Яма Акунин Борис

Из-за мертвого сезона других постояльцев, кажется, не было. Нашему приезду в гостинице очень обрадовались.

Голубки сразу заперлись у себя. Я отобедал шницелем с кислой капустой, запил пивом. Эта трапеза вдохновила меня на танку:

Настроение, однако, было хорошее. Я ждал возвращения той, кто настроила меня на поэтический лад, и предвкушал встречу с человеком в зеленых очках. По сравнению с тупиком, в котором расследование находилось до появления Эммы, дело сильно продвинулось. Доктор ван Дорн, кто бы он ни был, поможет разъяснить тайну картины и выведет нас на след Бенджамена Аспена, а коллеги Эммы тем временем работают в Америке с предположительными заказчиками второго преступления. Не одна, так другая цепочка обязательно выведет нас на след зловещих «метростроевцев». У меня будет много шансов продемонстрировать Эмме, чего я стою, и она оценит мои достоинства, говорил себе я.

Разведчица вернулась часа через два.

– Я понаблюдала за домом, поговорила с соседями и булочником, – рассказала она нам. – О докторе ван Дорне все говорят уважительно. Солидный человек, семейный. Жена, маленький сын. Он не врач, как мы думали, он доктор исторических наук. Владелец фирмы «Генеалогише ферзухунген», которая берет заказы на восстановление родословных, поиск предков и прочие подобные изыскания. Дела у фирмы, видимо, идут очень хорошо – либо же доктор просто богатый человек. Особняк, в котором он живет, выглядит весьма респектабельно.

– Или же фирма – не более чем прикрытие для иной деятельности, – заметил Эраст Петрович. – Он действительно носит зеленые очки?

– Да, булочник сказал, что герр доктор всегда в них.

– Что-нибудь подозрительное около дома или в самом доме вы заметили?

– Ничего. Охраны не видно. Когда постучал почтальон, открыла горничная в переднике. В общем, не похоже на логово криминального мастермайнда.

Этого английского слова я не знал, но переспрашивать не стал, чтобы не терять лица, а лишь задумчиво кивнул.

– Полагаю, самый простой способ разрешить эти загадки – нанести герру ван Дорну визит, – сказал Эраст Петрович. – И будет лучше, если это сделаем мы с Масой. Я не исключаю, что резиденция этого г-господина может оказаться менее безопасным местом, чем выглядит снаружи. Очень уж серьезные преступники обслуживают нашего доктора. А вы, дорогая Эмма, оставайтесь охранять Корделию.

Я ожидал, что сыщица заспорит, но нет.

– Ладно. Только я вам не «дорогая», я просто Эмма. За клиентку не беспокойтесь. Я буду держать револьвер наготове.

Дом доктора ван Дорна и вправду был очень хорош. Недавней постройки, в два этажа, с мезонином и нарядной готической башенкой. По дороге мы с господином обсуждали, под каким предлогом вступим в разговор с хозяином. Фандорин объявил белобрысой, совсем не похожей на преступницу горничной, что мы – клиенты. Герр доктор без предварительной договоренности не принимает, ответила она, но Эраст Петрович уверил, что хозяин будет очень рад нас видеть, ибо мы явились с важными новостями.

После этого нас пропустили в прихожую.

Оставшись вдвоем, мы исполнили обычную в таких ситуациях процедуру: проверили помещение. Если здесь обитает воротила криминального мира, прикидывающийся добропорядочным обывателем, дом скорее всего напичкан всякого рода хитроумными устройствами для тайного наблюдения и обороны. Особенно в прихожей. У главаря нью-йоркской банды «Черная звезда», например, прямо перед входом, под невинным ковриком, был спрятан люк, открываемый пружиной, и я туда провалился, лишь чудом не свернув себе шею.

Господин рассеянно прошелся вдоль левой стены, я, позевывая, вдоль правой. Ногами я надавливал на половицы, прислушиваясь к их скрипу.

Эраст Петрович остановился перед зеркалом, якобы поправляя пробор.

– Мутноватое, – пожаловался он на немецком и потер поверхность – проверял, не прозрачная ли.

Ничего подозрительного мы не обнаружили. Из глубины дома пахло грибным супом. Детский голос звонко крикнул:

– Mutti, ich komme gleich nach![13]

Эраст Петрович прошептал:

– Если это профессор Мориарти, то очень странный.

