Ватерлоо. История битвы, определившей судьбу Европы Корнуэлл Бернард

1. «Славные вести! Нап снова высадился во Франции, ура!»

«Мой остров не слишком велик», – заявил Наполеон, оказавшись правителем Эльбы, крошечного острова между Корсикой и Италией. Прежде он был императором Франции, 44 миллиона человек находились под его властью, но теперь, в 1814 году, располагал только площадью в 222 квадратных километра да подданными в количестве 11 000 человек. Однако правителем он оказался хорошим и, едва прибыв, принялся издавать один за другим законы, чтобы преобразовать добывающую промышленность и сельское хозяйство острова. Ничто не ускользало от взора правителя. «Сообщите интенданту, – писал он, – о моем недовольстве скверным состоянием улиц».

Но его планы простирались далеко за пределы уборки улиц. Он хотел выстроить новую больницу, новые школы, новые дороги, однако на все это вечно не хватало денег. Французское государство вновь стало монархическим, оно согласилось выплачивать Наполеону субсидию в два миллиона франков в год. Вскоре стало понятно, что этих денег не дадут никогда, а без денег не строились ни больницы, ни дороги, ни школы. Раздосадованный Наполеон надулся и целыми днями играл в карты с прислугой, а британские и французские корабли все это время стерегли побережье острова, не позволяя правителю покинуть его лилипутское королевство.

Император хандрил. Он скучал по жене и сыну. Он скучал и по Жозефине, когда весть о ее смерти достигла острова Эльба, он был безутешен. Бедная Жозефина с ее черными зубами, томными манерами и гибким телом! Эту женщину боготворил каждый, кто с ней встречался, она была неверна Наполеону, но всякий раз он прощал ее. Он любил ее, хотя ради продолжения династии был вынужден с ней развестись. «Не проходило и дня, чтобы я не любил тебя, – писал он ей после смерти, как будто бы она была жива. – Не проходило ночи, чтобы я не обнимал тебя… Ни одну женщину еще не любили так преданно!»

Он хандрил и злился. Злился на Людовика XVIII, не платившего денег, негодовал на Талейрана, когда-то бывшего его министром иностранных дел, который теперь служил французской монархии на Венском конгрессе. Талейран – хитрый, умный, двуличный – предупреждал других европейских депутатов, что на средиземноморском островке, так близко к берегам Франции, император всегда будет представлять опасность. Ему хотелось, чтобы императора отослали куда-нибудь подальше, скажем, на Азорские острова, а еще лучше – на какой-нибудь остров в Вест-Индии, где свирепствует желтая лихорадка. Или вовсе на клочок суши в дальнем океане вроде острова Святой Елены.

Талейран был прав, а вот британский уполномоченный, отправленный на остров Эльба приглядывать за императором, ошибся. Сэр Нил Кэмпбелл счел, что Наполеон смирился со своей участью, и даже написал об этом лорду Каслри, британскому министру иностранных дел. «Я начинаю думать, – писал Кэмпбелл, – что он уже вполне признал свое поражение».

Про Наполеона можно было сказать что угодно, но только не то, что он признал поражение. Он следил за новостями из Франции и отмечал недовольство реставрацией монархии. Повсеместно росла безработица, хлеб дорожал, и народ, с облегчением и радостью принявший отречение императора, теперь вспоминал его правление с сожалением. А раз так, Наполеон начал строить планы. Ему был оставлен крошечный флот – ничего такого, что могло бы угрожать стерегущим его британским и французским кораблям, – и в середине февраля 1815 года Наполеон приказал, чтобы бриг Inconstant, самый крупный из его кораблей, зашел в порт. «Отремонтируйте его медное дно, – распорядился он. – Устраните протечки и… раскрасьте его под английский бриг. Я хочу, чтобы 24-го или 25-го числа этого месяца он был готов и вышел в залив». Он приказал снарядить и два других больших корабля. Наполеону дозволялось держать на острове Эльба 1000 солдат, включая 400 ветеранов старой Императорской гвардии, и батальон польских улан. С этими-то войсками он и попытается войти во Францию.

А сэр Нил Кэмпбелл ничего не подозревал. Сэр Нил был человеком порядочным, в 1815 году ему исполнилось 35 лет, его успешная военная карьера едва не оборвалась годом раньше, когда его назначили военным атташе в русскую армию, вторгнувшуюся во Францию. Он пережил сражения в Испании, но при Фер-Шампенуазе какой-то слишком бравый казак принял его за французского офицера и по ошибке сильно ранил.

Раненый выжил и был поставлен британским уполномоченным при Его Императорском Величестве Наполеоне, правителе острова Эльба. Лорд Каслри подчеркивал, что сэр Нил не пленник императора, но приглядывать за Наполеоном – конечно же часть его работы. Так сэр Нил потерял бдительность и в феврале 1815 года, когда Inconstant маскировали под британский корабль, сказал императору, что должен отбыть в Италию, проконсультироваться у врача. Может, это и правда, но правда и то, что синьора Бартоли, возлюбленная сэра Нила, проживала в Ливорно, куда он направлялся.

Император пожелал сэру Нилу доброго пути и выразил надежду, что тот вернется к концу месяца, чтобы попасть на бал, который дает принцесса Боргезе. Сэр Нил пообещал приложить все усилия, чтобы успеть на него. Принцессой Боргезе была обольстительная сестра Наполеона, прекрасная Полина, которая присоединилась к брату в ссылке. Нужда заставила ее продать роскошный дом в Париже, его купило правительство Великобритании и использовало как здание посольства. Значит, на пять месяцев оно стало домом для герцога Веллингтона, назначенного послом Великобритании при дворе Людовика XVIII. Этот дом на улице Фобур Сент-Оноре по-настоящему великолепен, и в нем до сих пор располагается британское посольство.

Сэр Нил уплыл в Ливорно на бриге Королевского флота Partridge, который обычно стерег главную гавань острова. Как только Partridge ушел, Наполеон принялся воплощать свои планы в жизнь, и 26 февраля маленький флот, имевший на борту 1026 солдат, 40 лошадей и 2 пушки, отправился покорять Францию. Плавание продлилось два дня, и 28 февраля Наполеон вновь высадился во Франции. Он вел крошечную армию, но разве можно вообразить себе Наполеона без самоуверенности? «Я дойду до Парижа без единого выстрела», – заявил он своим солдатам.

Мир кончился, прерванный раскатом грома.

Зимой 1814/15 года многие парижские женщины носили фиолетовое. То была не мода, а скорее знак, говорящий о том, что фиалка расцветет весной. А фиалкой был Наполеон. Свадебный наряд его возлюбленной Жозефины украшали фиалки, и на каждую годовщину император посылал ей букет этих цветов. Перед ссылкой на остров Эльба он сказал, что будет скромен, как фиалка. В Париже каждый знал, что означает фиолетовый цвет, и если поначалу французы считали, что раз император сброшен с трона, значит, и долгой разрушительной войне конец, то вскоре многие пожалели об изгнанном императоре. Восстановленный монархический режим во главе с тучным, грузным Людовиком XVIII оказался грабительским и не нашел сочувствия в народе.

И вот фиалка расцвела. Многие ожидали, что королевская армия запросто разобьет смехотворно крошечный отряд Наполеона, но вместо этого войска короля массово перешли под знамена императора, а французские газеты в течение нескольких дней упражнялись в остроумии, описывая его триумфальное шествие. Вариантов много, но вот типичный пример того, как менялись заголовки:

«Тигр покинул свое логово».

«Людоед три дня в море».

«Негодяй высадился во Фрежюсе».

«Старикан подошел к Антибу».

«Захватчик прибыл в Гренобль».

«Тиран вошел в Лион».

«Узурпатор замечен в пятидесяти милях [80 км] от Парижа».

«Завтра Наполеон будет у наших ворот!»

«Сегодня император проследует в Тюильри».

«Завтра Его Императорское Величество обратится к своим подданным».

Его Императорскому Величеству Наполеону Бонапарту было 45 лет, когда он вошел во дворец Тюильри в Париже, и восторженные толпы приветствовали его возвращение. Они собрались за считаные часы. Король, толстяк Людовик XVIII, бежал из Парижа и направился в Гент, в Королевство Нидерланды. Ковер в покинутом тронном зале украшали вышитые короны. Кто-то из толпы, ожидавшей императора, от души пнул одну из корон. Нитки вылезли, под ними оказалась вытканная на ковре пчела, которую скрывала королевская вышивка. Пчела тоже считалась одним из символов Наполеона, и толпа попадала на колени, сдирая королевские короны и возвращая ковру императорский вид.

Это произошло вечером, перед прибытием Наполеона во дворец. Ожидающие могли слышать приветственные крики, которые раздавались все ближе. Затем стук копыт на переднем дворе. И вот уже самого императора внесли в аудиенц-зал. Очевидец тех событий вспоминал: «Глаза его были закрыты, а руки выставлены вперед, как у слепого, и лишь улыбка выдавала, насколько он счастлив».

И что за шествие это было! Оно началось не только от острова Эльба, но от не обещавшего ничего хорошего рождения Наполеона в 1769 году (в том же году родился и герцог Веллингтон). Он был наречен Набулион Буонапарте[1] – имя говорит о корсиканском происхождении императора. Его семейство претендовало на благородное происхождение, но обеднело, и молодой Набулион заигрывал с теми корсиканцами, что строили заговоры ради независимости от Франции. Он даже подумывал о службе в Королевском флоте Британии, которая была самым значительным врагом Франции. Вместо этого эмигрировал во Францию, офранцузил свое имя и поступил в армию. В 1792 году он стал лейтенантом, а год спустя, в возрасте 24 лет, – бригадным генералом.

Есть известная картина, на которой молодой Наполеон переходит перевал Сен-Бернар, на пути к Итальянской кампании, стремительно вознесшей его к славе. Картина Луи Давида изображает Наполеона на вздыбленной лошади. Все в этом полотне передает движение: лошадь дыбится, рот ее раскрыт, глаза навыкате, гриву растрепал ветер, фоном штормовое небо, а плащ генерала – словно знамя, вьющееся по ветру. И посреди всего этого живописного безумия – спокойное лицо Наполеона. Оно кажется хмурым, насупленным, но прежде всего спокойным. Именно так он заказывал художнику, и Давид изобразил человека, который посреди хаоса чувствует себя как дома.

