Страж Перевала Логинов Святослав
Феодосий молчал, тогда гость вновь начал писать своим неиссякаемым стилом:
«Что ты делаешь? Голос крови братьев твоих вопиет к Господу от земли».
Дьявол — изощренный богослов. Но все же Феодосий не убоялся и вступил в диспут. Взял чисто выскобленный лист пергамента и ответил:
«Велик вопль Содомский и Гоморрский и грех их тяжел весьма. Велико развращение человеков на земле и все мысли и помышления сердца их — зло во всякое время».
«Не судите, да не судимы будете, — возразил бесплотный двойник. Если же друг друга угрызаете и съедаете, берегитесь, чтобы вы не были истреблены друг другом».
«Ныне приходит гнев божий на сынов противления, — легли слова на пергамент. — Облекусь в ризу мщения, как в одежду и покрою себя ревностью как плащом. И убоятся имени Господа на западе и славы Его на восходе солнца. Положу врагов Господа в подножие ног Его. И сыны царства извержены будут во тьму внешнюю: там будет плач и скрежет зубовный.»
«Мудрость твоя и знание твое, — покрылась знаками белизна бумаги, сбили тебя с пути ты; твердишь в сердце своем: «я и никто кроме меня.» Горе непокорным сынам, говорит Господь, которые делают совещания, но без Меня, и заключают союзы, но не по духу Моему, а чтобы прилагать грех к греху. Ибо заповедано прощать брату твоему до семижды семидесяти раз.»
Феодосий улыбнулся и протянул руку за пером. Чувствовал он себя уверенно. Пусть противник помнит наизусть хоть всю библию, он ничего не сможет доказать. На каждый призыв к милосердию в писании приходится по сотне угроз, проклятий и кровавых сцен. Недаром же папа запретил читать библию не принявшим священнического сана. Но пока лучше, чтобы это чудище, подобное морскому епископу, продолжило диспут и не смущало окружающих своим одеянием и еретическими листами. «Буду обуздывать уста мои, доколе нечестивый передо мной». И написал уклончиво:
«Не знаю, чего просите.»
«Исполнения первой заповеди: «Не убий».»
Уж здесь–то у него был готов ответ! Перо с комариным скрипом забегало по выскобленной коже:
«Совершу мщение и не пощажу никого, чтобы не оплакивать мне многих, которые согрешили прежде и не покаялись в нечистоте.»
И опять пришелец не смог соблюсти верности стиля — вставил от себя:
«Молю за детей и невинных младенцев, «таковых бо есть царство небесное».»
«Дочь Вавилона, опустошительница! — бросив на пергамент эти слова, Феодосий мстительно усмехнулся и указал за окно, где до самого неба громоздились башни, — блажен, кто воздаст тебе за то, что ты сделала нам! Блажен, кто разобьет младенцев твоих о камень!»
Лицо бесовского архимандрита посерело, глаза запали, но он продолжал марать бумагу:
«Кровожадного и коварного гнушается Господь. Возлюби ближнего своего как самого себя.»
В залу скользнул секретарь, наклонившись к уху, прошептал:
— Войско прибыло.
«Страху господню научу вас», — словно приговор утверждая, написал Феодосий и, уже не глядя на двойника, перевернул страницу псалтыря, отчеркнул ногтем первую фразу: «Блажен муж, иже не идет на совет нечестивых», — поднялся и вышел вон. И хотя не видел лица противника и уж заведомо ничего не слышал, но знал наверное, что тот шепчет смятенно:
— Господи! Помилуй их, ибо не ведают, что творят.
Феодосий торопливо вышел из дворца, встал на высоких ступенях. Внизу волновалось человеческое море, над головами вздымались штандарты баронов, покачивались пики и плоские острия алебард. Пять тысяч! И это только первый отряд. На площади воцарилась тишина, воины смотрели на епископа, и Феодосий молча взирал на них.
Перед ним были те же осатаневшие от страха мужики, и рыцари, способные лишь размахивать ставшим вдруг бесполезным мечом. Но всего более — горожан, изгнанных из своих удобств возросшими вавилонами. Да, он не ошибся! В исконно–католических землях творилась та же смута, что и здесь, но теперь эти люди, оторванные от дома дважды — чудом и походом, — не опасны. Более того, они помогут сохранить государство.
— Братия! — выдохнул Феодосий всей, еще не старой грудью, и крик его разнесся далеко над безмолвной толпой. — Мне ли говорить перед вами? Ибо видите сами, что грядут последние дни, и настает час Армагеддона. Пришло время «прославить свое имя и совершить великое и страшное перед народом Господним». Псалмопевец сказал: «Подлинно, человек ходит подобно призраку», — и слова эти сбылись. «Много званых, но мало избранных». Вы цвет христианства, а «сей народ — народ жестоковыйный», предавшийся Белиалу. Кто может не разъяриться гневом от его гнусностей? Живущие здесь — истинные виновники горя, ибо отдались дьяволу и сожительствуют с Сатаной. Их базары шумят, их дома полны, в то время как вы бедствуете. Но «поистине есть суд божий на делающих такие дела»! Ныне церковь ждет от вас рвения Моисея, в один день истребившего двадцать тысяч язычников, усердия Илии, мечом уничтожавшего служителей Валаама, подвигов Самсона, сокрушавшего филистимлян при жизни и смерти своей! — на секунду Феодосий замолк. В его памяти всплыл белый лист с каллиграфической латынью: «Молю за детей, «таковых бо есть царство небесное». Вот чего боится враг! Феодосий хлебнул воздуха и, подняв благословляющее распятие, докричал: Бейте всех, Господь отличит своих!
Бастин, как и следует уважающему себя кузнецу, в вопросах веры был более чем свободен. В церковь ходил редко, молитвы читал, как от дедов привык — на родном языке. А чаще не читал вовсе. И все ему сходило, поскольку мастером Бастин был непревзойденным и умел спорить и с германскими оружейниками, и с мавританскими искусниками. Умел тянуть золото, не брезговал и лемешок для сохи сковать. Брался за все. Зато и уважение ему было ото всех, и дальняя слава.
В жены Бастин взял первую красавицу, сероглазую Агату — внучку богатого хуторянина Матфея, родную сестру горбуньи Рады. Матфей хоть и разборчив, а внучку отдал. Оно и понятно — деньги к деньгам, это не только про бар писано. С женой Бастин жил складно и имел двоих мальчишек, которых Матфей хоть и не считал за своих (отданная девка — отрезанный ломоть), но любил наравне с остальными. А Рада так целыми днями гостила на кузнице, беседовала с чумазым хозяином и чуть не за подмастерье была. Говорили, что эти двое делятся ведовскими тайнами, в которых искони сведущи кузнецы, уроды и мельники.