К нам вышел сухопарый господин в домашней куртке. На носу у него зеленели круглые очки, лицо недовольно морщилось.

– Господа, я больше не принимаю заказов. И сообщил бы вам об этом, если бы вы мне написали. Вам не пришлось бы зря тратить время.

Слова он выговаривал вяло, небыстро. Даже я с моим скудным немецким всё понимал.

– Ах, какая незадача! А что случилось? – спросил Эраст Петрович. – Почему вы больше не принимаете заказов? Может быть, вы нас хотя бы выслушаете? Мы полагаем, дело вас заинтересует.

Это он втягивал собеседника в разговор, чтобы провести нинсо-синдан: составить впечатление о характере и личности на основании мимики, контура морщинок и прочих мелочей, которые позволяют опытному наблюдателю читать незнакомого человека, как книгу.

– М-м… Максимум того, на что вы можете рассчитывать – общая консультация. Времени на серьезную архивную работу у меня нет. Я, видите ли, подписал договор на эксклюзивное обслуживание. Да что же мы разговариваем в прихожей? – сконфузился хозяин. – Прошу в кабинет. С кем имею честь?

На всякий случай я последовал за ним первый, хотя уже видел, что никакая опасность нас здесь не подстерегает. У меня возникло нехорошее предчувствие, что мы притащились в Марбург зря. Этот мямля никак не походил на «криминального мастермайнда» (так, кажется?).

– Я Масахиро Сибата. А это герр Фандорин, – сказал я, когда мы вошли в просторную комнату, причем произнес вторую фамилию как можно отчетливей. Кабинет был весь в книжных шкафах, на нескольких широких столах лежали старинного вида бумаги, пергаменты, фолианты в жухлых кожаных переплетах.

– Как-как?! – вскричал хозяин, остановившись. Оказалось, что он не такой уж вялый – умеет и приходить в волнение. – Фандорин? Я не ослышался? Неужели… неужели вы из российской ветви фон Дорнов? То-то мне показалось, что вы говорите с русским акцентом! Ах вот почему вы пришли! Господи, садитесь же, садитесь!

Он обернулся ко мне:

– А вы? Вы тоже?! Неужели существует и японская линия фон Дорнов?! Ах, как интересно! Сейчас я угадаю! Она идет от Готлиба фон Дорна, пропавшего без вести в китайских морях во время Первой опиумной войны, больше не от кого! Я угадал?

Мы с Эрастом Петровичем озадаченно переглянулись. Я совсем ничего не понимал. У господина же, кажется, возникла какая-то версия.

– А вы из голландской ветви Дорнов? – спросил он. – Вы занимаетесь историей нашего рода? Это ваше хобби?

– Не хобби, а работа. Последние годы – основная работа. – Ван Дорн был очень взволнован. – Я же говорю: у меня эксклюзивный договор. До его исполнения я не могу брать никаких других заказов. Клиент очень щедро – невероятно щедро – платит мне за то, чтобы я восстановил всё генеалогическое древо Дорнов, прямо от Тео Крестоносца, который вернулся из Святой Земли в 1100 году от Рождества Христова…

Я хотел задать сразу несколько вопросов – они прямо пихались локтями у меня в голове, но Эраст Петрович цокнул языком: не перебивай, он всё расскажет сам.

– Я действительно из боковой ветви Дорнов. В семнадцатом веке был такой Корнелиус фон Дорн, младший сын, зарабатывавший на жизнь шпагой. Он кстати говоря основатель вашей линии, потому что нанялся на службу к московскому царю и больше в Европу не вернулся. Так вот, участвуя в Голландской войне, Корнелиус обрюхатил в Утрехте трактирщицу. Она потом дала сыну фамилию отца, только заменила «фон» на «ван». Сюда, в Марбург, переселился мой дед, он был часовщик. А я с детства люблю историю. Здесь в университете лучшие в Европе архивы, их создал еще герцог Филипп Великодушный. Запах манускриптов и инкунабул всегда меня завораживал! Я испортил себе зрение, разбирая старинные письмена. В свое время я решил, что нужно зарабатывать хлеб только тем, что ты с удовольствием делал бы и бесплатно. Так я создал свою генеалогическую фирму. Я могу читать документы на всех европейских языках, а также на арабском, еврейском и русском. Да-да, kirillitsa, glagolitsa, ustav, poluustav – любой шрифт.

– Так давайте говорить по-русски! – с облегчением сказал я, очень устав от немецкого. О половине сказанного приходилось догадываться.