Человек, которого несли по лестнице в Тюильри, сильно изменился с тех лет, когда был юным героем и выглядел как рок-звезда. К 1814 году стройный молодой красавец превратился в пузатого, жидковолосого персонажа с землистым цветом лица и маленькими ручками и ножками. Невысокий, чуть более 170 сантиметров, он тем не менее завораживал. Этот человек вознесся над всей Европой, это был человек, который завоевал и потерял империю, перекроил карты, переделал конституцию, переписал законы Франции. Он был отменно образован, остроумен, легко разочаровывался и был на редкость мстителен. Мир не увидит ничего подобного до самого ХХ столетия, но, в отличие от Мао, Гитлера или Сталина, Наполеон не был кровавым тираном, хотя, как и они, стал человеком, изменившим историю.

Наполеон был превосходным управленцем, но не таким образом ему хотелось остаться в памяти людей. Прежде всего он был полководцем. Кумиром ему служил Александр Македонский. В середине XIX века во время Гражданской войны в Америке Роберт Э. Ли, великий генерал армии Конфедерации, наблюдая, как войска выполняют блестящий победоносный маневр, заметил: «Хорошо, что война так ужасна, а то можно было бы чересчур увлечься ею». Наполеон чересчур увлекся ею, он любил войну. Наверное, то была его первая любовь, она совмещала восторг крайнего риска и радость победы. Он обладал проницательным умом великого стратега, даже после успешного наступления, когда враг уже отброшен, он требовал от своих людей колоссальных жертв. После Аустерлица, когда генералы пожаловались, что слишком много французов осталось лежать на замерзшем поле, император ответил, что парижанки возместят эти потери за одну ночь. Когда Клеменс Меттерних, мудрый австрийский министр иностранных дел, в 1813 году предложил Наполеону мир на почетных условиях и напомнил императору, что отказ будет стоить жизни многих людей, то получил презрительный ответ, что Наполеон ради достижения своих целей запросто пожертвует миллионом человек. Наполеон не жалел жизни своих солдат, но солдаты боготворили его, потому что он со всеми находил общий язык. Он знал, как говорить с ними, какие жесты делать, как их вдохновить. Солдаты могли его боготворить, а вот генералы боялись. Маршал Ожеро, ненавистный любитель муштры, говорил: «Этот генерал-недомерок всерьез пугает меня!» А генерал Вандам, жесткий человек, вспоминал, что «дрожал, как ребенок», когда подходил к Наполеону, но все же Наполеон вел всех их к славе. То был его наркотик, la Gloire![2] В погоне за ней он рушил один мирный договор за другим, армии под штандартами с имперским орлом маршировали от Мадрида до Москвы, от Балтийского моря до Красного. Он потряс Европу победами под Аустерлицем и Фридландом, но он же привел Великую армию к разгрому в русских снегах. Даже его поражения отличаются циклопическими масштабами.

А теперь ему снова предстояло выйти на марш, и он знал это. Он разослал мирных посланников в европейские государства с вестью, что вернулся во Францию по воле народа и не собирается ни на кого нападать, что если они примут его возвращение, то он будет жить с ними в мире. Он, конечно, знал, что ответом будет отказ.

Имперскому орлу снова пришла пора отправляться в полет.

Жизнь герцога Веллингтона оказалась в опасности. Назначение его на должность посла во Франции было, пожалуй, не самым удачным делом британского правительства, и Париж наполнился слухами о готовившихся покушениях. Лондонское правительство предложило герцогу уехать из Парижа, но он отказался, поскольку это выглядело бы трусостью. Потом подвернулся отличный повод. Лорд Каслри, секретарь Министерства иностранных дел и главный британский переговорщик на Венском конгрессе, срочно понадобился в Лондоне, и герцога назначили на его место. Никто не заподозрил бы в таком очевидном продвижении по службе позорного бегства от опасности. Так герцог присоединился к дипломатам, старательно пытавшимся перекроить карту Европы.

Но, пока они говорили, Наполеон сбежал.

Граф Меттерних, холодный, умный, изящный министр иностранных дел Австрии, был, наверное, самым влиятельным дипломатом в Вене. 6 марта 1815 года он лег спать очень поздно, потому что встреча депутатов продлилась до трех часов ночи. Граф сильно устал, поэтому дал прислуге указание не беспокоить его. Все же в шесть утра ему пришлось проснуться, оттого что прибыл курьер с депешей, помеченной словом «Срочно». Конверт был подписан: «От Имперского и Королевского Консульства Генуи». Вероятно, граф решил, что от такого малозначительного консульства не может исходить никаких жизненно важных вестей. Он положил письмо на прикроватный столик и попытался снова уснуть. Наконец в 7:30 утра он сломал печать и прочитал депешу. Она оказалась очень короткой:

Английский уполномоченный Кэмпбелл только что прибыл в гавань с вопросом, не видел ли кто-нибудь в Генуе Наполеона, ввиду того что он исчез с острова Эльба. Ему ответили отрицательно, и английский фрегат незамедлительно ушел в море.

Может показаться странным, почему сэр Нил Кэмпбелл в поисках пропавшего Наполеона отправился в Италию, вместо того чтобы искать отставного императора во Франции. Однако в то время считалось, что если Наполеон высадится во Франции, то тут же будет схвачен силами роялистов. «Никто о Франции и слышать не хотел, – вспоминал герцог Веллингтон. – Все были уверены, что стоит ему появиться во Франции, как его растерзает толпа. Я очень хорошо помню слова Талейрана: “Во Франции? Нет!”»

Гораздо более вероятной казалась высадка в Италии, где королем Неаполя был зять Наполеона, Иоахим Мюрат. Мюрат, севший на престол по милости Наполеона, заключил мир с австрийцами, но понимал, что Венский конгресс почти наверняка ликвидирует его крохотное королевство. Едва он услышал о побеге Наполеона, как тут же напал на австрийцев, но эта авантюра с треском провалилась и лишь привела его под прицел расстрельной команды.

Наполеон конечно же направился во Францию, но несколько дней дипломаты в Вене не имели представления, где он, знали только, что на свободе. Конгресс, который так долго колебался, тянул время, устраивал балы и дебаты, внезапно проявил решительность. «Войну, – вспоминал Меттерних, – объявили меньше чем за час». Такая расторопность стала возможной, потому что полномочные представители почти всех заинтересованных сторон уже были собраны в Вене. Король Пруссии, австрийский император, русский император – все были здесь, и появление Наполеона словно гальванизировало конгресс. Никто не объявлял войну Франции, поскольку все собравшиеся в Вене державы были заинтересованы в монархической Франции под управлением Людовика XVIII. Взамен объявили войну всего одному человеку – Наполеону.

Четыре страны: Россия, Пруссия, Австрия и Великобритания – договорились снарядить армии, по 150 000 человек каждая, и стянуть эти армии во Францию. Великобритания не могла собрать такую большую армию, поэтому она обязалась выплатить субсидии остальным трем странам. Теперь по всей Европе сновали курьеры, и один из них вез письмо герцогу Веллингтону от лорда Каслри: «Ваша светлость может решить, где Ваше присутствие наиболее послужит общественному благу – остаться ли Вам в Вене или возглавить армию во Фландрии».

Русский император Александр I не сомневался в том, какой выбор сделает герцог. «Вам выбирать, – сказал он герцогу, – спасать ли мир снова».

Вряд ли герцог долго раздумывал, скорее подобные высокопарные заявления звучали подозрительно. Едва ли ему трудно было решить, где он принесет больше пользы обществу. Он ответил лондонскому правительству: «Я отправляюсь в Нижние Земли, чтобы принять командование армией». И в конце марта покинул Вену, а к 6 апреля прибыл в Брюссель.

История редко предлагает нам такое удивительное противостояние. Два величайших воина эпохи, два человека, ни разу не сражавшихся между собой, собирали армии в 300 километрах одна от другой. Победитель мира находился в Париже, а победитель победителя мира – в Брюсселе.

Знал ли Наполеон, что Веллингтона прочат на роль его победителя? Дипломаты крайне осторожны в подобных высказываниях, и скорее всего, даже наверняка Наполеону сказали об этом нелепом замечании. Это должно было его взбесить. Подобное звание еще требовалось доказать.

Так что армии собирались.

Когда Наполеон вернулся, во Франции царило смятение. Кто правит? Кто должен править? На протяжении нескольких дней никто точно не знал, что происходит. Полковник Жиро де л’Эн был одним из многих офицеров, сражавшихся за Наполеона. С реставрацией монархии ему пришлось уйти в отставку на половинный пансион. Полковник женился, но мечтал поскорее вновь присоединиться к армии императора. Жил он во Французских Альпах, но решил, что должен поехать в Париж.

Всю страну охватил беспорядок. Я ехал в униформе, но из предосторожности захватил с собой две кокарды – одну белую, другую трехцветную. Подъезжая к городу или деревне, я смотрел, какой флаг развевается над часовой башней, и такого же цвета кокардой быстро украшал свою шляпу.

Полковник Жиро де л’Эн добрался до Парижа и обнаружил, что его прежний командир полка уже присягнул Наполеону, как и почти вся королевская армия, несмотря на клятву, которую они давали Людовику XVIII. Может, офицеры и остались бы верны королевской клятве, но простые люди думали иначе. Граф Альфред-Арман де Сен-Шаман, командовавший 7-м полком конных егерей, как только услышал о возвращении Наполеона, обратился к своему полку с приказом о готовности выступать: «Думаю, мы отправимся воевать с бывшим императором». Однако у его батальона нашлись другие задачи.

Кто-то сказал мне, что несколько офицеров собрались в кафе и договорились забрать своих людей, чтобы присоединиться к легкой пехоте Императорской гвардии. Другие готовили трехцветные флаги, чтобы раздавать их людям и подстрекать к мятежу… Я начал понимать истинное положение дел и то, что я остался в меньшинстве. Что я мог поделать? Все надежды на то, что я предоставлю королю прекрасный и послушный полк, чтобы поддержать трон в этот трудный час, оказались разбиты.

Преданность французской армии Людовику XVIII испарилась в один момент, принеся Наполеону 200 000 человек. Тысячи ветеранов, таких как полковник де л’Эн, пришли сами, но Наполеон знал, что для защиты от врагов, которые непременно явятся, ему нужна армия еще большая. Одной из немногих популярных мер Людовика XVIII был отказ от воинской повинности. Наполеон поспешил вернуть повинность, хоть и знал, как люди ее ненавидят, но выбора у него не оставалось. Так он получил еще 100 000 человек, которых, правда, нужно было еще обучить и снарядить. Тогда император учредил национальную гвардию, местная милиция дала ему еще 150 000 человек, но этого все еще было недостаточно. Он знал, что союзники соберут более полумиллиона человек, чтобы напасть на него.