Прослышав о призыве «удалиться совета нечестивых», Бастин лишь фыркнул: его это не касается. И отселяться не пожелал, хотя дом его вломился в самую середину многоярусного строения, возведенного духами. Агата каждый раз крестилась и зажмуривала глаза, прежде чем пройти через стену, наискось разгородившую дом. Сами духи, впрочем, не мешали — ушли на верхние ярусы, отнесясь к кузнецу с тем же уважением, что и к архиепископу.
Бастин видений не устрашился и, услышав жуткие рассказы о мастерских, где все само делается, немедленно отправился туда; Агата даже отговаривать не пыталась.
Беззвучно хлопали молоты, высекавшие разом сотню узорчатых бляшек, размываясь в воздухе, вращался зажатый сталью инструмент, струйками тек растопленный металл. И все было укрыто, спрятано, чтобы наблюдать это, Бастин просовывал отчаянную голову внутрь глухих колпаков, пользуясь тем, что огонь не жег, и молот, ударяя, не бил его.
Вскоре Бастин умудрился обрести приятеля среди хозяев гефестовой кузни. Чернобородый с веселым оскалом парень резко выделялся среди прочей нежити, ушибленной чудом также сильно, как и люди. Увидев Бастина, по плечи вбившегося в нутро механического паука, чернобородый расхохотался, потом остановил своего зверя и, распахнув кожух, повторил все операции медленно, чтобы их можно было наблюдать с понятием, а не как отсветы и стремительное мельтешение. Честно говоря, Бастин понял не много. Не понял главного — зачем нужны все те штуки, что выделывали чудовища, так легко покорявшиеся чернобородому. Но потом знакомец позволил Бастину заглянуть внутрь самобеглой тележки, и Бастин, осознав, что в подобные хитрости сходу не вникнуть, отступился. Но знаками объяснил, что придет и завтра.
Однако, вышло по–иному. Когда Бастин вместе с чернобородым вышли на вольный воздух, то увидели впереди шеренгу солдат. По панталонам, раскрашенным под цвет знамени, он угадал наемников ландграфа Августа. Бастина хорошо знали в замке, так что причин бояться ландскнехтов не было, но понимая, что нынче и вооруженный люд не в себе, Бастин благоразумно схоронился в кустах, проросших сквозь заводскую стену. И сразу же возблагодарил себя за мудрую предусмотрительность.
На дороге показалась процессия. Два десятка людей, размахивая зелеными ветвями и нестройно распевая псалмы, двигались к фабрике. Впереди несли свежесрубленное деревце с листьями и пять белых хлебов на вышитых полотенцах. Несомненно, эти люди поддались на уговоры очередного обезумевшего проповедника. Собирались ли они напугать призраков, поклониться им или уничтожить — Бастин не знал и не узнал никогда. Солдаты, скрытые холмом от идущих, вздели пики и ринулись в атаку. Раздались вопли, покачнулось и упало деревце. Паломники кинулись в разные стороны, солдаты гнались за ними и убивали в спину. Оброненный хлеб валялся в пыли.
Бастин лежал, вжавшись в песок. Удивительным образом ему не было страшно, хотя он понимал, что если его найдут здесь, то не раздумывая пронзят копьем и лишь потом, быть может, узнают. В висках стучала единственная мысль: домашние остались одни — кто защитит?
Чернобородый выскочил на дорогу. Он неслышно кричал и размахивал руками, пытаясь остановить бойню. На него не обращали внимания.
Спастись удалось немногим, лишь тем, кто побежал в сторону строений. Солдаты, с оружием наизготовку, рассыпались цепью и медленно двинулись вперед.
«Облава!», — догадался Бастин. Он попятился ползком, стараясь не выдать себя, хотя и понимал, что завод невелик, и скоро всех бежавших выгонят на противоположную сторону.
Убийцы двигались неторопливо, обшаривая каждый куст и не глядя на чудные механизмы, продолжающие работу. За убегавшими солдаты не гнались, и из этого Бастин заключил, что с той стороны их ожидает еще одна шеренга. Бастин вскочил и побежал, не скрываясь. Он еще успел по дороге выломать палку, хотя и понимал, насколько бессмысленно идти с хворостиной против латника.
Предчувствие не обмануло Бастина. По ту сторону зарослей, опираясь на древки протазанов стоял второй отряд. Безоружные, выгнанные на открытое пространство люди остановились. Бежать было некуда. И тут Бастин снова заметил чернобородого. Очевидно, призрак не тратил даром те полтора часа, что Бастин ползал по кустам. На спине у чернобородого горбатился еще не виданный Бастином механизм. Продолговатые баллоны, выкрашенные в серый цвет, соединялись короткими трубами, и черный раструб был направлен в сторону солдат. Никто не успел понять, что происходит. Стремительная струя огня вонзилась в узкий промежуток между людьми, разъединив их. Туго скрученное пламя казалось сносило все на пути. Чернобородый медленно повел пышущим раструбом в сторону солдат, и те не выдержали, побросав оружие, бросились наутек. Новый шквал огня отсек дрожащих крестьян от замерших в кустах загонщиков. Началась всеобщая паника. Через минуту на лугу оставались только чернобородый и Бастин. Все остальные — и жертвы, и охотники разбежались в разные стороны.
Горела трава, белые стены мастерских густо покрылись языками копоти. Но кусты и трава, по которым пробирался Бастин, оставались целы. Бастин единственный сумел заметить, что огненный ужас бушует лишь в том мире, а здесь не может сделать ничего. Кузнец подошел к огнеметчику, улыбнулся спекшими губами:
— Спасибо, брат.
Вдвоем они направились прочь от завода. Бастин спешил впереди, чернобородый с оружием наизготовку, словно телохранитель, торопился сзади. Беспокойство не оставляло Бастина, он все ускорял шаг, потом побежал… Потом остановился… он увидел, что спешил зря. С пригорка ему открылось дымящее пожарище на месте дома, догорающие столбы ворот, а чуть в стороне — нетронутая огнем кузница. Стены потустороннего дома гордо вздымались над пепелищем, но даже из призраков никого не было видно, словно и они, убоявшись, попрятались.
Шатаясь, Бастин подбежал к остаткам дома. Перед горящими воротами он нашел зарубленного старшего сына, в кузнице — мертвого молотобойца. Его пробили копьем прежде чем он успел дотянуться к своему сокрушающему инструменту. Агаты и младшего сына нигде не было, но от рухнувших стен так страшно тянуло горелым, что Бастин не стал напрасно звать их.
Чернобородый стоял у стены, угольный зрачок плавал в распахнутых глазах, белые пальцы сцепились на раструбе огнеметной машины. Бастин увидел его, шагнул, протянул руку:
— Дай мне это, слышишь? Понимаю, что никак, но ты мне только покажи, я сам сделаю! Дай!