– Govorit netu, tolko chitat. Зачем мне говорить на других языках? С кем? Я не интересуюсь живыми людьми, только мертвыми.

– Расскажите про эксклюзивный договор, – попросил Эраст Петрович. – И про клиента.

– Фирма приносила мне мало денег, потому что я все время отвлекался на собственные изыскания – изучал историю Дорнов. Для самого себя. Десять лет назад я выпустил на личные средства брошюру «Тео фон Дорн и его потомки». Генеалогия была неполная, доведена только до четырнадцатого столетия, издание самое скромное, и то жена была недовольна, что я трачу деньги на глупости. А получилось, что эта брошюра нас обогатила. Вскоре ко мне обратился человек, подписавшийся «Э.П. фон Дорн». Что за имя скрывается под инициалами и из каких он фон Дорнов, я до сих пор так и не знаю. Незнакомец написал много лестного о моей работе, сообщил, что он тоже принадлежит к этому старинному роду, очень интересуется его историей, но делает это по-дилетантски, а я – профессионал высочайшей пробы. Так не возьмусь ли я продолжить труд по восстановлению фамильного древа Дорнов в качестве своего единственного занятия? Условия, которые мне предложили, были фантастическими. Я получу в пользование особняк, идеально обустроенный и для работы, и для семейной жизни, мне назначат очень большое жалование и станут покрывать все накладные расходы. И с этого момента я будто переселился в сказку! Занимаюсь делом, которое мне интересней всего на свете, а мне за это еще и великолепно платят!

– Да, удивительная история. Но позвольте спросить…

– Нет, это вы позвольте вас спросить, – перебил господина ван Дорн. – Вернее, расспросить – во всех подробностях: как сложилась судьба русской линии? Я пока дошел лишь до начала восемнадцатого века, когда вы во втором поколении обрусели и стали писаться то «Фондориными», то «Фандориными», но что произошло в течение последующих двухсот лет и как род ветвился дальше, мне неизвестно. Мне пригодится любая информация! Называйте всех ваших предков по отцовской линии, скольких знаете! Записываю.

Он уселся к столу, обмакнул ручку в чернильницу и жадно воззрился на Эраста Петровича.

– Моего отца звали Петр Исакиевич, он родился в 1834 году и умер в 1875-ом, – начал господин, прошептав по-японски «Маса, гаман».[14]

Я сам видел, что мы имеем дело с энтузиастом, а с этой публикой правило обращения такое: подыграй им, и они твои – всё потом выложат, ничего не утаят.

– Отец был… Даже не знаю кем. Легкомысленным человеком, игроком, который не умел ни выигрывать, ни проигрывать. Дед – его звали Исакий Самсонович – родился в 1812 году и умер вскоре после моего рождения, сорока пяти лет. Судя по рассказам, он был человек странный. Может быть, даже не вполне нормальный.

– Добрый или злой? – перебил ван Дорн. – Это важно. И что значит «не вполне нормальный»? Он обладал какими-то неординарными способностями?

– Право не знаю. Я деда не помню. Отец не любил про него рассказывать. Вот мой прадед, Самсон Фандорин, тот действительно был особенный. В детстве вундеркинд, потом самый молодой профессор Московского университета. К сожалению, он очень рано погиб, вернее сгинул без вести. Историей рода интересовался отец, он даже собирал разные фамильные реликвии. Некоторые у меня сохранились, но что они значат и кому из предков принадлежали, я понятия не имею. Мои интересы всегда были больше устремлены на современность…

– Вундеркинд, самый молодой профессор, – бормотал ван Дорн, строча пером по бумаге. – Отлично, отлично! И он никого не убил, никаких злодеяний не творил, этот Самсон?

– Да нет же, он был профессор естественных наук, многообещающий ученый. С какой стати он стал бы творить злодейства?

– Видите ли, в чем дело. Представители рода фон Дорн делятся на три типа, – сказал доктор. Очки у него сползли на кончик носа, подслеповатые глазки с красными веками возбужденно помаргивали. – «Белые», «черные» и «серые». Это не я придумал, это гипотеза моего клиента. Занимаясь своими дилетантскими исследованиями, он пришел к выводу, что среди его предков и родичей, многочисленных фон Дорнов, де Дорнов, ван Дорнов и просто Дорнов, аномально высока пропорция выдающихся личностей – как добротворящих, «белых», так и злотворящих, «черных». Большинство, конечно, были ни рыба ни мясо, вроде вашего отца, то есть «серые». Они моего клиента не интересуют. Мы, голландские ван Дорны, тоже все «серые», никто из моих предков Э.П. фон Дорну не понадобился. Я должен собирать сведения, как можно более подробные, только о ярких представителях рода – как «белых», так и «черных».