В эти первые недели Франция начала яростную подготовку. Реквизировались лошади, готовилась униформа, чинилось оружие. И тут Наполеон показал себя гениальным руководителем: в начале лета одна его армия уже была готова выступить, а остальные разместились для защиты границ Франции. Чтобы выдержать резню, которая – он знал это – неумолимо приближалась, требовалось еще больше людей. Также требовались люди для подавления роялистского мятежа в Вандее, области на западе Франции, которая всегда была католической и монархистской. Итак, к началу лета Наполеон собрал 360 000 обученных солдат, большинству из которых суждено было собраться на севере Франции, где 125 000 опытных солдат образовали Северную армию.

Наполеон мог в то лето оставаться в обороне, расположив большую часть своих сил за мощными укреплениями и надеясь, что армии союзников разобьются об них. Этого не произошло. Тогда война велась бы на французской земле, а Наполеон никогда не стремился к пассивной позиции. Его сильной стороной был маневр. В 1814 году пред ним оказались превосходящие силы Пруссии, Австрии и России, идущие на Париж с севера и востока, и он переиграл их, благодаря скорости переходов и внезапности атак. Профессиональные военные считают эту кампанию Наполеона самой блестящей, хоть она и закончилась поражением, а герцог Веллингтон тщательно изучил ее. Сам Наполеон заявлял:

Искусство войны не требует сложных маневров. Простейший и есть наилучший, а главное – здравый смысл. Отсюда понятно, почему генералы совершают ошибки – потому что они мудрствуют. Самое трудное – разгадать план врага, среди массы донесений отыскать правду. Остальное требует главным образом здравого смысла. Это как в кулачном бою: чем больше бьешь, тем лучше.

Император кривил душой. Война никогда не была настолько простой, но сущность его стратегии действительно проста. Разделить противников, одного пришпилить к месту, второго мощно атаковать, и как в кулачном бою – чем сильнее ударишь, тем быстрее получишь результат. В 1815 году лучшей защитой Наполеона было нападение, и первым следовало атаковать, конечно, ближайшего.

Могучей русской армии требовалось время, чтобы пересечь Европу до границ Франции. Австрийцы в мае еще не были готовы, но у самой северной границы Франции, в бывшей провинции Бельгии, которая теперь стала частью Королевства Нидерланды, собирались две армии: британская и прусская. Наполеон посчитал, что если разобьет эти две армии, то другие противники поостудят свои головы. Если он победит Веллингтона и сбросит британцев обратно в море, то в Лондоне может даже смениться правительство, к власти придут виги, а они будут рады видеть его во главе Франции. Тогда вражеский альянс развалится. Конечно, это риск, подобный игре в рулетку, но ведь и вся война такова. Конечно, можно ждать, собирать и обучать войска, пока французская армия не достигнет величины войска союзников, но эти две армии на севере были такими соблазнительными! Если их можно разделить, значит, их можно разбить, а если их можно разбить, значит, вражеский союз может рассыпаться. Такое уже случалось прежде, так почему не случится сейчас?

Армия, которую он направил на север, была хороша и состояла из опытных военных. И если у нее были слабые места, то это высшее командование. Наполеон всегда зависел от своих маршалов, но из 20 еще живых маршалов четверо остались верны Людовику XVIII, четверо дезертировали к союзникам, а двое просто скрывались. Один из этих двоих, маршал Бертье, служил у Наполеона начальником штаба и был гениальным организатором. Он бежал в Баварию, где 1 июня выпал из окна третьего этажа поместья в Бамберге и разбился насмерть. Некоторые подозревали убийство, но большинство сходилось на том, что маршал слишком сильно высунулся из окна, чтобы поглядеть, как русская кавалерия проходит внизу, по площади. На посту начальника штаба его сменил Николя Жан де Дьё Сульт, очень опытный воин, начинавший карьеру с рядового солдата. Наполеон однажды назвал его величайшим комбинатором Европы, но, когда Сульт командовал войсками в Испании, оказалось, что Веллингтон постоянно его переигрывает. Он был сложным человеком, заносчивым и вздорным, а вот обладал ли организаторским талантом, как Бертье, – нам предстоит узнать.

Два самых блестящих императорских маршала, Даву и Сюше, не сопровождали Северную армию. Даву, мрачный и непреклонный воин, был назначен военным министром и остался в Париже. Сюше отправился командовать Альпийской армией (громкое название для маленького, скудно экипированного боевого подразделения). Когда Наполеона просили назвать лучших из его генералов, он назвал Андре Массена и Луи-Габриэля Сюше, но Массена был нездоров, а Сюше остался защищать восточную границу Франции от нападения австрийцев.

Для предстоящей кампании Наполеон создал еще одну должность маршала, им стал маркиз Эммануэль де Груши. Даву возражал против этого назначения, но Наполеон настоял на нем. Груши был аристократом старого режима, ему посчастливилось пережить бойню Французской революции. Свою карьеру он сделал в кавалерии, а теперь ему отдавалась под командование третья часть Северной армии.

Маршал, которого называли храбрейшим из храбрых, вспыльчивый и грозный Мишель Ней, который, как и Сульт, начал свою службу с рядового, пламенный, огненно-рыжий и задорный, был сыном бондаря. В 1815 году ему исполнилось сорок шесть, примерно в том же возрасте находились и Наполеон, и Веллингтон. Ней заработал свою репутацию в самых кровавых сражениях долгой войны. В его храбрости не сомневался никто. Он был солдатом из солдат, человеком, который, едва Наполеон бежал с острова Эльба, хвастливо пообещал Людовику XVIII доставить императора в Париж в железной клетке. А потом дезертировал вместе со своим войском. Он прославился невероятной смелостью и умением вести за собой, но никто не назвал бы Нея умеющим принимать решения хладнокровно. Как назло, Сульт не переносил Нея, а Ней не переносил Сульта, но в это роковое лето им предстояло работать вместе.

Маршалы важны, но важнее всех начальник штаба, это он переводит волю императора на язык рутинных строевых команд. Бертье был блестящим администратором, умел заранее видеть проблемы и эффективно сортировать их по важности. Вскоре станет понятно, сможет ли маршал Сульт так же хорошо организовать свыше 100 тысяч человек, накормить их, переместить и отправить в бой, согласно воле императора. Остальные маршалы едва ли годились для самостоятельного командования. Если император избрал тактику пришпиливания одной вражеской армии, чтобы удержать ее на месте, пока он громит другую, значит, пришпиливанием должен заниматься маршал. В начале военных действий это была работа маршала Нея – занимать Веллингтона, пока Наполеон сражается с пруссаками. А через два дня маршалу Груши следовало беспокоить пруссаков, пока Наполеон бьет людей Веллингтона. Такого не осуществить, просто исполняя приказы, здесь нужна солдатская смекалка. От маршала требовалась способность принимать трудные решения, и Наполеон доверил это Груши – новичку в высоком звании, боявшемуся ошибиться – и Нею, который знал лишь один стиль боя – сражаться как дьявол.

Армии севера предстояло встретиться в Бельгии с двумя армиями, наибольшей из которых была прусская. Ее вел 72-летний князь Гебхард Леберехт фон Блюхер, который сперва сражался за шведов против Пруссии, но потом попал в плен и перешел в прусскую армию Фридриха Великого. Он был очень опытным воином, гусаром, его прозвали Marschall Vorwrts, «Маршал Вперед», за привычку выкрикивать этот приказ, посылая людей в атаку. Его уважали и любили солдаты, хотя, говорят, с ним случались припадки психической болезни, когда он полагал, что забеременел слоном от французского пехотинца. Летом 1815 года никаких следов сумасшествия не наблюдалось. Напротив, Блюхер шествовал, пребывая в фанатичной решимости одолеть Наполеона. Он был прямодушным, отважным, пусть не самым мудрым из генералов, зато отлично умел подбирать себе в штаб офицеров. В 1815 году начальником его штаба служил Аугуст фон Гнейзенау, человек очень способный и многоопытный, один из тех, что сражались вместе с британцами во времена американской Революции. Это подорвало в его глазах репутацию британской армии, и он крайне подозрительно относился к способностям и планам британцев. Когда барона фон Мюффлинга направили к Веллингтону в должности офицера связи, его вызвал Гнейзенау и рекомендовал «быть чрезвычайно осторожным с этим герцогом Веллингтоном, потому что в Индии он имел дела с вероломными набобами[3]; этому выдающемуся генералу пришлось научиться двуличию, и он достиг такого мастерства в этом искусстве, что превзошел самих набобов».

Можно только предполагать, откуда у Гнейзенау сложилось столь странное мнение, но полномочия Гнейзенау и внимательное отношение Блюхера к его советам вряд ли сулили хорошие отношения между Великобританией и Пруссией в будущем. В любом случае между этими государствами сохранялось недоверие после попыток Пруссии аннексировать Саксонию – разногласия по данному вопросу расстроили Венский конгресс. Британцы, французы и австрийцы настолько категорично сопротивлялись усилению Пруссии, что скорее были готовы воевать, чем разрешить аннексию. У России были подобные планы на всю Польшу целиком, и в какой-то момент казалось, что в Европе готова вспыхнуть новая война, где Россия и Пруссия будут биться против всех. До войны не дошло, но скверный осадок остался.

А теперь прусская армия, необстрелянная, находилась в Бельгийской провинции. Пруссия пережила поражение, оккупацию, реорганизацию и, наконец, после отречения Наполеона в 1814 году, демобилизацию. В подчинении у Блюхера имелись и добрые, опытные солдаты, но их не хватало, и остальную часть армии укомплектовывали из добровольцев и ландвера, милиции. В 1815 году призыв к оружию встречали с энтузиазмом. Когда Франц Либер услыхал этот призыв, ему едва исполнилось 17. Вместе с братом они направились в Берлин и обнаружили там «стол, установленный посреди площади… за которым несколько офицеров регистрировали тех, кто хотел записаться»: «Толпа была столь велика, что нам пришлось прождать с десяти до часу, пока появилась возможность занести в список наши имена».

Он писал, что его полк в начале мая проходил месячную подготовку, а затем направился в Нидерланды для соединения с войсками Блюхера. Либер с удивлением обнаружил, что одним из сержантов в его полку оказалась женщина и она столь отличилась в боях, что получила три медали за отвагу. Таким образом, к лету 1815 года под началом Блюхера оказались 121 000 воинов и по крайней мере одна воительница. На бумаге эта армия выглядит огромной, но, как писал Петер Хофшрёер, историк, очень симпатизирующий Пруссии, «значительная часть сил Блюхера состояла из новобранцев, способных выполнить только два маневра: наступать в беспорядке или отступать в хаосе». Сказано остроумно, но оказалось, что новобранцы способны также и сражаться. Осталось лишь узнать, сможет ли Гнейсенау преодолеть англофобию и действовать совместно с армией, которая собиралась у него на правом фланге.