И призрак понял. Он оторвался от стены, открутил баллон, вылил на камень немного прозрачной жидкости. Черкнул палочкой — этот фокус Бастин уже видел — и поднес к лужице огонек. Жидкость вспыхнула густым коптящим пламенем.
— Сде–е–елаю! — каркнул Бастин. — Живичного скипидару из корья нагоню — он также горит. Ты показывай, что внутри!
Одну за другой чернобородый принялся отсоединять от своего оружия детали и раскладывать их перед Бастином, под его внимательный заострившийся взгляд.
Чуть больше недели прошло с того мгновения, как детский сад из пригородного лесопарка окружило зыбучее болото, а холм порос вековым лесом, но за эту неделю многое изменилось в обоих мирах. Оставленный без ухода парк быстро терял лоск: на дорожках валялись сбитые ветром сучья, неподстриженная трава превратила утоптанные спортивные площадки в обычные лужайки. В Хвойном теперь почти никого не было — горожане спешили вернуться в свои многоэтажки, многие вообще зачем–то вскинулись и уехали куда–то, хотя и знали, что взбесившийся мираж захватил всю землю, и по–настоящему укрыться можно только на Луне. Детей в группе у Гелии оставалось всего двое: Маша и Костик, да еще однажды на день появилась Жанна.
Зато на Буреломье жизнь кипела ключом. На пастушьей стоянке теперь жила куча народу. Чумазый Теодор командовал не только детсадовцами, но и тремя младшими братьями. Их отец — Гелия хоть и с трудом, но разобралась в семейных отношениях соседей — хмуро рыл на пригорке огромную яму. Гелия долго не могла понять, зачем нужна такая воронка, и лишь когда Савел начал выкладывать вдоль земляных стенок сруб, догадалась, что люди собираются в этой норе жить.
Кристиан вместе с худым пожилым мужчиной — главой этой странной семьи — полный день пропадал на болоте, уходил затемно и затемно возвращался. Мужчины косили белесую осоку и жирные дудки ядовитой цикуты, вязками таскали траву на плотное место и сушили там, раскидав по земле. Скот пасся на привязи, подальше от зимних кормов, смертельных, покуда солнце не выжжет из свежих стеблей яд.
В лагере всем заправляла горбунья. Она успевала управиться со скотиной и обедом, обиходить детей и взрослых, а в свободные минуты бежала ворошить сено или, по мужски широко расставив ноги, тяжелым косарем ошкуривала заготовленные для землянки бревна.
Гелия горбуньи боялась. Что–то страшное рассказывала об этой женщине мать одной из девочек. Что–то связанное с убитыми детьми. Гелии тогда стало плохо, она не дослушала, и теперь то и дело замирала в испуге, не зная, чего ожидать от увечной. Рада сумрачно смотрела на прозрачную фигурку Гелии, иногда говорила что–то, едва разжимая неподвижные губы. И только когда рука Гелии замирала на секунду на головенке кого–нибудь из детей: своих или Радиных, которых она даже ощутить не могла, маска горбуньи неприметно смягчалась, притухал огонь в глазницах, и лицо становилось похожим на лицо Кристиана.
С утра Рада отправила Теодора помогать косцам, начавшим метать большой стог, и все дети остались с Гелией. Обычно Теодор мобилизовывал их на сбор грибов, которые немедленно крошились в котел, независимо от того, что булькало там, но сегодня без бригадира дело не спорилось. Малыши играли, нимало не смущаясь тем, что не могут коснуться и слышать друг друга. Они вовсю объяснялись универсальным языком жестов, и им было весело. Гелия стояла на крыльце и смотрела вдаль. До чего же быстро она привыкла, что парк, всегда полный людей, слился с болотом, и что гуляющих теперь не отыщешь днем с огнем, все ужасно заняты и спешат. Привыкла к жизни, идущей рядом и царапающей сердце своим неудобством. Привыкла беспокоиться за троих грязнуль: Георга, Антона и Себастиана, бояться, что непогода начнется прежде, чем их отец настелит в землянке кровлю. Привыкла встречать вечером усталую улыбку Кристиана. Непостижимый, не допускающий к себе мир, в котором она почти дома.
Внизу у подножия холма Гелия заметила какое–то движение. Заслонившись ладонью от солнца, разглядела две человеческие фигуры. Прежде и в голову не пришло бы пугаться из–за идущих мужчин, но теперь… она часовой, она делает единственное доступное дело: охраняет доверившихся ей людей. Гелия подбежала к костру, привлекла внимание Рады, указала на путников. Уже было видно, что это люди другого мира — серые войлочные шляпы, куртки со шнуровкой, босые ноги, до лодыжек обтянутые узкими штанами. Но, несмотря на одинаковый наряд, они были разительно несхожи. Один — со щегольской бородкой — шагал налегке и, казалось, даже в грязи испачкан не был. Второй — заросший до самых глаз, пер чудовищной величины котомку и в правой руке нес узел, а левой прижимал к груди мальчонку лет четырех, который сам, конечно, не смог бы передвигаться по медленно расступающейся болотной жиже.
Очевидно Рада узнала идущих, потому что тут же поспешила навстречу. Щеголеватый успел тем временем подняться наверх. Он стащил с волос шляпу, улыбнулся, блеснул крепкими зубами, и произнес:
— Добрый день.
— Ой!.. — сказала Гелия.
— Меня зовут Марат, — представился чернобородый.
— Гелия… — отозвалась девушка. — А зачем вы… этот маскарад… скверно так смеяться.
— Военная хитрость! — усмехнулся гость. — Ведь похож, правда? Вот и они путают. — Марат помолчал и добавил серьезно: — Там убивают. И я решил: пусть лучше крестоносцы за мной бегают, чем за ними.
— Простите, — прошептала Гелия. — Я не подумала.
— Прощу, если мы сейчас же переходим на «ты», — сказал Марат. Терпеть не могу выканья.
— Хорошо.
Второго путника уже окружили остальные беженцы. Мальчик перекочевал на колени к Раде и, пачкаясь, хлебал из миски густую молочную тюрю. Пришедший рассказывал что–то, и люди, замерев, слушали его.
— Кузнец это, — сказал Марат. — Семью у него убили чуть не на глазах. Ни за что, просто так убили. Их власти крестовый поход готовят, против своих же. Колдунов ищут, еретиков, чтобы злость сорвать. А он не еретик, он простой кузнец. То есть, не простой, конечно, он замечательный кузнец, самородок, — Марат вдруг засмеялся, зловеще, с придыхом, — погоди, попомнят они этого кузнеца, крепко попомнят…
Гелия молчала, не очень понимая, чему радуется собеседник. Понимала лишь, что на Марата слишком сильно подействовало то страшное, чему он был свидетелем и теперь скопившееся напряжение разряжается невнятной речью и нервным смехом.