– Феноменально, – коротко прокомментировал это любопытное сообщение господин. – Однако позвольте перейти к цели нашего визита. Мореплавательница Летиция относилась к «белым» или к «черным» Дорнам?

Я внимательно наблюдал за реакцией доктора. Реакция была многообещающая. Он вздрогнул.

– Как странно, что вы про нее спросили! Я только что, буквально на прошлой неделе, наткнулся на имя этой поразительной женщины в парижской газете. Там в одном салоне был выставлен ее портрет. Летиция-Корнелия-Анна фон Дорн (1677 года рождения, год смерти не установлен) была невероятно интересной особой. Судя по тому, что она плавала с корсарами, – из «черных» Дорнов, но это вопрос открытый. Во всяком случае Летиция относится к разряду Дорнов, вызывающих жгучий интерес моего клиента. Я связался с ним по телеграфу, получил инструкцию выкупить портрет и в тот же день отправился в Париж. Картину купить мне не удалось. Владелец не отдавал картину ни за какие деньги. Я, как условлено, поднялся до пяти тысяч франков, потом запросил санкцию на повышение суммы. Получил отказ и вернулся в Марбург несолоно хлебавши. Однако откуда про Летицию фон Дорн знаете вы?

Эраст Петрович сейчас был похож на ястреба, камнем падающего на добычу. Даже заикаться перестал. Вопрос он проигнорировал.

– Опишите вашего клиента. Что он за человек? Откуда? Как выглядит? Вообще – всё, что вы про него знаете.

– А я ничего про него не знаю. Только что он очень богат. Признаться, я удивился, когда он отказался предложить за нужную ему картину больше пяти тысяч.

– Как это вы можете ничего не знать о человеке, с которым имеете дело уже целых десять лет?

– Я никогда его не видел.

– Но вы ведь с ним общаетесь?

– Только по телеграфу. У меня здесь, в доме, установлен собственный аппарат Бодо, я научился с ним обращаться. Адресат один-единственный. Я отбиваю депешу и через некоторое время – бывает сразу, а бывает нескоро – получаю ответ. Вот я вам покажу…

Он снял с полки папку, на которой была приклеена этикетка «Переписка с работодателем», вынул оттуда листок с аккуратно наклеенными телеграфными ленточками.

«Благодарю за выписку из «Гессенской хроники» о закладке Теофельса. Попробуйте установить, в каком году был возведен донжон».

Подписи не было, да и зачем она, если корреспондент всегда один и тот же?

Доктор пояснил:

– Теофельс – это родовое гнездо, названное в честь Тео Крестоносца, который на свою палестинскую добычу построил замок. Клиент велел собирать об этом владении все сведения, даже самые пустяковые.

Посмотрев на идентификационный шифр, пробиваемый телеграфным аппаратом отправителя, Эраст Петрович сказал по-японски:

– Это закодированный номер, не позволяющий вычислить адрес. Я видел такие в британском военном министерстве минувшей осенью, когда пытался предотвратить Южноафриканский кризис. Мы имеем дело с человеком непростым. А от хозяина, боюсь, ничего полезного мы больше не узнаем. Его используют вслепую, это ясно.

Я был того же мнения.

– А кто отец Самсона Фандорина? – спросил доктор. – Того, что был вундеркиндом? От Корнелиуса фон Дорна до конца восемнадцатого века мне нужно восстановить еще три или четыре российских поколения.

Но Эраст Петрович не был расположен к генеалогическим беседам.

– Поговорим об этом в другой раз. Нам с коллегой пора идти, – учтиво, но твердо молвил он.

Мы откланялись.

На улице господин остановился, внимательно осмотрел стену особняка, дошел до угла и удовлетворенно кивнул:

– Ага, вот и связь.

– Какая связь?

– Телеграфная. Должен же домашний аппарат ван Дорна быть соединен с сетью. Видишь?

Он показал на столб, к которому от крыши дома тянулся провод.

– Держу пари, что хозяин кинулся отстукивать своему клиенту новость: появился еще один родственник.

