда я вернулся, все уже закончилось. Она была такая красавица, вы не представляете. И он сотворил с ней такое. Я заставил их мне рассказать. Они не хотели, но я настаивал, и в конце концов они рассказали.

— И вы решили отомстить совершенно здоровому ребенку?

— Откуда вы знаете, что он совершенно здоров? Как можно ждать от меня, что я буду играть с ним в одной труппе? Я хотел получить эту роль. Я хотел работать в «Дельфине». Вы воображаете, что я могу делать это, когда среди актеров находится отродье убийцы? Это чертовски маловероятно, — сказал Баррабелл и издал что-то вроде смешка.

— Итак, вы дошли до точки. Все изощренные попытки подставить Уильяма ни к чему не привели. А потом внезапно и необъяснимо случилось настоящее, ужасное преступление: обезглавили сэра Дугала. Как вы это объясните?

— Никак, — сразу ответил он. — Я ничего об этом не знаю. Ничего. Если не считать его тщеславия и того, что он принял этот глупый титул, он был довольно безвредным человеком. Типичный герой-буржуа; может быть, именно поэтому у него так хорошо получалась роль Макбета.

— Вы рассматриваете пьесу как антигероическую демонстрацию буржуазного образа жизни? Ее можно так интерпретировать?

— Разумеется. Если вам хочется выразиться именно так. Дело в мотиве Макбета. В финальном жесте отчаяния. И они оба сломались от этого напряжения.

— И вы в самом деле в это верите?

— Разумеется, — повторил он. — Конечно, наше прочтение, как обычно, было идиотским. Возьмите концовку: «Да здравствует Шотландии король». Другими словами, «да здравствуют прежние приемлемые стандарты. Прежние награды и прежняя раздача денег и титулов». Мы, конечно, все это вырезали. А окровавленная голова Макбета смотрела в лицо молодому Малькольму. Занавес, — сказал Баррабелл.

— А вы обсуждали пьесу с вашими политическими соратниками на собраниях «Красного Братства»?

— Да. Но не в подробностях. Больше в шутку.

— В шутку? — воскликнул Аллейн. — Вы сказали «в шутку»?

— Ну, мрачноватая шутка, конечно. Мы собираемся каждое воскресенье по утрам. Вам стоило бы прийти. Я проведу вас по своему пропуску.

— А вы говорили об убийстве?

— О да. Обсуждали, кто бы мог это сделать.

— И кто же это сделал?

— Меня не спрашивайте. Я же этого не знаю.

Аллейн подумал: а он не так сильно напуган сейчас. Он дерзит.

— Вы уже подумали о будущем, мистер Баррабелл? Что намереваетесь делать дальше?

— Еще не решил. Говорят, «Левые Актеры» снова отправляются на гастроли, но я ведь думал, что проведу долгий сезон здесь.

— Разумеется. Пожалуйста, прочтите показания, и, если все верно, подпишите. Обратите особое внимание вот на это место, хорошо?

Его указательный палец уперся в отпечатанный текст.

— Вас спросили, где вы были между последней речью Макбета и эпитафией Старого Сиварда сыну. Здесь сказано: «В гримерной и в центральной кулисе левой части сцены в ожидании выхода на поклон». Вы не могли бы сказать точнее? — спросил Аллейн.

— Я даже не знаю, каким образом я могу это сделать.

— Когда вы вышли из гримерной?

— Нас вызвали по внутренней связи. Они могут сказать вам, в какое время это было. Я натянул голову призрака и плащ и вышел.

— Вы кого-нибудь встретили по дороге?

— Встретил? Не совсем. Я помню, что шел следом за королем и Макдуфами — матерью и сыном. Не знаю, шел ли кто-нибудь за мной. И где были остальные «трупы».

— И вы были один в гримерной?

— Да, мой дорогой суперинтендант Аллейн. Совершенно один.

— Благодарю вас. — Аллейн сделал дополнение к показаниям и предложил Баррабеллу свою ручку. — Прочтите и подпишите, пожалуйста. Вот здесь.

Баррабелл прочел. Аллейн написал: «Подкрепляющие доказательства: отсутствуют». Он подписал бумагу.

Страницы: «« « ... 2627282930313233 » »»