— Вот что, — сказала она. — Пошли пить чай. У хозяйки обед готов, а мне моих пора кормить…
— К вам еще кто–то едет, — вместо ответа сказал Марат.
В этом случае не могло быть и тени сомнения, к какому миру относятся гости. Вдалеке оба ландшафта сливались, но лучше виден был тот, что оказывался сверху, так что приближающийся автомобиль казался диковинной лодкой, плывущей через камыши. Машина была хорошо знакома Гелии, она обслуживала детские учреждения, поэтому ей и разрешалось ездить по парку. Хлопнула дверца, из машины вышли двое — в одном Гелия узнала регионального инспектора.
Этого только не хватало! Уже пятнадцать минут, как по расписанию начался обед, а дети все еще на улице. И неважно, что сегодня их всего двое — распорядок дня все равно нарушен.
— Быстро мой руки, — скомандовала Гелия Маше и побежала за Костиком, который конечно же умотал к костру.
По счастью, инспектор — пан Крыльский был настроен благодушно и хотя не преминул посмотреть на часы и заметить: «Опаздываете…», — но этим и ограничился.
— Приходится, — сказала Гелия. — Соседка кашу не доварила. — Нельзя же детей в разное время кормить.
Крыльский с любопытством оглядел бивак, расположившийся на другом конце площадки.
— Да, у вас тут коммуна. Очень мешают?
— Нет, — сказала Гелия, — это же люди. Мы дружно живем, а дети вместе играют.
— Это как? — не понял инспектор.
— В прятки. Грибы собирают: мои ищут, а те — рвут. Еще им нравится друг сквозь друга пробегать.
— Что же, Гелия, вы удачно обошли трудности. В других местах положение хуже, можно сказать, что ассоциации больше не существует. Многие воспитатели побросали работу и куда–то помчались. Куда, зачем? — не понимаю. Повсюду одно и то же. У некоторых — нервные срывы, они тоже больше не работники. А дети насмотрелись гадостей, мерзости всякой. Среди них сейчас настоящая эпидемия жестокости. Раз можно ударить проницаемого, значит можно и своего товарища. Родители, почти все, детей из наших садов забрали, держат при себе. А то не представляю, как мы и справились бы.
— Знаю, — сказала Гелия. — У меня тоже группа пуста, и продуктов вчера не привезли. Что творится — не пойму у нас же войны нет!
— А паника есть, — сказал Крыльский. — Это немногим легче. Так что придется вам отсюда уезжать. Нам удалось договориться об эвакуации детей в ненаселенные районы. То есть, я хотел сказать, в районы, которые были незаселены в те времена. Родители, которые не могут приехать, предупреждены и согласны. Воспитателей мы отбираем лишь самых опытных, и я рекомендовал вас.
Минуту Гелия молчала. Мысли ее были в смятении, впоследствии она не могла даже сказать, будто перебирала варианты или искала доводы. Однако, решение приняла.
— Я не могу ехать, — виновато сказала она. — Посмотрите, сколько тут малышей, что они подумают, если я вдруг исчезну?
— Но пани Гелия! — вскричал Крыльский. — Эти люди — там! Какое вы имеете к ним отношение? То есть, простите, отношение имеете, но что можете для них сделать?
— Я могу улыбнуться, успокоить, — сказала Гелия. — Кино по вечерам смотрим, я мультфильмы выбираю без слов. Присмотреть могу, пока Рада занята.
— Какая Рада? — не понял Крыльский.
— Женщину у костра видели? Горбатую. Ее Радой зовут.
— С ума сойти! — Крыльский потер лоб, соображая. — В ваших словах есть резон, пусть будет по–вашему, но это все равно безумие. Значит, мы открываем филиал в невещественном мире. Машу с Костиком мне придется забрать, родители приедут за ними на остров, но вашу группу мы продолжаем числить действующей. С ума сойти!
— Я действую, — сказала Гелия. — Через день папа должен Жанну привезти. У нас ведь тоже сенокос…
Гелия не сомневалась в своем решении, но когда Крыльский увез двух последних воспитанников, и дом затих, Гелия закрылась в дальней комнате и целый час проплакала. Потом встала, умылась, припудрила зареванную физиономию. На улице начинало темнеть, пора было показывать вечерний мультфильм.
Отпрыгали на экране три поросенка, такие же нездешние, как и усевшиеся кружком зрители. Рада загнала свою ораву в землянку, и стало окончательно пусто. Гелия прошла по комнатам, машинально расставляя разбросанные Костиком игрушки. Снова вышла на улицу. На камне возле крыльца сидел Кристиан.
— Добрый вечер, — сказала Гелия и присела на ступеньку.
— Добрый вечер, — сказал Кристиан.
— Видишь, как удачно выходит, — сказала Гелия, — семья собралась, большая, дружная. Устраиваетесь потихоньку. Я знаю, вы выбьетесь, лишь бы вам никто не помешал. А у меня — наоборот, все разлетелись, как не было.
— Агату убили, сестренку мою, — тихо сказал Кристиан. — В доме сожгли. Только Бастин, свояк и спасся, да и то, никак, в уме повредился. Мальчика принес, чужого. Называет его Яриком, как своего младшего, а тот откликается. И Рада малыша признала… значит судьба.
— Мне сегодня уехать предложили, — сказала Гелия, — а я отказалась. Куда я теперь без вас?.. Смешно, правда?
— Бастин говорит, будто сделал огнеметную машину, какой у вас воюют. Я ему не верю — разве у вас бывает война? А может и вправду сделал, Бастин может. Я думал — только мы знаем дорогу на Буреломье, а у него оказывается, тут углище устроено, на дальнем конце. Говорит, для огнеметной машины скипидар нужен, просил помочь. Я согласился.
— Ночь сегодня какая теплая, — сказала Гелия, поднимаясь со ступеньки. — Пойдем, немного походим? Мне теперь никого караулить не надо.
— Углище показать? — спросил Кристиан. — Давай. Только темно вот–вот станет, ничего не увидим.
Они тихо пошли, Гелия по дорожке, Кристиан через кусты, местами уже вырубленные на дрова и для засыпки крыши между бревнами и слоем земли.
— Бастин говорит, ему один из ваших помогал — чернобородый, что с ним пришел. Он ему показывал, что и как, а Бастин делал. Ты знаешь… Кристиан запнулся, — мне этот чернобородый не нравится. Ты прости, я понимаю, что у вас нет плохих людей, но я и не говорю, что он плохой. Он мне просто не нравится. Я не хочу, чтобы на тебя смотрели так, как он.