– Для клиента это плохая новость. Потому что вы очень белый фон Дорн, а он, похоже, совсем черный, – заметил я.

– Очень хочу его по-родственному обнять, – мрачно ответил Эраст Петрович. – Порасспросить и про дез Эссара, и про семью Эрмин. Вернемся в гостиницу, обсудим ситуацию с Эммой. Две головы хорошо, а три лучше.

Я обратил внимание, что голову Корделии он учитывать не стал. Ну и правильно. Женская голова должна быть или красивой, или умной – так я всегда полагал. Эммина голова, правда, была и то, и другое. Это меня сбивало.

Мы шагали очень быстро. Каждому хотелось поскорее увидеть даму своего сердца – как говорят европейцы. В отличие от нас они считают, что душа обитает не в животе, а в сердце. Выражение «дама моего живота» показалось бы им странным. Хотя лично мне кажется, что, если ты по-настоящему любишь, то всеми органами своего тела, и живот с сердцем тут даже не на первом месте.

Но не буду отвлекаться на философию. Приближается драматический момент моего повествования.

Дам нашего сердца мы услышали еще прежде, чем увидели. Из-за двери большого номера, находившегося посередине между двумя номерами поменьше, доносились райские звуки. Звучало пианино, волшебный контральто пел:

Второй голос, мягкий и нежный, подхватил:

Мы замерли перед входом. Я шепнул:

– Это моя Эмма учит вашу Корделию петь английские баллады. Знаете, как она пела мне ночью, в купе?

Но пение вдруг оборвалось, раздался скрип, шаги.

– Кто там топчется за дверью? – спросила Эмма напряженным голосом. Щелкнул курок.

Мы поспешили откликнуться.

Рассказав о беседе с ван Дорном, Эраст Петрович перешел к анализу. Я очень люблю эту часть дедукции. Своим ясным умом господин высвечивает тайну, как прожектор рассекает мглу, и постепенно начинают проступать контуры искомого. Необъяснимое обретает логику и смысл.

– Кое-какие загадки проясняются. Во-первых, зачем клиенту доктора понадобился потрет Летиции фон Дорн. Этот человек, не останавливаясь перед затратами, собирает реликвии своего – хм, нашего рода. Известно, что коллекционеры иногда становятся настоящими маньяками, на грани помешательства. Помнишь, Маса, дело фабриканта Синельникова, который из-за почтовой марки отравил родного брата?

– Но почему тогда этот страстный коллекционер не захотел предложить больше пяти тысяч? – спросила Эмма, слушавшая с довольно скептическим видом. – Он ведь очень богат.

– Потому что дез Эссар сказал, что не отдаст картину ни за какие деньги. И тогда «Э.П.» – буду для краткости именовать его так, хотя сходство инициалов мне неприятно – исполнил свою прихоть другим образом. У этого человека в распоряжении имеется собственная секретная организация, принимающая преступные заказы – вроде дела о наследстве Эрминов. Вот где источник богатства «Э.П.». История с портретом Летиции – это не бизнес. Это личное, для души. Из чего я делаю следующий, самый главный вывод…

Господин помолчал. Обычно он излагал ход дедукции без эффектных пауз, но сейчас ему, видимо, хотелось произвести впечатление на слушательниц.

Однако Эмма испортила весь эффект.

– Что у нас есть кандидат на роль таинственного клиента. Бенджамен Аспен. Это всё объясняет. Полоумный коллекционер так захотел получить портрет, что немедленно сорвался с места, переплыл через Ла-Манш и не успокоился, пока не захапал добычу, а уже потом вернулся к своей злодейской работе – к охоте на госпожу Эрмин.

– Ну конечно! – воскликнул я. – Вот почему Аспен не стал нас убивать! Услышав вашу фамилию, он подумал, не родственник ли вы ему! Вот что означали слова: «Сначала нужно выяснить»! Каким-то образом он быстро установил, что да, родственник. Потому нам и позволили сбежать! Это очень похоже на пьесу кабуки, где ронин Санкити узнаёт, что человек, которого он нанялся убить, приходится ему двоюродным племянником. Санкити совершает харакири, ибо не может нарушить приказ, но не желает обагрить меч кровью родственника.

– А? – переспросила Эмма, уставившись на меня. – Что за бред вы несете?