То была британо-голландская армия под предводительством герцога Веллингтона, которую герцог очернил как «бесславную армию». Такой она и была, когда он только прибыл в Брюссель. Армия оставалась недоукомплектованной, голландские полки в большой степени состояли из франкоговорящих солдат бельгийской провинции. Герцог не доверял этим войскам – в них служило множество ветеранов Наполеоновской армии. Франкоговорящие бельгийцы были недовольны тем, что их землю превратили в провинцию Нидерландов, и император знал об этом недовольстве. Через французскую границу передавались листовки и распространялись среди бельгийских солдат армии герцога. «Храбрым солдатам, – вещали листовки, – которые побеждали под французскими орлами. Орлы, что вели нас к победе, взлетели вновь. Их клич все тот же: слава и свобода!» Герцог сомневался в надежности этих полков и принял меры предосторожности, разделив их и рассредоточив среди батальонов, в верности которых сомнений не возникало.

Опору составляли британские войска или 6000 человек Королевского германского легиона (КГЛ), соединения, которое отважно сражалось за герцога всю долгую Пиренейскую войну. Легион был собран в Ганновере и подчинялся королю Великобритании, а в 1815 году Ганновер отправил в армию Веллингтона еще 16 000 человек. Эти 16 000 необстрелянных тоже рассредоточили, как и голландскую армию, в батальоны британцев и КГЛ. Такое решение далось нелегко. Карл Якоби из 1-й Ганноверской бригады жаловался:

Это был тяжелый удар по нашей морали… Английские генералы совершенно не знали традиций ганноверцев… В их глазах всякий был ненадежен, кто не соблюдал английских устоев и норм, даже если старался. Товарищеского духа в таких союзных войсках не было, в том числе среди офицеров. Неприятие чужого языка с обеих сторон и большая разница в жалованье, приводившая к очень разному уровню жизни, препятствовали сближению. Даже наши соотечественники из Королевского германского легиона не водились с нами. Пятнадцатилетний новобранец в красном кушаке глядел на старого ганноверского офицера свысока.

К лету, когда началась война, у Веллингтона было около 16 000 ганноверцев и до 6000 человек Королевского германского легиона. Голландская армия, часть «бесславной армии», насчитывала почти 40 000 человек, половину из которых составляли франкоязычные и, следовательно, ненадежные. Остальную часть армии составляли британцы – около 30 000 человек, а герцог хотел бы, чтобы их было побольше.

Но британцы уже отвоевали с Соединенными Штатами, и многие из лучших полков, ветераны побед Веллингтона, в тот момент как раз пересекали Атлантику. Они возвращались, и некоторых прямо из Америки направляли в Нидерланды. Герцог чувствовал бы себя более уверенно, если бы у него была его Пиренейская армия – одна из лучших армий, когда-либо воевавших под британскими знаменами. За несколько недель до Ватерлоо герцог прогуливался в парке Брюсселя с Томасом Гриви, депутатом британского парламента, который весьма обеспокоенно расспрашивал Веллингтона о предстоящей кампании. Британский пехотинец в красном мундире разглядывал статуи в парке, и герцог указал на него. «Вот, – сказал он, – все зависит от этого пункта, получится у нас или нет. Если дадите мне достаточное количество таких, как он, я буду уверен в успехе».

«Таких» в итоге оказалось достаточно. Чуть более 20 000 британских пехотинцев отправили воевать под Ватерлоо, им предстояло выдержать весь напор императорских атак. Императора предупреждали об этих солдатах в красном, говорили, насколько они тверды. Генерал Рей заявлял Наполеону, что британская пехота непоколебима, Сульт утверждал, что «в открытом бою английская пехота – сущие дьяволы». Так оно и было. Императору никогда прежде не доводилось с ними сражаться, и он предупреждениям не внял, зато Веллингтон знал о надежности этих солдат, как и о надежности Королевского британского легиона. Через четыре года после битвы, проходя по полю Ватерлоо, герцог вспоминал: «У меня было всего около 35 000 человек, на которых можно было положиться. Остальные могли разбежаться в любой момент».

У герцога было 22 британских батальона, 15 из которых сражались с ним в Испании или Портуалии. И всё. И даже эти проверенные в битве войска были разбавлены, как и прусские полки, новыми рекрутами. Одним из крупнейших и лучших при Ватерлоо считался 52-й Оксфордский батальон легкой пехоты, который более-менее постоянно находился в боевых действиях с 1806 года до самого отречения Наполеона. При Ватерлоо этот батальон насчитывал 1079 человек, но 558 из них примкнуло к батальону после предыдущего сражения. Та же картина наблюдалась в гвардейской дивизии. Прапорщик Роберт Бэтти[4] из 1-го батальона гвардейской пехоты утверждал, что дивизия переполнена «молодыми солдатами и волонтерами из ополчения, ни разу не попадавшими под обстрел».

Зато старые кадры, ветераны, служили примером твердости. Фредерик Мейнуоринг служил лейтенантом 51-го Йоркширского батальона, сражавшегося при Корунне, Фуэнтес-де-Оньоро, Саламанке, Витории, в Пиренеях и Южной Франции. Когда новости о возвращении Наполеона долетели до Великобритании, батальон стоял в Портсмуте. Мейнуоринг вспоминал:

Меня усадили за стол с двумя или тремя офицерами, вошел горнист с письмами и, как обычно, положил на обеденный стол газеты. Кто-то их раскрыл, пробежал глазами по заголовкам, внезапно посветлел лицом, подбросил, как сумасшедший, газеты в воздух и закричал: «Славные вести! Нап снова высадился во Франции, ура!» В один миг началось общее ликование… «Нап снова во Франции» неслось, как пожар, по всем казармам… Люди выскакивали наружу и кричали… Мы радовались безмерно!

Капитан Кавалье Мерсе командовал отрядом Королевской конной артиллерии в Колчестере, когда пришла эта весть, и он описывает ту же историю, что и лейтенант Мейнуоринг. Приказ собираться в поход был «получен к нескрываемой радости офицеров и солдат, все стремились навстречу опасности и кровопролитию, все надеялись заслужить славу и почести».

Во французских и прусских войсках наблюдалась та же картина. Нетерпеливые добровольцы стекались под прусские знамена, а во Франции солдаты пришли в восторг от возвращения императора. Многие побывали военнопленными в страшных британских тюрьмах на Дартмуре или в зловонных остовах кораблей, стоявших без оснастки на вечном якоре. Теперь они жаждали мести. Они хотели славы. Капитан Пьер Кардрон, пехотный офицер, описал сцену, которая снова и снова повторялась по всей Франции. Его полк принес присягу королю, но после возвращения Наполеона полковник созвал всех своих офицеров. Они стояли в два ряда, «спрашивая друг друга, что происходит? Что там? Наконец все забеспокоились». И вот появился полковник.

В руках он держал – что? Не догадаетесь и за сто лет… Наш орел, под которым мы столько раз шли к победе и который наш храбрый полковник прятал, зашив в свой матрац… При виде драгоценного штандарта раздались крики: «Да здравствует Император!» Солдаты и офицеры хотели не просто увидеть его, но потрогать, прижать к груди. У всех в глазах стояли слезы радости… мы обещали умереть под нашим орлом за нашу страну и Наполеона.

Неудивительно, что один французский генерал писал домой, как его солдаты «сходят с ума» по императору. И в этой безумной атмосфере Наполеон решает нанести превентивный удар по британцам и пруссакам. Он нападет на них, прежде чем австрийская и русская армии дойдут до французской границы, а для нападения у него набралось 125 000 человек и 350 пушек. Перед ним стоял Блюхер, у которого было 120 000 человек и 312 пушек и армия Веллингтона – 92 000 человек и 120 пушек. Император проигрывал в численности, но для мастера маневра в этом не было ничего нового. Теперь ему предстояло исполнить свой план – разделить противников и уничтожить их по одному. Как он утверждал, война – дело простое. «Это как в кулачном бою – чем больше бьешь, тем лучше».

И в июне 1815 года он собирался разбить Блюхера и Веллингтона в прах.

2. «Боже, Наполеон меня надул!»

Конечно, Наполеон был прав, когда заявлял, что самое трудное на войне – раскрыть планы противника. Как раз в этом и состояла трудность, с которой столкнулись маршал Блюхер и герцог Веллингтон. Что же задумал Наполеон?

Первый вопрос: а нападет ли он вообще, и если да, то когда нападет и где? Еще за три дня до того, как разразилась буря, герцога Веллингтона увещевали, что никакого удара не будет. Он собирался дать бал в Брюсселе 21 июня, в годовщину своего великого сражения при Витории, и когда герцогиня Ричмонд спросила, не будет ли опасно устроить бал 15 июня, он заверил ее: «Можете давать ваш бал с полной безопасностью, не опасаясь вторжения». Во вторник, 13 июня, он писал своему другу в Англию:

Здесь ничего нового. Есть донесения, что Бонапарт собирает армию и нападет на нас, однако мне сообщили из Парижа, что на 10-е число он все еще там. А по его речам к законодательному собранию я сужу, что выступление его в поход не так уж неизбежно. Думаю, мы сейчас слишком сильны для него.

Это письмо написано во вторник, а днем раньше, в понедельник, 12 июня, Наполеон отбыл из Парижа, чтобы присоединиться к Северной армии во Фландрии. 14 июня его армия подошла вплотную к границе, а союзники еще ничего не подозревали. Блюхер разделял мнение Веллингтона. Своей жене он писал: «Бонапарт на нас не нападет». Однако Бонапарт именно это и готовился сделать. Он закрыл границы Франции. «Не пропускать ни карет, ни повозок», – приказал он. А в это время к северу от границы – в провинции Бельгия – британская и прусская армии рассредоточились по полосе земли шириной в полторы сотни километров.

Такое рассредоточение требовалось по двум причинам. Союзники находились в позиции защиты. Они не могли нападать, пока не получат численного преимущества, пока австрийская и русская армии не подойдут к границам Франции. Так что на тот момент Веллингтон и Блюхер ждали, хотя, конечно, знали, что император может напасть на них прежде, чем они на него. Веллингтон мог размышлять о маловероятности такого нападения, но обязан был исключить малейшую его возможность, а значит, следовало наблюдать за всякой дорогой, по которой могли прийти французы. Если рассуждать задним числом, то кажется очевидным, что Наполеон должен был ударить в место соединения британской и прусской армий, чтобы разделить их, но в тот момент Блюхеру и Веллингтону это очевидным не казалось. Веллингтон боялся, что Наполеон выберет дорогу западнее, через Монс и далее, на Брюссель, или даже через Гент, где нашел убежище Людовик XVIII. Такой удар отрезал бы Веллингтона от побережья, нарушил бы снабжение его армии. Что бы ни произошло, Веллингтон хотел быть уверен, что в случае проигрыша у его армии есть безопасный путь для отступления, а путь этот вел на запад, к Остенде, откуда корабли могли эвакуировать армию в Британию. У Блюхера был такой же интерес, только его путь к отступлению лежал на восток, в Пруссию.