— До чего красиво! — сказала Гелия. — У вас, вообще, красивее чем у нас, хоть и болото, и заросли.
— Ты не замерзнешь, Ангела? — спросил Кристиан. — Ночь сегодня холодная…
Кристиан остановился, словно пытаясь согреть, положил руки на плечи Гелии, осторожно провел пальцами вдоль шеи, и Гелия покорно замерла, смущенная этой лаской без прикосновения.
— Ангела, — быстро и освобожденно зашептал Кристиан, — ты самая лучшая на свете, я теперь не смогу без тебя жить… Почему ты там, где можно только смотреть на тебя? Я понимаю, что недостоин попасть в твою жизнь, но я люблю тебя, я бы сберег тебя и здесь, сохранил от всякой беды. Я тебя люблю…
— Ну что ты?.. — тоже шепотом, словно кто–то мог услышать, твердила Гелия. — Ты же умница, Кристиан, ты же сам все понимаешь… Мы дальше друг от друга чем звезды, я никогда не смогу к тебе прикоснуться… Какой же ты глупый, какие мы с тобой глупые, хороший мой…
К дому Гелия вернулась, когда уже царила глухая ночь. Лампа, обычно светившаяся над крыльцом, сегодня не горела, и Гелия не сразу заметила фигуру, сидящую на ступенях. При виде Гелии Марат встал, кашлянул, словно предупреждая о себе, сказал нарочито бодрым голосом:
— А я к вам. Что–то мы с кузнецом завертелись сегодня, и мне теперь домой не попасть. Машины нет, транспорт не ходит. Переночевать не пустите?
— Ладно, — согласилась Гелия, с недоумением отметив, как неожиданно Марат перешел на «вы». — Детей сегодня нет, можно в игровой устроиться.
Она вошла в дом, повела рукой по стене в поисках выключателя, но почувствовала на своих плечах ладони Марата. Гелия развернулась, уходя от повелевающей тяжести.
— Что ты? — позвал Марат. — Иди сюда.
— Пусти, — шепотом потребовала Гелия.
Ладони ослабли, но сам Марат придвинулся ближе, бормоча какие–то фразы, которые днем могли бы показаться глупыми и смешными, но сейчас пугали, бросая в дрожь.
— Пусти! — повторила Гелия. — Увидят…
— Кто? — опешивший Марат прервал горячечный монолог.
— В землянке не спят.
— А уж их это никак не касается! — Марат рассмеялся. Его смех придал Гелии силы, она резким движением вывернулась из чужих объятий и отступила на шаг. Щелкнула выключателем, залив прихожую отрезвляющим светом.
— Их это касается больше, чем ты думаешь, — сказала она почти спокойно. — А ты… Ты извини, Марат, я знаю, ты хороший человек и не станешь обижаться, но ты мне просто не нравишься.
С трудом протиснувшись через узкий лаз, Петер выбрался наружу и огляделся. Вокруг было спокойно, лишь со стороны хутора доносились возгласы и жуткий хруст горящего дерева. Следом из дыры показался Атанас, Ханна, затем — дети. Последней ползла Марта — петерова жена.
Чуть приподнявшись, Петер сквозь кисти цветущей лебеды попытался рассмотреть хутор. Огонь охватил уже оба дома, пылал двор и сараи. Солдаты, толпящиеся вокруг, отступали, заслоняясь руками от жара. Из горла Петера вырвался всхлип. В один час он потерял все! Дома, имущество, нажитое предками, уложенное в дедовские сундуки, две пары пахотных волов, конь… все сгорело или пограблено свалившимися неведомо откуда чужаками в страшных белых плащах с крестом. Давно уже никто не видал крестоносцев, один дед Матфей рассказывал о них, остальным же казалось, что это легенды времен короля Атли. Но видно, сместилось само время, на поля пали тучи крестоносной саранчи, так что Петер с семьей едва успел уползти по чудом сохранившемуся дедову лазу.
Атанас с Марком под руки вытащили из–под земли мать, Ханна взвалила на плечо узлы с немногими спасенными пожитками, и все, прячась и пригибаясь, двинули по оврагу к лесу.
Но уйти незамеченными не удалось. Фигура в белой накидке появилась на краю обрыва. Солдат закричал по–немецки, указывая на мужиков. Марк, видя, что их все равно обнаружили, метнул ременный аркан, который нес в руке, крестоносец рухнул вниз, а Атанас хладнокровно ткнул ножом сквозь нашитый крест и ремни кирасы, заставив немца замолчать. Женщины, похватав малышей, побежали.
До кустов, означавших начало мокрого леса, оставалось уже совсем немного, когда на том конце поля показалась погоня. Крестоносцы тоже были пешими, не успели еще обзавестись в чужих землях лошадьми, но двигались гораздо быстрее беженцев, которых сдерживали дети.
— Ханна! — крикнул Петер невестке. — Выведешь детей к Буреломью дорогу знаешь. Смотри только, путь не слишком тропи, а то найдут. Томасу кланяйся, прощенья от меня проси. А я с сынами здесь постою, солдат задержим. Атанас, Марек — стойте!
— Не на–а–до!.. — истошно закричала Ева, но Марк ладонью ударил ее по щеке, прервав крик, потом наклонился, поцеловал в губы, сказал что–то, и Ева, пошатываясь, пошла, затем подхватив на руки приотставшую Монику, свои–то мальчишки мчались впереди, побежала.
Петер с сыновьями стояли, выпрямившись в рост. Спешившие по следу солдаты при виде их перешли на шаг, потом остановились.
«В другой раз косами не отмашешься», — вспомнил Петер слова брата. Так и вышло. Солдаты пришли новые, а в руках и кос нет — не пролезли сквозь узкий лаз.
Петер положил руку на пояс, вытащил изогнутый, искусной бастиновой работы нож–косарь. Сыновья молча повторили его движение.
— Стоим, мальчики! — выдохнул Петер. — Крепко стоим. Не сойдем со своей земли! Дольше простоим — вернее наши спасутся.
Ландскнехты выстроились полукругом, выставили на–изготовку алебарды и медленно, мелкими шажками двинулись вперед.
Утром кузнец взвалил на плечо изготовленные самострелы и отправился вниз. Марат пошел вместе с ним. В его голове окончательно созрел план действий, Марат был уверен, что кузнец поймет и согласится с этим планом. Кузнец брел по болоту, нащупывая путь среди кочек, развалисто проходил дрожащим зыбуном, по пояс в грязи пробирался вдоль затонувшей гати. Марат, насвистывая, шагал по дорожкам. Свистел, чтобы скрыть неловкость оттого, что товарищ, с которым задумано одно дело, мучается, а он — гуляет.