– Это пока только предположение. Нужно проверить, действительно ли Аспен и «Э.П.» – одно и то же лицо, – сухо заметил Эраст Петрович. Мне кажется, он был недоволен, что Корделия смотрит с восхищением не на него, а на Эмму. Я, признаться, тоже ею восхищался и даже не обиделся, что она назвала мои слова бредом.

– И как мы будем это проверять? – спросила сыщица.

– Пройдем по единственной линии, которая есть.

– Это по какой же?

– По телеграфной. Нам известен один ее конец – ван Дорн. Нужно найти второй, и тогда мы выйдем на «Э.П.», кем бы тот ни оказался.

У меня возникла идея. Очень хорошая.

– Нужно выманить «Э.П.» из тьмы на свет. Как медведя из берлоги. Я возьму за шиворот ван Дорна и заставлю его отправить клиенту телеграмму. Вы придумаете текст, на который Аспен обязательно клюнет.

Эраст Петрович сделал гримасу.

– Маса, сколько раз тебе повторять: когда исполняешь белое дело грязными руками, на нем остаются черные пятна и оно становится грязным. Ван Дорн не злодей и не преступник. Брать его за шиворот я тебе не дам, а по доброй воле он нам не поможет. «Э.П.» – источник его благополучия. Мы поступим иначе. Пройдем по линии в самом буквальном смысле.

Эмма опять осталась охранять Корделию, а мы с господином вернулись к дому ван Дорна и проследовали за проводом, от столба к столбу, пока не оказались на Банхоф-штрассе, около Марбургского телеграфа.

– Директор разговаривать с нами не станет. Знаю я немцев. С ними надо действовать по-немецки. Казенно, – сказал господин. – Эх, жаль, что междугородная телефонная связь пока существует только между большими городами. Двадцатый век до Марбурга еще не добрался. Будем действовать по обыкновениям девятнадцатого.

Мы отправили в Берлинский полицай-президиум герру Шпехту телеграмму следующего содержания:

«НАХОЖУСЬ НА МАРБУРГСКОМ ТЕЛЕГРАФЕ ТЧК ЕСТЬ КОНФИДЕНЦИАЛЬНЫЙ РАЗГОВОР ТЧК ФАНДОРИН».

Через четверть часа пришла ответная депеша, которую телеграфист, почтительно на нас посмотрев, куда-то отнес. Вернувшись, попросил пройти в кабинет директора. Тот учтиво поздоровался, показал полученное из Берлина сообщение.

«ДИРЕКТОРУ МАРБУРГСКОГО ТЕЛЕГРАФА ТЧК ПРЕДОСТАВЬТЕ ГЕРРУ ФАНДОРИНУ АППАРАТ ПРЯМОЙ СВЯЗИ ДЛЯ СЕКРЕТНЫХ ПЕРЕГОВОРОВ С ПОЛИЦАЙ-ПРЕЗИДИУМОМ ТЧК ПОЛИЦАЙРАТ ГУСТАВ ШПЕХТ».

– Мой кабинет и аппарат прямой связи в вашем распоряжении. Раз переговоры секретные, я выйду, не стану мешать.

Немцы очень похожи на нас, японцев. Понимают, что такое дисциплина и долг. Русский или французский чиновник лопнул бы от любопытства, задал бы тысячу вопросов, а этот глядел на господина, как солдат на фельдфебеля. Ждал приказаний.

– Сначала выясните, когда и при каких обстоятельствах провели телеграфную линию на Фридрих-Вильгельм-штрассе номер 12, – сказал Эраст Петрович строгим тоном, безо всякого «пожалуйста» – иначе немец перестал бы вести себя как подчиненный с начальством.

– Слушаюсь.

Директор вышел, через некоторое время вернулся и доложил:

– Линия проведена по частному заказу, с разрешения почтового министерства, в июне 1892 года. Счет оплачен фирмой «Генеалогише ферзухунген».

Увы, эта информация нам ничего не давала. Таинственный клиент произвел выплату со счета самого ван Дорна. Откуда поступают деньги доктору, без санкции суда узнать было невозможно. В России можно сунуть банковскому служащему так называемого «барана в купюре» и он сообщит нужные сведения. Но не в Германии. Хотя столь серьезного акунина, как «Э.П.», и при санкции суда за финансовый хвост скорее всего ухватить не удалось бы. Существует множество хитрых уловок, чтобы запутать банковские следы.

Оставалась еще одна надежда. Для краткости просто приведу телеграфную переписку, которую я потом скопировал в свой дневник.