Так что обе армии рассеялись, пытаясь уберечься от любой возможной атаки французов. Самые западные прусские силы – корпус генерала фон Бюлова – располагались в полутора сотнях километров восточнее западного фланга Веллингтона. А еще это рассеяние было необходимо, чтобы прокормить обе армии. Войска зависели от закупок местных интендантов, и, если бы в одном месте собралось слишком много людей и слишком много лошадей, там очень скоро не осталось бы ни еды, ни фуража.

Поэтому союзники рассеялись по стране, а Наполеон сконцентрировал свою армию к югу от реки Самбры, на главной дороге, что вела через Шарлеруа к Брюсселю. Почему же союзники этого не обнаружили? В Испании герцог Веллингтон располагал превосходной службой разведки, и проблемой для него был избыток разведданных, а во Фландрии в 1815 году его, можно сказать, ослепили. Пока не закрыли границу, он получал множество сообщений от выезжавших из Франции на север, но большую часть этих сообщений составляли домыслы, и все они были противоречивы. А еще его лишили любимого источника сведений, офицеров британской разведки.

Офицеры британской разведки были надежными людьми, исследовавшими вражескую территорию и целиком зависевшими от первоклассных лошадей, способных уйти от французской погони. Они выезжали на задание в полном обмундировании, поэтому их не могли обвинить в шпионаже, и оказывались крайне действенными. Их начальником был шотландец Колкухун Грант, и Веллингтон потребовал, чтобы Гранта назначили в Бельгию в качестве начальника его отдела разведки. Грант прибыл в Брюссель 12 мая и сразу же приступил к созданию агентурной сети вдоль французской границы. Очень скоро работа разочаровала его, поскольку приграничное население было франкоязычным и сочувствовало Наполеону, либо оказывалось угрюмо и безразлично. Не смог Грант отправить своих разведчиков и за границу, поскольку официально союзники воевали не с Францией, лишь с Бонапартом.

Но у Гранта сохранились прекрасные связи в Париже – случайно, из-за того, что в 1812 году Гранту не посчастливилось в Испании, и он попал в плен к французам. Французы, зная, как Веллингтон его ценит, отказались его обменивать или отпускать под честное слово, но отправили во Францию под стражей, правда, недостаточно надежной. Как-то раз у границы, в Байонне, шотландец сбежал из-под стражи и узнал, что в городе находится генерал Жозеф Суам – французский офицер, выслужившийся из рядовых, – и он собирается ехать в Париж. В порыве отчаянной храбрости Грант познакомился с генералом, представившись американским офицером, и упросил его взять с собой в поездку в свой экипаж. Одет при этом он был в британский красный мундир 11-го пехотного полка, но никто и не подумал спросить его об этом. Что французы смыслят в американской униформе? Попав в Париж, бесстрашный Грант нашел источник сведений в Военном министерстве и сумел отправлять донесения герцогу Веллингтону в Испанию. Со временем Грант вернулся в Англию, а информатор в Париже у него остался, и, став главой отдела разведки у Веллингтона, Грант вновь связался с ним. Информатор предоставил множество ценных сведений про Северную армию, но Гранта больше всего интересовало, будет ли Наполеон нападать? И если да, то где? Правильный ответ французы подсказывать не спешили. Первый контакт между армиями произошел на дороге к Монсу, где французские конные патрули обменивались выстрелами с пикетами союзников, изображая, что Наполеон производит рекогносцировку прямой дороги на Брюссель.

Карта на с. 44 показывает диспозицию союзников. Пруссаки занимают обширную местность к востоку от главной дороги, ведущей на север от Шарлеруа. Британцы широко распределились к западу от дороги. Британская штаб-квартира находится в Брюсселе, а маршал Блюхер – почти в 80 километрах от нее, в Намюре, прикрывает самую удобную дорогу для прусской армии на тот случай, если бы ей пришлось отступать. Это важный момент. Если Наполеон ударит по-настоящему сильно и опрокинет обоих противников, то не оставит им ни малейшего шанса соединиться, потому что пруссаки будут отступать на восток, а британцы двинутся на запад – каждый побежит спасаться домой. Это, в сущности, и есть план Наполеона – разделить союзников и разобраться с ними по одному. Чтобы достичь этого, 14 июня он сконцентрировал свою армию к югу от Шарлеруа. Теперь он изготовился бросить свое войско, словно копье, в сердце растянутой диспозиции союзников.

Наполеон напал в четверг, 15 июня. Он пересек границу, и его войска двинулись на Шарлеруа. Прусский конный заслон схватился с французской кавалерией, и гонцы поскакали на север с известием о нападении французов. Однако, когда эти донесения попали в руки Веллингтону, он им не поверил. Герцог опасался, что всякое нападение французов на этой дороге – всего лишь финт, чтобы отвлечь его от настоящей атаки, которая придется на правый фланг. Впоследствии герцога упрекали за его опасения, утверждая, что Наполеон никогда бы не ударил на запад, потому что это соединило бы Веллингтона с армией Блюхера, однако герцог знал, что от Наполеона следует ждать неожиданностей. И потому осторожничал. В Брюсселе распространился слух, что армия выступит 25 июня, но это был лишь один слух из многих. Эдвард Хили, младший конюший на службе у британского штабного офицера, зафиксировал этот слух в дневнике и добавил, что офицеры отдают оружие в скобяные лавки, на заточку, а у суконщиков закупают ткань на бинты. «Но вообще-то, – заметил он, – жизнь продолжается так, будто ничего серьезного не происходит».

Император подошел к границе 14 июня. Следующей ночью герцогиня Ричмонд давала бал в Брюсселе. Герцог присутствовал.

А тем временем на юге дела союзников пошли не так, как было задумано.

Шарлотта, герцогиня Ричмондская, была замужем за четвертым герцогом Ричмондом, не слишком удачливым воином, истинной страстью которого была игра в крикет. Под его командованием находился маленький резервный отряд, размещенный в Брюсселе, и жена-шотландка, дочь графа, душа общества. В 1815 году ей исполнилось 47, она была матерью семи сыновей и семи дочерей. Веллингтон заверил герцогиню, что ее бал не потревожат нежеланные вести, хотя и отговорил ее от роскошного пикника в деревне к югу от Брюсселя. Слишком много приходило вестей о французских разъездах, так что лучше герцогине принимать гостей в самом Брюсселе.

Герцог и герцогиня арендовали большой особняк с вместительным флигелем, который превратили в великолепный бальный зал. Флигель богато украсили драпировками из алой, золотой и черной ткани, между колонн, обернутых фольгой, украшенных цветами и драпировками, свисали люстры. Блистали и гости во главе с Виллемом Оранским, известным также как Тощий Билли или Лягушонок. Двадцатитрехлетний кронпринц новоиспеченного Королевства Нидерланды был для герцога чем-то вроде занозы, хотя лично герцог его любил. Проблема заключалась в отце Лягушонка, короле Виллеме I, настоявшем, чтобы его старший сын принял высшее командование в англо-голландской армии. Веллингтону пришлось подчиниться, иначе он остался бы без голландского войска, поэтому значительная часть армии герцога оказалась под командованием молодого человека, который своими полномочиями и званиями был обязан только случаю рождения в королевском семействе. Он командовал 1-м корпусом, и поскольку герцог настаивал, чтобы ненадежные и неопытные батальоны включили в свой состав некоторое количество умудренных опытом ветеранов, то принц командовал также и некоторыми из лучших британцев и ганноверцев герцога.

На протяжении почти трех лет в Испании принц был адъютантом герцога, и полученный опыт позволял ему сильно преувеличивать мнение о собственных военных талантах. Его прозвали Тощим Билли за необычно длинную и худую шею, а Лягушонком за короткие и редкие волосы, широкий рот и глаза навыкате. Считается, что он был помолвлен с принцессой Шарлоттой, единственной дочерью британского принца-регента, но, когда та увидела, как он напился на скачках в Аскоте, разорвала помолвку. Тощий Билли легкомысленно отмахнулся от ее отказа, решив, что она скоро передумает. Точно так же он отмахнулся от франкоязычных подданных своего отца – бельгийцев, «идиотов». А поскольку образование он получил в Итоне, то чувствовал себя дома скорее в британской компании, нежели в обществе своих соотечественников. В последующие несколько дней ему под командование отойдет почти треть армии Веллингтона, но, к счастью, в помощниках у Лягушонка окажется пара талантливых штабных офицеров, которых герцог упросил сдерживать неосмотрительность, самонадеянность и энтузиазм принца.

На балу собрались сливки общества, орденоносный сонм дипломатов, воинов и аристократов, одним из них был генерал дон Мигель Рикардо де Алава Эскивель, военный, назначенный испанским послом в Нидерландах. Военную карьеру он начал в испанском флоте, участвовал в Трафальгарском сражении против флота Нельсона, но военная необходимость потребовала, чтобы Испания вошла в союз с Великобританией, и Алава, после Трафальгара служивший в испанской армии, отправился к Веллингтону в качестве атташе. Британо-испанские отношения омрачались затруднениями, подозрительностью и взаимным недопониманием, но были бы еще хуже, если бы не такой разумный и тактичный советник, как Алава. Между ним и герцогом завязалась дружба на всю жизнь, и в эти несколько дней испанец оказался вместе с герцогом. У него не было дел в Ватерлоо, лишь дружеская привязанность заставила его разделить с англичанами все опасности, и герцог был крайне признателен ему за это. Алава оказался одним из немногих, переживших и Трафальгар, и Ватерлоо. По большей части это были французы, потому что по крайней мере один батальон при Ватерлоо служил на кораблях обреченного флота Вильнева.

На балу присутствовал сэр Томас Пиктон. Он недавно прибыл в Брюссель, в командование 2-го корпуса герцога. Его очень ждали, потому что Пиктон был боевым генералом, много и успешно служившим в Испании и Португалии. «Вперед, шельмецы! – кричал он, поднимая людей в атаку при Витории. – Вперед, мужичье драчливое!» Он был вспыльчивый валлиец, дюжий и растрепанный, но несомненно храбрый. «Грубый, похабный дьявол» – так описывал его герцог Веллингтон, но к 1814 году грубый и похабный дьявол страдал от того, что нам известно как боевое истощение. Он написал герцогу прошение отправить его домой. «Я должен сложить оружие. Я стал таким нервным, что, если только требуется выполнить какое-то дело, это так действует на мою психику, что я не могу спать по ночам. Кажется, я больше не могу этого выносить».

Как только Веллингтон принял командование над «бесславной армией», он послал за Пиктоном. Ему требовался каждый ветеран Пиренейской войны, кого только удавалось найти, а валлиец был человеком, которому можно доверить вести и вдохновлять войска. Пиктон все еще болел. Перед отъездом из Британии он лег в свежевырытую могилу и мрачно изрек: «Думаю, это мне подойдет». Несмотря на пасмурные предчувствия, он добрался до Брюсселя, хотя умудрился напутать при укладке саквояжа с униформой, так что на поле битвы ему пришлось выехать в потрепанном кителе и облезлой коричневой шляпе. Должно быть, его фигура странно выделялась между великолепных мундиров на балу, посреди всей этой парчи и золотого шитья, эполет и аксельбантов, не говоря уже о декольтированных платьях дам. А среди них было много молодых англичанок, как, например, 22-летняя Фрэнсис Уэддерберн-Вебстер, которая, несмотря на замужество и беременность, за несколько дней до этого встречалась с Веллингтоном в парке Брюсселя. Британский штабной офицер видел, как герцог в одиночестве прогуливался по парку, затем подъехал открытый экипаж, из него вышла леди Фрэнсис и парочка, как писал офицер, «спустилась в низину, где деревья полностью скрыли их». Впоследствии лондонская газета St. James’s Chronicle будет распространять слухи об их связи, заявляя, что муж леди Фрэнсис угрожал ей разводом. Эта публикация послужила поводом для судебного разбирательства о клевете и вылилась в серьезный ущерб для газеты, но интересно (хотя, это может быть и не важно), что и накануне Ватерлоо, и на следующий день после битвы герцог нашел время, чтобы написать леди Фрэнсис.

Веллингтон любил женское общество – за исключением своей жены, которую вовсе не выносил. В этом смысле он был полной противоположностью Наполеону, который однажды заметил: «Мы всё разрушаем, если обращаемся с женщинами слишком хорошо. Мы совершаем большую ошибку, если принимаем их почти на равных. Природа сотворила их нашими рабынями». Веллингтон гораздо свободнее общался с женщинами – особенно с умными женщинами, – чем с мужчинами, и особенно любил это делать, если женщины молоды, хороши собой и аристократичны. По Брюсселю ходил слух: «Герцог считает своим долгом отыскать всех дам свободных нравов», – жаловалась Кэролайн Кейпл, сестра второго человека в команде Веллингтона, лорда Аксбриджа, который и сам флиртовал с невесткой Веллингтона. Герцога особенно предостерегали против одной такой любительницы «свободных нравов», леди Джон Кэмпбелл. Ее моральный облик, как говорили, «более чем подозрителен». «Черт, в самом деле? – отвечал герцог. – Пожалуй, нам стоит увидеться и обсудить это с ней лично!» С этими словами он надел шляпу и тут же вышел. Никаких подозрительных слухов не ходило о 17-летней леди Джорджиане Леннокс, дочери герцогини Ричмонд, которая сидела на балу своей матери рядом с Веллингтоном. Она спрашивала, верны ли разговоры о том, что сюда идут французы. Герцог кивал: «Да, – говорил он. – Все верно, завтра нас здесь не будет».

Это чувство неминуемо надвигавшегося сражения и придавало балу особенную остроту. Ночью 15 июня зал заполняли офицеры в красивых мундирах, танцующие при свечах, а в ближайшие 24 часа многие из них будут убиты, едва успевшие переодеть шелковые чулки и бальные туфли. Веллингтона критиковали за то, что он, получив сообщение о наступающих французах, не оставил бала, но у герцога, как всегда, нашлись на то свои причины.

Он не хотел устраивать панику. Его застали врасплох: к десяти часам, когда прибыл на бал, он уже знал, что Наполеон его одурачил, но время бить тревогу не пришло. Он знал, что за ним наблюдают, следовало демонстрировать самоуверенность. Вторая причина чисто практическая. Герцогу требовалось отдать срочные приказы, а почти все старшие офицеры его армии находились на этом балу, всех легко было найти и направить. Бал служил своего рода командирской группой, и со стороны герцога было бы глупо упустить такой шанс. Леди Гамильтон-Далримпл, сидевшая на одном диване с герцогом, вспоминала, что он «часто обрывал речь на середине фразы, посылал за каким-нибудь офицером и давал ему указания».

Так что же наполнило бал таким беспокойством?

Ад разверзся на дороге из Шарлеруа.

Одну из главных трудностей Наполеон устроил себе сам. Он приказал разрушить все главные дороги, ведущие из Франции на север. Дороги строились из утоптанного слоя гравия на каменной подложке, и на несколько километров к югу от границы дороги переломали и перекопали, чтобы создать преграду для армии, наступающей на Францию. Точно так же они послужили преградой и для французов, направляющихся на север. Испорченные дороги не представляли трудности для кавалерии или пехоты – они могли пройти полями или обойти другой дорогой, – но доставили хлопот для перемещения колесных средств: для обозов и пушек.

Если уж Наполеон решил нападать, то действовал быстро, собирая свою армию к югу от реки Самбры. Специальные команды чинили дороги, пропуская на север пушки и повозки, но пехоте и кавалерии приходилось идти полями, большей частью ржаными. В начале XIX века рожь росла высоко, так что перед наступающей армией встали густо посаженные жилистые стебли в рост человека. Урожай был вытоптан, но один из кавалеристов вспоминал, как спотыкались лошади, цепляясь ногами за спутанные стебли, и как неудобный переход через рожь сыграл свою роль в последующих событиях.

Но вот, несмотря на спотыкающихся лошадей и ремонт дорог, армия Наполеона подошла к границе, и к ночи 14 июня, накануне бала герцогини Ричмонд, Северная армия встала лагерем в нескольких километрах к югу от Шарлеруа. Император приказал располагаться скрытно, под защитой холмов, однако готовилась еда, костры светились в ночи. Свечение в небе должно было послужить для союзников первым сигналом о том, что на юге затевается что-то зловещее. Однако если даже кто-то и заметил свечение, особенного беспокойства не проявил.

15 июня к рассвету французские солдаты уже были на марше. Первым делом им предстояло перейти реку Самбру, протекавшую сразу у границы, и армия тремя колоннами подошла к ее южному берегу. Центральная колонна направилась на Шарлеруа, к забаррикадированному мосту. Там произошла задержка, дожидались, пока прибудет достаточно пехоты, чтобы штурмовать заграждение. Прусских защитников оказалось немного, всего лишь форпост, и они отступили на север, пока французы занимали город. Тем временем перевалило за полдень, и в Бельгию входили усиленные конные разъезды Наполеоновской армии. Они отправлялись в рейды, в поисках расположения армии союзников.

Но не одни лишь французы действовали. Гораздо западнее другие конные разъезды проверяли дорогу на север, к Монсу. Ричард Кокс Эйр, подпоручик («второй лейтенант», офицерское звание у стрелков, соответствует подпоручику в других войсках), описал это столкновение как «игру», но подобные сообщения для герцога Веллингтона были убийственно серьезны. Они могли означать, что враг наступает и готов отрезать его от портов Северного моря. Герцог получил также и сообщения о действиях врага в районе Шарлеруа, но первым его порывом было желание защитить правый фланг, и он приказал резерву, которым командовал сам, оставаться в Брюсселе, а остальной армии стоять в западных областях, где они и располагались. Такое распоряжение могло привести к катастрофе. Наполеон перебрасывал войска через реку и медленно теснил пруссаков, а Веллингтон, вместо того чтобы отправить людей в опасную точку, следил за дорогами, ведущими в Остенде, откуда доставлялась из Британии большая часть его войск, пушек и обозов. Лучшего развития событий Наполеон и придумать не мог!

История о 15 июня – дне, когда состоялся знаменитый бал, – относится к числу загадочных. «Дымовая завеса» – конечно, расхожий стереотип для рассказов про войну, но для описания этого дня он очень подходит. Наполеон собрал армию для перехода через Самбру, на заре начал наступление, пруссаки отступают медленно и неохотно, а Веллингтон, несмотря на сообщения от союзников, не проявляет никакой решительности. Вместо того ведет себя легкомысленно – танцует! Впоследствии его обвиняли в том, что он умышленно игнорировал сообщения от прусской армии, но зачем он это делал – тоже загадка. Впервые он услышал о наступлении французов около трех часов дня. Донесения шли долго, и критики герцога считают, что, как только он их получил, должен был сразу же приказать бросить войска на восток, к бою, но он ждал. Барон фон Мюффлинг служил офицером связи в прусской армии, и именно Мюффлинг принес известия Веллингтону:

Когда 15 июня под Шарлеруа атаковали генерала фон Цитена и с этого события началась война, он отправил ко мне офицера, который прибыл в Брюссель в три часа. Герцог Веллингтон, которому я незамедлительно передал эти новости, не получал донесений с аванпоста под Монсом.

В отчете Мюффлинга вызывают любопытство два момента. Известно, что первая схватка между наполеоновской и прусской армиями состоялась около пяти часов утра, однако Мюффлинг, у которого нет причин лгать, утверждает, что новость об этом добралась до Брюсселя только к трем часам дня, через десять часов. Шарлеруа расположен приблизительно в 50 километрах к югу от Брюсселя, конный вестовой легко проделает этот путь меньше чем за четыре часа. Однако проделал за десять. Неизвестно почему, ведь Веллингтон как-то упомянул, что с донесением был отправлен «самый быстрый офицер прусской армии».

Прусские источники настаивают, что генерал фон Цитен, которого теснили французы, отправил письмо Веллингтону ранним утром, но доказать, что письмо отправлено, – не значит доказать, что оно получено. На эту дискуссию извели массу чернил, страстей и взаимных обвинений. Впоследствии Гнейзенау говорил, что герцог долго собирал свою армию, и лицемерно прибавлял: «Я до сих пор не знаю почему». Конечно же он знал, но его неприязнь к Веллингтону не позволила ему признать, что существовало разумное объяснение. Эта неприязнь тем печальнее, что у Гнейзенау и Веллингтона было много общего: оба были очень интеллигентными, работящими, усердными, дисциплинированными, нетерпимыми к глупости и беспечности, оба стремились к одной цели – к полному разгрому Наполеона, – и все-таки Гнейзенау считал Веллингтона неблагонадежным. А ведь в истории о Ватерлоо большую роль играет доверие. Военные действия союзников были основаны на взаимном доверии, что Блюхер придет на помощь Веллингтону, а Веллингтон – Блюхеру. Оба полководца знали, что их армия в одиночку не сможет победить ветеранов Наполеона. Им требовалось объединить силы, а если объединить не получится, то и не сражаться вовсе.

Так почему же в тот роковой четверг Веллингтон не собрал свою армию? Да потому что еще не понял, где конкретно ему нужно воевать. Он получил известия, что французские силы были замечены на подходе к Тюэну. Присутствие французов возле этого города, хотя и поблизости от Шарлеруа, могло указывать, что началось генеральное наступление на Монс. К тому же произошло столкновение британских стрелков и французских уланов на самой дороге на Монс. Веллингтон боялся, что Наполеон ударит на западе, и потому ожидал дальнейших известий от своих войск из Монса. Он сам говорил об этом вполне конкретно. Когда Мюффлинг торопил герцога, чтобы тот скорее отправил помощь прусской армии, Веллингтон объяснил свое промедление так:

Если, как ожидает генерал фон Цитен, я соберу все свои силы на левом фланге… Может статься, часть вражеской армии подойдет к Монсу, тогда я должен собрать силы в центре. Посему лучше я подожду новостей из Монса, прежде чем назначать свидание.

Здесь, кажется, все ясно. Никакого предательства союзников, никакой небрежности к их предупреждениям. Герцог просто проявлял осторожность, пока не получил подтверждения, что главный удар французов направлен на Шарлеруа, что это не уловка, чтобы выманить его на восток и ударить на правый фланг. Так что герцог ждал. Перед началом кампании его предупреждали, что одно неверное движение может позволить Наполеону нанести удар на поражение. Потому он предпочел не делать вовсе никаких движений. К вечеру пришли новые письма от Блюхера, а герцог все ждал, все боялся ударить по дороге на Монс. И только поздней ночью, веселясь на балу, он узнал, что в Монсе все спокойно, и убедился, что Блюхер прав, и главный удар пришелся на Шарлеруа. В тот вечер известия сыпались одно за другим, но все изменила депеша от надежного человека, барона Жана-Виктора де Констан-Ребека, который служил у Тощего Билли начальником штаба. Он сообщил, что французы продвинулись на север от Шарлеруа до самого перекрестка под названием Катр-Бра[5] и что он послал против них войска.

Тогда последовал один из самых известных в биографии Веллингтона случаев. Уже за полночь герцог уходил с бала, его сопровождали через залу, он обернулся к герцогу Ричмонду и шепнул: «У вас в доме найдется хорошая карта?»

Ричмонд привел Веллингтона в свой кабинет, где на столе была расстелена карта. При свечах Веллингтон некоторое время разглядывал ее, затем воскликнул: «Боже, Наполеон меня надул! Он выиграл у меня двадцать четыре часа пути!»

Войска Наполеона смогли разделить союзников. План императора приводился в исполнение.

Сержанта наполеоновской Императорской гвардии причудливо звали Гиацинт-Ипполит де Модюи, и это открывало ему путь в самое сердце элиты. Он принадлежал к Старой гвардии, части второго батальона первого гренадерского полка. Императорская гвардия считалась любимыми войсками императора, ударной силой Французской империи. Каждый гвардеец был ветераном, имел привилегию носить особую униформу и был отчаянно предан императору, которого гвардия защищала. Бенджамин Хейдон, английский живописец и известный расточитель[6], как-то после первого отречения Наполеона увидел этих гвардейцев и рассказывал:

Никогда не видал детин страшнее наполеоновских гвардейцев. Они смотрелись безупречными ветеранами, вымуштрованными бандитами. Их лица были выжжены безнравственностью, безразличием и кровожадностью. Черные усищи, гигантские шапки, развязные манеры и свирепое выражение физиономий были их отличительными чертами. Если такие типы станут повелевать миром, что же с ним будет?

Сержант Ипполит де Модюи и был одним из таких «бандитов», и пока герцог Веллингтон танцевал на балу, сержант обосновался во дворе скобяной лавки в Шарлеруа, которая временно стала штаб-квартирой Наполеона.

Мы занимались приготовлением еды на вечер и утро, поскольку шли пешком почти 18 часов и не было возможности даже походный котелок отстегнуть. И всё говорило о том, что следующий день пройдет так же… Адъютанты и штаб-офицеры сновали туда-сюда, то и дело опрокидывая наши составленные мушкеты.

Гвардейцы имели смутное представление о том, что происходит. Они шли весь день, слышали стрельбу, снова шли, а теперь, как заведено у ветеранов, заботились о том, чтобы в их ранцах был запас еды. У одного из гвардейцев нашлась старая карта Фландрии, и Ипполит вспоминал, как они сгрудились вокруг этой карты, гадая, каков же план императора.

А был ли у императора план? Довольно часто Наполеон говорил, что лучший план – подобраться к врагу и только затем принимать важные решения. В тот день, 15 июня, французы подобрались к прусской армии. Первый бой произошел к югу от Шарлеруа, но по мере того, как французы двигались на север от Самбры, сопротивление нарастало, а на карте Ипполит де Модюи и его товарищи могли разглядеть дорогу, идущую от Шарлеруа к северу. Всего через пару километров от города дорогу пересекала другая, проложенная еще римлянами, и пруссаки, видимо, использовали ее для отступления. Они уходили на восток, в сторону далекой Пруссии, и казалось, что никто не защищал главный путь на север, на Брюссель.

История о Ватерлоо – это история о дорогах. О дорогах и их перекрестках. Армиям необходимы дороги. Пехота и кавалерия могут идти по бездорожью, хотя и ужасно медленно, но пушкам и обозным повозкам дороги все-таки нужны. Карта дорог к северу от Шарлеруа поясняет, с какой проблемой столкнулись генералы трех армий. А в ночь, когда состоялся бал герцогини Ричмонд, почти все эти проблемы достались союзникам. Наполеон уже контролировал ситуацию, и его стратегия разделения союзников действовала. Осторожность Веллингтона прибавила ей успеха.

Прусская армия отступила не очень далеко. В ночь с 15 на 16 июня, когда Веллингтон танцевал, а император обосновался в Шарлеруа, прусские войска остановились в деревушке под названием Сомбреф. Здесь они встанут лагерем. Почему Сомбреф? Потому что здесь проходит другая важная дорога, пересекающая римскую и уходящая на запад, а британо-голландская армия стоит как раз на западе. Эта небольшая дорога, обычно называемая Нивельской, пересекает тракт Шарлеруа – Брюссель у малозаметного поместья под названием Катр-Бра. Если прусские войска отступят дальше, они рискуют потерять связь с силами Веллингтона. Нивельская дорога – последний связующий путь, по которому британская армия может прийти на помощь прусской, поэтому Блюхер приказал остановиться именно здесь.

Впрочем, оставалась еще одна проблема. Герцог Веллингтон слишком долго ждал, британо-голландская армия слишком долго собиралась. Император выиграл время для маневра, и жизненно важный перекресток Катр-Бра, где должна собраться британо-голландская армия, чтобы выступить на помощь прусской, остался практически незащищенным. Стоит захватить перекресток – и герцог Веллингтон на помощь прусской армии уже не придет.

И 16 июня, на заре, император отправляет маршала Нея занять Катр-Бра.

День был жарким – знойный день бельгийского лета. Императорская гвардия выступила из Шарлеруа поздно, около девяти утра, и отправилась вслед основным силам императора, по направлению к Сомбрефу. Император обнаружил врага и теперь знал, что делать. Маршал Ней захватит стратегически важный перекресток Катр-Бра, отделив Веллингтона от сражения, которое император проведет у деревни Линьи, неподалеку от Сомбрефа. Это будет сражение между Францией и Пруссией. Если император одержит победу, то пруссаков можно запросто выдворить домой, а император тогда обратится против британцев.

Ипполит и его товарищи-гвардейцы шли за полковым знаменем. Они проходили мимо павших, убитых накануне в стычках между отступающими пруссаками и наступающими французами. Ипполит вспоминал, что более-менее понял план императора – карта ему помогла – но, по правде говоря, не дело гвардейца заботиться о планах. Всё, что требовалось знать, – что любезный его сердцу император намерен биться, что враг отступает в беспорядке и что если положение станет отчаянным, то император бросит гвардию в бой. Их задача – выигрывать битвы, и они хвалились, что непобедимы, избранники императора, храбрейшие солдаты Франции, неукротимая гвардия.

Гвардеец с радостью назвал бы себя и храбрейшим из храбрых, но этот титул уже закрепился за маршалом Мишелем Неем, который присоединился к армии только этим жарким утром 16 июня. «Ней, – приветствовал его император, – я рад тебя видеть». И пока Ипполит и вся остальная армия шла разбираться с пруссаками, Нею дали 9600 человек пехоты, 4600 всадников и 34 пушки и приказали занять перекресток при Катр-Бра. Это, пожалуй, была самая простая из задач, и Нею выделили более чем достаточные силы для ее выполнения.

Взять Катр-Бра – и пруссаки почти наверняка обречены.

Взять Катр-Бра – и британцы станут следующей жертвой Наполеона.

Для императора всё складывалось очень хорошо. Однако нашелся один голландец, который решил не подчиниться приказу.

Генерал-майор барон Жан-Виктор де Констан-Ребек родился в Швейцарии, а умер на территории нынешней Польши. На военную службу он поступил к французам, но после революции служил в голландской армии. В 1815-м ему исполнился 41 год, британскую армию он знал прекрасно, поскольку в Пиренейскую кампанию был у Тощего Билли адъютантом и всюду сопровождал молодого Веллингтона. А теперь он находился при кронпринце в должности начальника штаба.

Ребек был человеком уравновешенным и разумным. 15 июня он получил приказ собрать 1-й корпус, подчиненный кронпринцу, в городе Нивеле, к западу от тракта Шарлеруа – Брюссель. Приказ запоздал, потому что герцог Веллингтон прождал целый день, опасаясь, что французы нападут на Монс, но в конце концов англо-голландская армия пришла в движение.

И Ребек решил, что движется она не туда.

Нивель – неплохое место, чтобы собрать часть армии Веллингтона. На восток от города уходит Нивельская дорога, она ведет к месту, где решил встать лагерем Блюхер. Вот только между Нивелем и Сомбрефом расположен невзрачный перекресток под названием Катр-Бра. Наполеон решил взять его под контроль и велел маршалу Нею захватить его. Если французы удержат Катр-Бра, то встанут между Нивелем и Сомбрефом, между Веллингтоном и Блюхером. Если захват Катр-Бра осуществится, задача Наполеона по разъединению союзнических сил будет выполнена.

И Ребек это понял.

В итоге вопреки приказу собраться в Нивеле Ребек направил войска в Катр-Бра. Их было немного, чуть более четырех тысяч голландцев, но они встанут на перекрестке и, пока Веллингтон наряжается к балу, будут отражать наступающих французов. И действительно, французы, патрулируя дорогу к югу от перекрестка, попали под огонь голландской артиллерии и пехоты. Французы не стали усердствовать. Они попробовали атаковать, обнаружили голландские войска и отступили. Время было позднее, солнце почти зашло, и атака на перекресток могла подождать до утра. Голландские солдаты, отбившие французов, были на самом деле немцами из Ниссау. А на голландской службе они оказались таким же образом, как и ганноверцы на британской. Как правитель Ганновера стал королем Англии, поучаствовав в европейском мюзикле про игру престолов, примерно так же и принц Нассау стал королем Виллемом I Нидерландским. Солдатами, отразившими первые атаки французов, командовал 23-летний полковник принц Бернгард Саксен-Веймарский, и в ту ночь, когда горели люстры на балу герцогини Ричмонд, молодой полковник отправлял донесение о событиях прошедшего дня своему непосредственному начальнику. Он сообщал, что отразил нападение французской кавалерии и пехоты, но беспокоился об отсутствии связи с другими подразделениями союзных войск. Он был один, в темноте, без всякой поддержки. Известны такие его слова:

Я должен признаться Вашему Высочеству, что слишком слаб, чтобы продержаться здесь долго. У второго батальона Оранского-Нассау еще остались французские мушкеты и менее десяти патронов на человека… на каждого человека приходится менее десяти патронов. Я буду удерживать доверенную мне позицию, сколько смогу. Думаю, атакуют на заре.

Итак, над Бельгией опустилась ночь, и план императора, казалось, еще работал. Его армия перешла Самбру и продвигалась на север. Пруссаки отступали на север и восток, но остановились у деревни Линьи, за которую планировали сразиться. Блюхер зависел от помощи Веллингтона, но британцы собирались слишком медленно, и от прусских союзников их отделял долгий путь. Они еще могли дойти до Линьи, но только если Нивельская дорога окажется свободна, а значит, если удержится перекресток Катр-Бра и на нем – маленький отряд немцев на голландской службе, отрезанный от помощи, почти без боеприпасов. Эти 4000 немцев ждали утренней атаки, и атаковать их должен маршал Ней, храбрейший из храбрых.

Таким образом, 16 июня с восходом солнца ожидались два сражения: одно при Линьи, другое на стратегически важном перекрестке Катр-Бра. Наполеон понимал значение этого перекрестка. Захватить Катр-Бра – и он разделит врагов. А «дымовая завеса» войны все сгущалась. Пока Веллингтон танцевал, император пребывал в иллюзии, что Ней уже захватил Катр-Бра. Утром 16 июня он даже послал Нею подкрепление, и теперь под началом маршала оказалось более 40 000 человек. Эти дополнительные силы были отправлены Нею не для штурма перекрестка – Наполеон был уверен, что перекресток уже взят, – а для того, чтобы удержать перекресток и не дать англичанам подойти на помощь Блюхеру. Более того: «Вечером пойдете на Брюссель, деберетесь туда к семи утра. Я поддержу вас Императорской гвардией».

Значит, Наполеон считал, что сможет выдворить прусскую армию и переключиться на британскую. Все шло по плану, и император собирался в субботу завтракать в Брюсселе, во дворце Лакен, то есть в резиденции короля Нидерландов.

Все шло по плану, если не считать того, что Ней так и не занял Катр-Бра.

3. «Судьба Франции в ваших руках!»

В тот год 16 июня выпало на пятницу и было жарким и душным с самого рассвета. Прусская армия собралась у городка под названием Сомбреф, французская на нее наступала, а британо-голландская армия на марше отчаянно пыталась наверстать упущенный день. Веллингтон, понимая важность неприметного перекрестка Катр-Бра, приказал вести армию туда, но его приказ запоздал. Или совсем опоздал? Часть войск выдвинулась из Брюсселя при свете луны, выйдя из города в два часа ночи, но большая часть дождалась рассвета. Город находился на грани паники. Капитан Джонни Кинкейд, офицер 95-го стрелкового полка, спал на мостовой, вернее, пытался заснуть:

Но нас постоянно будили дамы, а также господа. Одни спотыкались об нас в темноте, другие трясли нас, чтобы разбудить и рассказать новости… Тем из них, кто спрашивал моего совета, я рекомендовал идти домой спать, чтобы сохранить здравый рассудок, поскольку если потребуется оставить город (в чем я сильно сомневаюсь), то у них будет целый день на сборы, ведь у нас еще осталось немного картошки с мясом, за которую мы будем драться как черти!

Немногим удалось поспать той ночью, хотя герцог перехватил пару часов, прежде чем отправляться на Катр-Бра. Заезжие англичане, а их было немало, благословляли солдат в путь. Одна из этих англичанок, мисс Шарлотта Уолди, вспоминала «смятение и переполох военных приготовлений»:

Тщетно офицеры искали своих слуг, слуги бегали в поисках хозяев, грузились багажные повозки, закладывались артиллерийские упряжки… С рассветом со всех концов города потянулись солдаты в строевом порядке, за спинами у них были ранцы с трехдневным запасом провизии… Многих внезапно оторвали от жен и детей, по огрубелым щекам ветеранов катились горькие слезы. Один несчастный прямо под нашими окнами вновь и вновь оборачивался, пытаясь попрощаться с женой и еще раз взять на руки дитя, и я видела, как он торопливо утер слезу рукавом мундира, возвращая ей ребенка в последний раз, стиснул ее руку и побежал догонять своих товарищей, которые уже перешли Королевскую площадь.

Мисс Уолди не упомянула о национальности этого солдата, вполне возможно, то был британец. Некоторым солдатским женам и детям дозволялось сопровождать батальон на зарубежной службе. Они выбирались перед самым отправлением посредством лотереи. Жены, как правило, стирали и готовили, но перед отправлением на юг семьям солдат было приказано оставаться в Брюсселе. Лейтенант Бэзил Джексон из королевского штабного корпуса наблюдал за этим исходом:

Первым вышел батальон 95-го стрелкового, в темно-зеленом, с черным снаряжением. За ним 28-й полк, потом 42-й шотландский, который маршировал так слаженно, что черные перья на их боннетах лишь чуть покачивались.

Лейтенант Джексон почти всю ночь не спал, отправляя письма на восток, а теперь нашел минутку для отдыха, прежде чем сесть на усталого коня и двинуться в горячую точку вслед стойким шотландцам.

А она таки была горяча! Катр-Бра считался последним пунктом, где союзникам удобно соединиться. В случае потери Катр-Бра связующими маршрутами станут лишь снабженные узкими мостиками сельские дороги, ветвящиеся по холмам, так что, если Наполеон сумеет отбросить британцев от перекрестков, сообщение между британо-голландской и прусской армиями станет весьма затруднительным. Этот маневр был жизненно важен для всей французской армии, поэтому император так серьезно усилил отряд Нея. К утру 16 июня у Нея было более 40 000 человек, чтобы одолеть небольшой отряд под командованием Бернгарда Саксен-Веймарского. У этих ребят из Нассау подходили к концу боеприпасы, оставалось не больше десяти патронов на брата. «Я буду удерживать доверенную мне позицию, сколько смогу», – пообещал принц Бернгард Саксен-Веймарский, но сколько могут продержаться 4000 человек почти без патронов против превосходящих сил Нея?

Но, как это ни удивительно, Ней не сделал ничего. В то утро он мог захватить перекресток в любой момент и без больших усилий. На его стороне было численное превосходство, но «храбрейший из храбрых» медлил. Впоследствии он сетовал, что ждал новых приказов от Наполеона, хотя еще не исполнил старых, которые были вполне ясны, – захватить Катр-Бра. А пока он медлил, британо-голландские соединения подходили от Нивеля и от Брюсселя. Бездеятельности Нея находили множество различных объяснений: он все перепутал и ждал приказов, он неправильно понял намерения императора, говорили даже, что он слишком осторожничал.

Ней знал, что встретит британо-голландскую армию под командованием Веллингтона, и Ней встречался с Веллингтоном прежде. Это случилось в 1810 году при Бусаку, где 65 000 французов выступили на Веллингтона, у которого было 50 000 человек, и получили яростный отпор. Ней тогда командовал корпусом, атаковавшим центр британского строя, и казалось, все шло хорошо, пока французские войска поднимались вверх по склону, тесня сильно рассеянный строй британских и португальских солдат, но, как только корпус достиг вершины гребня Бусаку, британцы захлопнули ловушку, два батальона «красных мундиров» поднялись из засады и дали сногсшибательный залп с близкой дистанции, а затем продолжили штыковой атакой, так что люди Нея в панике бросились с горы вниз.

Веллингтон был мастер «обратного склона», он любил укрывать войска за вершиной горы. В Бусаку перед британцами стояла задача удержать высоту, но, если бы Веллингтон разместил войска на вершине или на переднем склоне, они превратились бы в мишень для превосходной французской артиллерии. Разместив их за вершиной, на обратном склоне, он защитил их от пушечного огня и укрыл от глаз противника. Один из биографов Наполеона назвал это «старой избитой уловкой» – выпад откровенно глупый. Возможно, это и очевидный прием, однако спрятать и защитить войска – вовсе не «уловка» и не «избитая», хотя удивительно, насколько редко командиры пользуются этой тактикой.

Находясь к югу от перекрестка, Ней не мог видеть, что ждет его в Катр-Бра. Вид на север ему заслоняли густые посадки деревьев, небольшие холмы, но особенно – те самые высокие колосья ржи и других зерновых. Вынесенный из Испании опыт, а также знание, что он имеет дело с Веллингтоном, подсказывали ему, что вполне безобидный пейзаж может скрывать собой хоть всю британо-голландскую армию. Это был тот случай, когда сработала репутация Веллингтона. На самом-то деле британо-голландская армия еще шла по пыльной дороге под знойным солнцем, а перекресток – вот он, однако Ней медлил.

«Судьба этой кампании решится за три часа», – заявил в тот день Наполеон, вот только Ней упустил те часы. Наполеон рассчитал тактику на день. Он разделил армию. Одно из правил войны – никогда не делить свою армию, но Наполеон предполагал, что это лишь временное разделение. Он нападет на прусскую армию, собравшуюся вокруг деревни Линьи, тем временем Ней, конечно, отобьет любую атаку британцев на Катр-Бра, а затем двинется на восток от перекрестка, чтобы ударить пруссакам во фланг. Наполеон же атакует пруссаков в лоб и удержит на месте, пока мощные силы Нея не разнесут их правый фланг. Тогда пруссаки будут повержены, их армия разбита, а Наполеон развернется к британо-голландцам.

Надежды Блюхера в тот день были почти полностью противоположны наполеоновским. Прусская армия удержит позиции у Линьи и дождется, пока от Катр-Бра подойдут британцы, затем британо-голландские силы ударят в левый фланг французской армии и даруют союзникам славную победу.