Гиблое болото со всех сторон прикрывавшее Буреломье, совпало с городским лесопарком, сухим, ухоженным, покрытом сложной сетью утоптанных дорожек. В любую погоду здесь практически где угодно можно было пройти, не замочив ног. Земля эта принадлежала городу, лишь отдельные участки были арендованы пансионатами или детскими учреждениями. Всегда здесь бывало много людей, но теперь все жались по верхним этажам, и лишь полоски света сквозь занавешенные окна показывали, что люди никуда не делись.
После первого шока и первых отчаянных попыток вмешаться в жестокую жизнь средневековья наступила реакция — каждый стремился отгородиться от непрошенных картин, так что на улице теперь можно встретить только вышедших по делу. Да еще стали появляться любопытствующие, рассматривающие беду двух миров как интересное зрелище. Они посещали публичные казни, любознательно врывались в чужие дома и глазели, стоя посреди битвы. Марат не мог понять, откуда так быстро появилась в его мире эта разновидность людей. Вроде бы никто из знакомых прежде не мог так себя вести. Но и зевакам было нечего делать в парке, залитом изображением вонючего болота. Марат и кузнец были одни.
Изобразив несложную пантомиму, Марат объяснил свой замысел, и кузнец действительно сразу понял. Он заулыбался, хищно блеснув зубами, и принялся устанавливать самострелы. Марат разлохматил волосы, закатал штанины и, подойдя к одному из парковых прудов, вымазался илом. В парке, в нижней его части, было вырыто много небольших прудиков. Вода в них была темная, торфяная, что заставляло верить, что и впрямь когда–то здесь лежали болота.
Марат несколько раз пробежал по выверенному маршруту, стараясь волочить ноги и всячески изображая человека, из последних сил бегущего по болоту. Изумрудная поверхность трясины лежала здесь чуть выше настоящей земли, так что спектакль получался достаточно убедительным, и кузнец радостно скалился, восхищенно тряс головой и даже попытался хлопнуть Марата по плечу.
Эту игру прервало зрелище черного столба дыма, выросшего над лесом. Дым поднимался в безветренное небо, постепенно расплываясь грязной кляксой. Кузнец, сразу потерявший злобную веселость, что–то крикнул Марату, указав на дым.
— Сигнал? — спросил Марат, стараясь догадаться, что означает появление дыма.
Кузнец шлепнул себя ладонью по груди и махнул в сторону холмов, откуда они пришли. Марату было указано в противоположную сторону.
«Началось, — понял Марат. — Идут».
Он с готовностью кивнул и поспешил навстречу дыму. Сердце колотилось в горле, как тогда, когда он огнеметом отсекал бегущих от преследователей. Но сегодня все гораздо серьезней. Теперь он будет не просто пугать, он вступил в войну по–настоящему.
По дороге ему попалась группа людей: четверо женщин и дюжина детей спешили, продираясь между кустов к болоту. На секунду у Марата захолодело в душе, что беженцы могут напороться на самострелы, но путники свернули в сторону, и Марат успокоился. Он вышел к опушке, достал бинокль и огляделся.
Бинокль был не нужен. В двадцати шагах от Марата толпились вооруженные люди в накидках с крестами, они жестикулировали, что–то объясняя друг другу. Блестели металлические нагрудники и круглые стальные шапки, над головами косо поднимались древки алебард. Солдат было около полусотни, еще несколько тел лежало на земле, и у них не было ни кирас, ни шлемов.
Марат положил бинокль на землю. Рассматривать убитых он не мог, и без того в желудке проснулась тягучая боль, и самый обычный животный страх охватил его. Игра всерьез мстила за себя — страх был настоящим, и мысль, что ему никто ничего не может сделать, ничуть не успокаивала.
Но пора было действовать. Солдаты растянулись неширокой шеренгой и двинулись по следам беглецов. Рассчитано–неловким движением Марат демаскировал себя. Его заметили, преследователи на мгновение замерли, а потом разделились. В его сторону двинулись лишь четверо, остальные продолжали идти по протоптанной беглецами тропе.
Марат бежал по дорожке мимо указателя: «Прогулочный маршрут Nо_1», бежал медленно, уклоняясь от кустов, которые не могли задеть его, шатаясь от усталости, которой не было, спотыкаясь о коряги, которые приходилось воображать, и на смену растаявшему страху возвращался веселый азарт.
«Вам захотелось охоты? Вы ее получите! Только учтите, дичь кусается, а вот вы меня укусить не сможете. Что же вы топчетесь? Быстрее! Вот он, первый самострел…»
Марат пробежал мимо натянутой через тропу нити. Торопившиеся позади ландскнехты не ожидали подвоха, и, оглянувшись через полминуты, Марат увидел, что расстояние до врагов заметно увеличилось, а самих преследователей осталось всего трое и идут они только по его следам. Марат, упав два раза, подпустил солдат поближе. Арбалетная стрела безмолвно вонзилась у самой его головы в корявый ствол, худосочные изгибы которого предвещали близость топи.
Вторую сторожевую нить Марат пересек, разрезав грудью, так что идущие по следам послушно попали и в эту ловушку. Но все же двое уцелевших не прекращали погони.
Вокруг тянулись сухие, истлевшие изнутри березки, кочки качались под ногами у солдат, Марату приходилось прилагать массу усилий, чтобы вести себя правдоподобно. Дважды он, вздымая фонтаны брызг, обрушивался в карликовые пруды и вновь, мокрый до нитки, покрытый черной грязью, ковылял по садовой дорожке. Солдаты неуклонно приближались.
Зеленую лужайку одинаково ровную и привлекательную в обоих мирах Марат пробежал буквально спиной чувствуя наседающих преследователей. Те выскочили на поляну, зеленый покров мягко расползся под их ногами, и оба они мгновенно по грудь ушли в трясину.
Марат остановился, прислонившись спиной к сосне. Один из солдат почти сразу был затянут вглубь, тина уже разгладилась на этом месте, не оставив никакого следа. Второй успел сунуть древко алебарды себе под живот и теперь бился, пытаясь выбраться, дотянуться отчаянно машущей рукой до режущих кромок осоки, окружающей гиблую полянку. Но белесые травины обрывались, и крестоносец постепенно погружался в грязь. Марат не мог понять, видит ли его тонущий, но сам он видел все до мельчайших подробностей: скрюченные руки, белые от ужаса глаза, закушенную губу, с которой сочилась, мешаясь с мутной водой, тонкая красная струйка. Ландскнехт не кричал, видимо не надеясь на помощь или просто лишившись с перепугу голоса.