«ПРОШУ УСТАНОВИТЬ МЕСТОНАХОЖДЕНИЕ ТЕЛЕГРАФНОГО АППАРАТА ИДЕНТИФИКАЦИОННЫЙ НОМЕР DS14622».

«АППАРАТ ТАКИМ НОМЕРОМ ИМПЕРСКОМ СЕКРЕТНОМ РЕГИСТРЕ ОТСУТСТВУЕТ».

«ЧТО ЭТО МОЖЕТ ОЗНАЧАТЬ ВПР».

«ЧТО БОЛЬШИЕ ДЕНЬГИ ДЕЛАЮТ БОЛЬШИЕ ЧУДЕСА ТЧК ВЫ МЕНЯ ЗАИНТРИГОВАЛИ ТЧК ПРОШУ ПОДРОБНОСТЕЙ».

«НЕ ТЕЛЕГРАФНЫЙ РАЗГОВОР ТЧК МОЖНО ЛИ ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ УСТАНОВИТЬ СТРАНУ ВПР».

«РУБРИКАТОР DS ОЗНАЧАЕТ DEUTSCHSPRACHIGE ТО ЕСТЬ ЧТО АППАРАТ ПРИСПОСОБЛЕН ПЕРЕДАЧИ СООБЩЕНИЙ НЕМЕЦКОМ ЯЗЫКЕ УМЛЯУТАМИ ТЧК ТАКИЕ ИСПОЛЬЗУЮТСЯ ТРЕХ СТРАНАХ ГЕРМАНИЯ ЗПТ, АВСТРО-ВЕНГРИЯ ЗПТ ШВЕЙЦАРИЯ ТЧК СООБЩИТЕ ЧЕМ ЕЩЕ МОГУ БЫТЬ ПОЛЕЗЕН».

Эта недлинная переписка, а вернее сказать перестучка растянулась до позднего вечера, потому что ответа на запрос о номере пришлось ждать больше трех часов. Должно быть, Шпехт наводил справки через вышестоящую инстанцию, прусское министерство внутренних дел.

– Ничего себе зона поиска, – вздохнул Эраст Петрович. – Германия, Австро-Венгрия, Швейцария. Единственное, что мы установили: мой родственник чертовски богат и умеет находить окольные тропы. Но это было известно и раньше. Ладно, послушаем, что скажет наша т-талантливая напарница.

Эмма сказала:

– Аспен помешан на роде фон Дорнов. Так?

– Да.

– Он даже не стал вас убивать, когда появилось предположение, что вы тоже из фон Дорнов. Так?

– Да.

– После вашего визита доктор несомненно отправил своему клиенту сообщение о таком интересном родственнике. Стало быть, Аспену уже известно, что вы в Марбурге. Так?

– Скорее всего.

– Отправляйтесь завтра утром к доктору и скажите, что желаете встретиться с «Э.П.». Передайте для него послание. Такое, которое заставит Аспена вылезти из укрытия, где бы он ни прятался. Я уверена, что после всего произошедшего он испытывает к вам жгучее любопытство и охотно согласится. У него достаточно средств обеспечить свою безопасность.

– Интересная мысль, – признал господин. – Дерзкая, но интересная.

– Чем это отличается от моего предложения, которые вы отвергли, господин? – спросил я.

– Тем, что не придется «брать за шиворот» порядочного человека. Но какого рода послание, сударыня, может побудить «Э.П.» (буду пока называть его так) выйти на контакт?

– Придумайте сами. Хоть на это-то вы способны? – дернула плечом Эмма. – А теперь давайте спать. Уже поздно. Похоже, день завтра будет хлопотный.

В эту минуту она была невыразимо прекрасна – как греческая богиня охотников Диана или наша Аматэрасу, повелительница мужчин.

Поэтому, когда мы с Эммой вышли в коридор, я сказал:

– Вы самая удивительная женщина из всех, кого я встречал в своей жизни. Знайте, что я полюбил вас.

– Здрасьте. Этого еще не хватало!

Она замигала рыжими ресницами.

– Да, я полюбил вас, – решительно продолжил я. Так захотело мое сердце. Человек может быть сложен в мыслях, но он должен быть прост в чувствах. И не скрывать их, если они сильные. – Я знаю, моя любовь безответна. У меня есть предположение еще более грустное – что вы вообще не умеете любить.

Мне кажется, это замечание ее задело.

– Любят те, кто не может жить без подпорки. Я как цапля, я отлично умею обходиться одной ногой, вторая мне ни к чему!

– Нет, без любви обходятся те, в ком хватает сердечного тепла только на самого себя.

Я впервые видел Эмму сбитой с толку. Она смотрела на меня с недоумением.

– Зачем вы мне это говорите?

– Чтобы вы знали. Вам достаточно подать знак, и вы сделаете меня счастливым, а я постараюсь сделать счастливой вас. Если же нет – не беспокойтесь, я не стану докучать вам своей любовью. Это всё, что я хотел вам сказать. Теперь в наших отношениях установится ясность.

– Вы странный мужчина, – хмыкнула Эмма. – Или японцы все такие?

– Я не «японец», я Маса. Просто Маса. Спокойной ночи.

Учтиво поклонившись, я направился к себе в номер. Сердце мое трепетало. Я знал, что спокойной ночи у меня не будет.

Но душа устроена причудливо. Выплеснув из нее со словами огненные искры, я будто притушил костер. Он уже не пылал, а тлел ровным, чуть потрескивающим пламенем. Оно не обжигало, а грело. Уснул я очень быстро и спал очень крепко.

Пробуждение было такое, что я решил, будто мне снится чудесный сон.

Надо мной склонилась Эмма, она теребила меня за плечи.

– Маса! Маса!

Я подумал, что не хочу просыпаться. Я притянул Эмму к себе и стал целовать в горячие губы.

Под ними оказались зубы, которые меня больно укусили.

– Прекратите! Не до глупостей! Что-то случилось! Вставайте!

Она рывком высвободилась. Я сел.

– Случилось? С кем?

– С ними! С Корделией и Фандориным!

Сам не понимаю, почему я первым делом посмотрел на каминные часы. Как будто имело значение, сколько сейчас времени.

Было начало седьмого. Зимой это еще совсем ночь.

– Я не спала. Услышала за стеной странные звуки, – отрывисто говорила Эмма, пока я натягивал брюки и рубашку. – Я постучалась. Ответа нет. Лишь какое-то бормотание. Скорее! Нужно выбить дверь, она заперта на засов. У меня не хватит сил!

Я чуть не упал, наступив на шнурок. Выскочил в коридор.

– Господин!

Никакого ответа.

Отбежал, вышиб створку.

Первое, что я увидел – серый прямоугольник распахнутого настежь окна. Оттуда несло холодом. У кровати светился ночник. Эраст Петрович сидел совсем голый, согнувшись и обхватив голову. Он слегка раскачивался и монотонно повторял: «Сэпамуа, сэпамуа, сэпамуа…».

– Что с вами, господин?!

Я схватил его за руки, заглянул в лицо. Оно было бледное, с закрытыми глазами.

– Скорее! Они ее уводят! – закричала Эмма.

Я бросился к окну.

На дальнем конце лужайки смутно темнели три фигуры: две плотные по бокам, одна тоненькая посередине. Донесся слабый, жалобный вскрик.

– Оставайтесь с господином! – прорычал я, перепрыгивая через подоконник.

Но Эмма последовала за мной.

– Он жив. И не ранен, крови нет. Займемся им потом! Нужно спасать клиентку!

Лужайка была уже пуста. Похитители и их жертва исчезли. За ивами шумел водопад.

– Там река! Никуда не денутся! За мной! – приказал я.

В этой ситуации детективные таланты Эммы были не нужны. Требовались скорость, решительность и ловкость.

– Погодите! Я не успеваю за вами!

На берегу оказалась пристань. Вдоль белопенной полосы, очерчивающей плотину, стремительно работая веслами, плыла лодка. Теперь стало видно, что похитителей трое. Двое гребли, один прижимал к себе вырывающуюся жертву. Корделия была в чем-то белом – вероятно, в ночной рубашке.

– Вон лодка! Скорей! – толкнула меня Эмма.

Действительно, у причала покачивался маленький ялик. Весла были в уключинах.

Мы запрыгнули, оттолкнулись.

Те, в четыре руки, гребли быстрее и достигли противоположного берега, заросшего густым ивняком, на минуту или полторы раньше.

Склон был крутой и темный, я лез по нему вслепую. Эмма отстала.

– Догоняйте! Нельзя их упустить! – крикнула она сзади. – У вас есть оружие?

«Наган» остался на тумбочке, но это было неважно.

Наверху я огляделся и ничего не увидел. Пустырь, деревья, неясные очертания домов. Ни души.