— Ты сам этого хотел, — выговорил Марат. — Ты — убийца. Если бы ты мог убить меня, ты бы даже сейчас не задумался бы ни на секунду…
Слова звучали неубедительно. Тонущий ушел в трясину до подбородка. Марат подошел, наклонился, обреченно пытаясь помочь. Пальцы наткнулись на подстриженную траву и ухоженную землю газона. Вода заливала открытые немигающие глаза, поднялось несколько медленных пузырей, свежая невинная зелень сомкнулась, скрыв все.
— Я не хотел так! — крикнул Марат.
Спотыкаясь, он добрался к ближнему самострелу. Подстреленный крестоносец был еще жив, запрокинутое лицо исходило потом, скребущие пальцы скользили сквозь неподвижную траву. Он был совсем молодым мальчишка шестнадцати или семнадцати лет с нетронутой бритвой щеками и пухлыми детскими губами. И можно было сколько угодно оправдывать себя, твердить, что это законченный негодяй и убийца, отводить глаза на алебарду, с лезвия которой еще не стерта чужая кровь, все равно, на земле лежал мальчик, которому нестерпимо больно и страшно умирать здесь одному.
Марат сел на землю и сухо без слез заплакал.
День Кристиан провел на углище. На дальнем конце Буреломья возле не застывающей даже зимой трясины Бастином была отрыта землянка, обустроены кучи для пережигания угля и поставлен навес с горном, наковальней и прочим потребным инструментом. Здесь Бастин исполнял тонкую секретную работу, которую не желал подставлять под чужие глаза. Может быть, одна Рада, повсюду шнырявшая в поисках тайных трав, знала, куда и зачем пропадает временами ее свояк. Но потому и было ей открыто многое, что урода умела молчать.
Теперь же Бастин привел сюда Кристиана и просил помощи. Отец, хоть и проворчал, что, мол, сенокос в разгаре, но, поверив Бастину, Кристиана отпустил и даже лошадь дал, отвезти надранное при постройке землянки корье. А на косьбу отправился с Савелом, решив, что землянка уже под крышей, а без печи летом не замерзнешь.
За день Кристиан освоил несложный труд углежога, приготовил две больших бутыли скипидару, а дегтю выгнал столько, что его хватило бы на все телеги графства и еще на долю гулящих девок осталось бы. Но Бастин твердил одно: «Мало». У него, оказывается, и старый запас был, но добрую половину его они сожгли, испытывая огнеметную машину. Когда впервые огненный змей вырвался из трубы, поджигая кусты и пятная черными ожогами камни, Кристиану едва достало сил не бросить все и не побежать прочь, куда угодно, лишь бы подальше от этого. Прежде он и представить не мог такого ужаса. Но Бастин и чернобородый оставались недовольны и долго спорили, размахивая руками и рисуя — один на куске бересты, другой в карманной книжице.
Кристиан изломался за день, как прежде не приходилось даже в самую пору страды. Разворошив последнюю кучу и слив остро пахнущую кубовую воду отстаиваться в глиняную с дыркой в боку корчагу, Кристиан уже не мог дойти к землянке и повалился в вытоптанную грязную траву. Он слышал, как стучит молотком Бастин, мастерящий засадные самострелы, и удивился, откуда у того берутся силы, и как он исхитряется поспевать везде. А когда открыл глаза, то увидел Гелию. Она сидела на корточках рядом с ним и осторожно проводила пальцами ему по волосам.
— Ангела… — прошептал Кристиан.
Он поднял руку — и опустил, не осмеливаясь приблизить к девушке вымазанные углем и дегтем пальцы. Только теперь он понял, отчего с таким страшным надрывом работал весь день. Он старался убить тоску тела, не желающего мириться с холодным словом «никогда». Но усталость даже не притупила отчаяния. Как хотелось бы, изо всех сил зажмурившись, спрятаться лицом в коленях любимой или хотя бы ощутить на волосах прикосновение тонких пальцев… Трудно любить с открытыми глазами.
Быстро темнело, они уже едва различали друг друга, но продолжали сидеть рядом, шепча каждый свое, но об одном.
А утром вновь началась работа. Бастин с чернобородым отправились ставить самострелы, а Кристиан, которому Бастин не доверил работать одному, пошел топтать глину для сыромятных кирпичей. Зима не за горами, и тогда в землянке тепла не надышишь.
Вылепить он успел всего с десяток кирпичин. Неожиданно вернулся Бастин. Коротко взглянул на сбежавшихся, сказал буднично и тихо:
— Хутор горит.
Началась суматоха. Савеловы мальчишки погнали скот поглубже в заросли, привязывать, чтобы не разбежался. Томас вынес из землянки четыре алебарды, которые, не послушав старшего брата, все же сохранил. Одну из алебард тут же ухватила Рада, и никто не осмелился возразить. Бастин осмотрел трофейный арбалет, взвел его, одобрительно помянув свейских оружейников. Огнеметная машина еще прежде была установлена среди камней. Горючего при ней было на полминуты боя, а это значит, можно выжечь весь склон и часть гати, докуда достанет огненная струя.
Полчаса прошло в томительном молчании. Внизу было неподвижно и тихо.
— Может и не придут? — выговорил наконец Савел. Что им в болото соваться без толку?
— Прий–йдут… — протянул в ответ Бастин. — Тропу мы натоптали слепой не заблудится.
И действительно, вдалеке на гати показались движущиеся фигуры.
— Это же наши! — воскликнул Томас, вглядевшись. — Петеровы бабы бегут!
Теперь и Кристиан различал идущих: Ханну, так и не бросившую какие–то узлы, Катерину с Ксюшой на руках, Еву, к которой прижалась Моника. Лидия тащила Матюшку, а все остальные дети, даже Стефан, бежали сами. Не было лишь мужиков и Марты — очевидно старуха отстала, не выдержав гонки.
А следом, опаздывая совсем немного и неуклонно приближаясь, двигалась шеренга фигур в когда–то белых, но перемазанных тиной плащах.
— Крестоносцы! — ахнул Бастин и скомандовал Кристиану: — Качай!
Кристиан нажал было на мех, подающий в машину горючее, но остановился.
— Там наши! — крикнул он.
— Качай, говорю! — рявкнул Бастин. — Своих не пожгу, может успеют пробежать. Эх, бородач куда–то делся, он бы этих задержал!
Кристиан навалился скользкими наскипидаренными руками на мех. Бастин сунул в тлеющий костерок штырь с намотанной ветошью, приготовленной на тот случай, если откажет запальный кремень.
Беглецам оставалось до острова едва ли сотня шагов. Сотня шагов по цепкому, не пускающему вперед болоту. Топи здесь не было, гать кончилась, женщины рассыпались, каждая бежала сама по себе, прыгая с кочки на кочку, оступаясь и проваливаясь.
Солдаты, завывая и улюлюкая, словно загонщики на охоте, настигали жертв. Кристиан, до хруста сжав зубы, терзал туго надутый мех, словно это могло придать силы бегущим. Все — и жертвы, и преследователи уже были в зоне огня, но Бастин не мог палить, пока внизу был жив хоть кто–то из своих, он лишь стонал сквозь зубы, плавно ведя раструбом огнемета.
И в это время в доме, дико и празднично стоявшем посреди разоренной поляны, распахнулась дверь, и на ступени вышла Гелия. Должно быть, она не понимала, что творится здесь, и стояла, вцепившись в перила и медленно переводя отрешенно–отсутствующий взгляд. — Ангела, уйди! — закричал Кристиан. — Не смотри, пожалуйста, тебе не надо это видеть!
Гелия с трудом оторвалась от перил. Сверхъестественно обострившимся чувством она охватывала все, происходящее вокруг, и жуть эта не вмещалась в сознание. Не совмещались плывущее отовсюду ощущение безумного страха, воздуха, рвущего легкие, стука сердца в самом горле и, разлитой кругом тишины, подчеркнутой трелью одинокой малиновки. Кристиан прокричал ей что–то сквозь стекло, разделяющее их, и Гелия, не слыша ни звука, поняла:
— Смотри! — кричал он. — Вы, называющие себя сильными и добрыми, сумели скрыть своих детей от смерти, а наши — вот они! Смотри, если можешь!
У самого подножия холма крестоносцы настигли бегущих. Гелия видела, как заросшая диким волосом тварь, разинув немо хохочущий рот, ударила клинком в спину мальчугану лет пяти, путающемуся в не по росту больших штанах, другой одним ударом свалил навьюченную узлами худую женщину. Один за другим падали дети, лишь девочка постарше, ухватив в охапку младенца, еще расплескивала босыми ногами воду, хотя у нее не было ни единого шанса под безжалостным прищуром арбалетчиков.
Гелия сделала шаг, другой. Мир рушился, рвался с невыносимым запредельным грохотом. Все, что было в жизни прежде — исчезло, оставалось лишь болото, пятна брошенных в грязь тел, тяжелые испарения разогретой на солнце жижи, хохот пьяных солдат и надрывное: «ы–ы–ы!..», спасающейся девочки.
— Не смейте–е! — закричала Гелия и, путаясь в высокой траве, побежала навстречу опущенным лезвиям алебард, еще не понявшим, что вместо пустого призрака, они наконец–то встретят живую и такую хрупкую преграду.
Мёд жизни
Хоть не пил он, а только хотел.
Л. Кэролл
— Мед жизни сладок и горек одновременно, в нем собраны ароматы всех цветов, морозный свет горных вершин и тьма морских провалов. Он холоден и горяч, в нем сошлись все противоположности…
Гоэн — седобородый рыцарь Опавшего Листа обвел взглядом слушателей. Никто не шевелился, все молча и торжественно внимали с детства знакомым словам. Слова были как песня, как причащение перед битвой.
— Бархатные шмели собирают сладкий оброк с садов и гречишных полей Резума. Лесные пчелы гудят в чащах непроходимого Думора. Хищные осы копят росистую свежесть ковылей Нагейи, острую и летучую, как они сами, — при этих словах Зеннах — Свистящий рыцарь, молча сверкнул черным глазом и приподнял бровь, изогнутую как сабля. — Ледяные шершни вьюгой облетают торосы безжизненного Норда в поисках снежного цветка. Мириады их истаивают в пути, но последний приносит каплю ледяного нектара. Так рождается мед жизни. Медленно созревает он, и никто не осмеливается приблизиться, боясь нарушить великое чародейство…
— Фартор! — слово это, не сказанное никем, прозвучало резко и грубо, прервав рассказчика. Оно словно пригнуло к земле засохшие деревья, песок перестал сыпаться с выщербленных скал, а сидящие рыцари сдвинулись теснее, ища друг в друге поддержки. Тяжеловесный Хум — рыцарь Соли прижался доспехом из задубевшей кожи к сверкающему плечу Турона, и рыцарь Ледяного Меча не заметил прикосновения своего извечного противника. Зентар — юный рыцарь Первой Травы тревожно оглянулся, но спесивый Бург — рыцарь Стен сдержал насмешку и сделал вид, что ничего не заметил. Недвижим и безучастен остался лишь рыцарь Солнечного Луча. Этот витязь был окружен глубокой тайной: никто не ведал, откуда он пришел, где живет, по праву ли носит свой девиз. Знали лишь его имя — Виктан. Рыцарь Солнечного Луча являлся и исчезал беспричинно, ни один человек не мог предугадать его поступков, не знал пределов его силы. Но то, что сегодня и он был здесь, внушало уверенность. И медлительный Гоэн продолжил рассказ, словно не принесло только что ветром имя врага.
— Мед жизни содержит все качества, известные и неведомые. Свойства соединяются в нем, не гася друг друга. И произойти это может лишь в местности, лишенной качеств. Только отсюда мед жизни не получает ни единой своей частицы. Это Блеклый Край, инертный и пустой. Он скучен, но все же жизнь зависит от него, поскольку здесь стоит чаша, в которой зреет наш мед. Раз в год, в день весеннего равноденствия, чаша переполняется, и мед проливается на землю. Суть жизни возвращается миру. Небо наливается синевой, леса наполняются живностью, люди — силой. Дружба укрепляется радостью, вражда — благородством. Жизнь оплодотворяет саму себя, и лишь Блеклый Край ничего не получает от праздника бытия. Здесь всегда пасмурно, но никогда не идет дождь. Бесплодная равнина тянется на много недель пути, на ней не растет трава, и никто не живет…
— Фар–р–ртор–р!.. — продребезжало среди камней.
— …и никто не живет, — упрямо повторил сказитель, — ибо даже единый испачканный взгляд может извратить чудесные свойства чистого меда. Рассказывают, что испробовавший меда постигает смысл бытия и видит суть вещей. Тайное становится отрытым для него, а в простом он видит неведомые другим бездны. Но за все прошедшие века ни один мудрец не посягнул на общее сокровище.
— Ф–ф–фартор!.. — прошипело за спиной, словно плеснули водой на раскаленную жаровню.
— Единая капля, текущая на землю из каменной чаши, возвращает силу и здоровье немощному и может, как говорят, оживить мертвого. И все же созревший мед свободно разливается по свету, поскольку ни один человек не осмелился продлить свои дни за счет всеобщей жизни.
— Фар–тор!!! — набатом ударило отовсюду разом, так что нельзя было не обратить внимания на этот гром, остаться безучастным и сделать вид, будто ничего не происходит.
Гоэн вскочил, меч его, не кованный, а выращенный лесными харраками, прочертил над головами огненный круг.
Читать бесплатно другие книги:
