Черные вороны 13. Боль в его глазах Соболева Ульяна

Глава 1

Я очень плохо помню, что происходило последние несколько часов после того, как позвонил Радич. Какими-то урывками все. Как в кошмарных снах, когда из-за панического страха не помнишь ничего, потому что мозг блокирует каждое воспоминание, чтобы пощадить разум. Все оборвалось на том моменте, когда я ответила на звонок, я даже не почувствовала, что в этот момент была на волосок от срыва в пекло…Воспоминая, анализируя все, что произошло в эти дни, я буду думать о том, как Максим схватил меня за руку, теряя все самообладание…и лишь потом я пойму почему. Есть вещи, которые не исправить, есть слова, которые уже не вернуть обратно. Иногда не стоит их произносить, даже если тебя разрывает от боли…потому что может быть, тебе их и простят, но никогда не забудут и, возможно, однажды тебя придавит ими, как каменной могильной плитой, и на ней сверху будут выбиты именно эти слова…как цитата прощания с мертвецом. Но я не задумывалась об этом тогда. Не задумывалась, что сбросила нас обоих с обрыва и что механизм разрушения уже запущен, даже если мне сейчас кажется, что это не так.

Я помню, как Максим рывком прижал меня к себе. Помню как мы оказались у места покушения, где-то на окружной дороге…помню машину Фаины, изрешеченную пулями, и фургоны наших людей и полиции, оцепившие территорию, чтобы папарацци не могли сунуться, пока они не закончат свою работу.

Как сквозь туман видела Максима, расталкивающего полицейских, срывающего ленту, и себя, словно со стороны, с немым воплем бросившуюся к Марику, который тут же кинулся нам навстречу, вырываясь из объятий Радича. Подхватила его на руки, лихорадочно целуя лицо, гладя волосы, не в силах унять дикое сердцебиение и невероятную дрожь во всем теле. Живой мой мальчик. Мне самой кажется, что я за эти мгновения успела умереть тысячу раз и ни разу не воскреснуть. Страх за жизнь детей затмевает все: любую боль, любое отчаяние и выходит на первое место, делая все остальное ничтожным и таким незначительным. Но где-то внутри сработало это понимание, что и Максим в ту секунду, как я произнесла пересохшими губами о покушении на детей, забыл, что хотел разорвать меня на куски.

Увидела, как мой муж бросился к Фаине, стоящей на коленях возле машины с другой стороны, и новый круг хаоса, сразу в дыру черную, в воронку, с надсадным стоном, глядя застывшим взглядом на белоснежный ботинок Таи с каплями крови на нем. Грудную клетку разрывает от немого вопля. Максим рядом с нашей девочкой на земле, ее голова у него на коленях, и его трясет так же, как и меня. Ее голос…такой тихий, такой хриплый, полосует сердце, как лезвием, настолько сильно, что я корчусь от боли и страха. Самого примитивного ужаса, который только может испытать мать.

- Папа…папочка…страшно. Мне страшно.

И его сильнее трясти начинает, пальцами окровавленными ее волосы с лица убирает.

- Все хорошо будет, моя принцесса. Не надо бояться. Это царапина. Мы сейчас тебя в клинику отвезем. Посмотри на меня. Ты мне веришь?

Она глаза прикрывает. А я вижу пятно у нее на боку

- Мамаааа…- взгляд на меня перевела, а я в каком-то оцепенении только на раны ее смотрю и дышать не могу. Ни одного вздоха. Легкие не работают, как и сердце. На Максима глаза подняла, а у него от напряжения пот по вискам катится и вена на горле пульсируют. Еще секунда, и он заорет. Руку ему на плечо инстинктивно, сильно сжимая пальцы и наклоняясь над Таей еще ниже, вглядываясь в искаженные болью черты лица.

- Она Марика собой закрыла…а я…я за рулем. Не успела. Но мы успеем. В клинике уже ждут.

Голос Фаины сквозь рваную вату. Срывается на всхлипы. Я ее даже не слышала, я смотрела в глаза своей дочери и видела, как их затянуло пленкой страдания и надвигающегося беспамятства.

«Девочка моя, маленькая моя. Мы сейчас…сейчас»…

- Сейчас, маленькая, сейчас, моя хорошая, - слезы в глазах пекут, и я глотаю их. Потому что невыносимо смотреть на ее посеревшее личико и полуприкрытые глаза.

- Дыши…на меня смотри. Мне в глаза. Давай, милая. Слышишь. На меня смотри, Тая. Мы уже едем. Летим. Вертолет здесь.

И она отрицательно головой еле-еле, а я наклонилась еще ниже, глаза в глаза.

***

- Операция прошла успешно. Пулю извлекли. Девочка будет жить. Состояние стабильное. Пока что к ней нельзя.

Умничка моя. Вот так. А саму шатать начинает.

- Даша…ты как?

- Хорошо, со мной все хорошо, - вытирая тыльной стороной ладони кровь моей дочери и чувствуя слабость во всем теле. Немеют руки и ноги. Голова разрывается изнутри с такой силой, что я смотреть не могу.

Фаина помогает присесть на топчан, придерживая за плечи

Я все еще слышу сквозь шум в висках грохот вращающихся лопастей вертолета, который забрал нас всех с дороги. Попыталась выпрямиться, но ноги подогнулись, и я схватилась за голову, от резкого приступа дикой боли потемнело перед глазами. Тут же руки отняла – ладони в крови. Она из носа течет. Все завертелось, и я начала падать, оседать на пол.

Тут же почувствовала, как подхватили на руки, и я знала кто. Я бы его объятия среди тысячи узнала, даже если бы чувствовать разучилась…только сил глаза открыть не осталось. К себе рывком прижал, пальцами в волосы зарываясь, и я вдруг поняла, что мне стало спокойно. Вот так на руках у него. Такое уже привычное спокойствие, и я не хотела ни о чем думать, впитывая каждой порой это ощущение. Его дьявольскую энергию, его силу, которую чувствовала на ментальном уровне, как и раньше. С ним никогда не страшно…даже умирать. А без него…без него невыносимо страшно жить.

В этот раз меня долго не покидала эта тьма и холод. Они сковали все тело, как ледяным цементом, сдавливали обручами по спирали от ног к голове.

Иногда становилось легче, и я дышала полной грудью. А иногда казалось, я не могу даже моргнуть, такая тяжесть внутри. Только одно оставалось неизменным…я чувствовала присутствие Максима рядом. Не слышала, не видела. Я его чувствовала. Через холод и темноту. Пока не начала именно ощущать горячие пальцы на своих запястьях, а затем и различать их голоса совсем рядом.

- Ей лучше. Это из-за стресса. Очень испугалась.

- Что это значит? Какого хрена ей так плохо?

- Надо сделать обследование. Но я не думаю, что это что-то серьезное. Просто стресс и шок. Очень испугалась за дочь.

Злое тихое рычание, а у меня легкая дрожь по всему телу. Он говорит, и онемение начинает отступать, словно тепло под кожу проникает. Очень медленно, вкрадчиво. Паутиной огня по плотному кокону льда. Это беспокойство, разрывающее мою упрямую уверенность и тающее под ним недоверие.

Пальцы Максима сжали мои, и паутина стала горячее, просачивается внутрь, согревает. Как и всегда, когда он рядом. Словно держит и тянет к себе, не давая погружаться во тьму. И я не знаю – это я так реагирую на него, или это он не дает мне уйти в себя. И хочется, чтоб не отпускал, чтоб не разжимал пальцы. У меня такое чувство, что я истекла кровью, пока пыталась его от себя оторвать, и только сейчас мои раны начинают затягиваться…когда он рядом.

- А Тая? Есть последствия?

- Нет. Все хорошо, я думаю. Я ее еще пару дней подержу, и можешь забирать домой. Она полностью в себя пришла. Пуля ничего не задела, застряла в мякоти. Очень повезло.

В этот момент я позволила себе провалиться в сон. Я ждала именно этого – узнать, что все получилось, и наша принцесса жива.

Потом приехал Яша. Он вошел в мою комнату посреди ночи…я затаилась, ожидая, что он скажет отцу, но разговор не состоялся. Или состоялся, но так, что я его даже не слышала. Максим молча вышел, а сын сел у моей постели и прижался губами к моему виску. А мне так хотелось, чтобы они здесь были оба…но сейчас это невозможно. Яша не готов принять Максима. Пока не готов. А я слишком слаба, чтобы попытаться это исправить в данную минуту.

- Я хотел убедиться, что у тебя все хорошо, мама, – выдержал паузу, - и, да, тебе хорошо. Когда он рядом. Я это чувствую. Жаль только, что ненадолго. И жаль, что ты этого не понимаешь.

В нем говорила боль и обида за меня, за всех нас. После того, как Максима не было, Яша очень сильно от него отдалился, и сейчас уже не имело значение, что Макс этого не помнил. Им придется еще долго работать над своими отношениями. Я снова погрузилась в сон в этот раз рядом с сыном, пока он перебирал мои волосы и своей лаской и заботой забирал себе мою боль, слабость, тревогу. Он всегда это делал, если чувствовал хотя бы малейшую перемену в моем настроении.

Полностью в себя я пришла уже на утро. И все эти часы я ЕГО чувствовала рядом, слышала и даже начала видеть, когда удавалось приоткрыть глаза. Сидит у стены на полу, запрокинув голову, а я хочу позвать и не могу. Пока сил не хватает. Но от его присутствия тело согревается все больше и больше, и я уже могу шевелить кончиками пальцев, боль в голове отходит на второй план. Это были те самые дни, когда оттаивало не только мое тело, но и душа. Очень медленно, мучительно. Потому что он не казался мне больше похожим на себя…это просто он и все. Без «до» и «после». Без сравнений. Наверное, впервые я не сравнивала, а принимала его присутствие рядом.

Максим почувствовал мой взгляд, тут же рывком встал и ко мне, вглядываясь в мое лицо и я закричать хочу от того, что вижу, как он смертельно устал за эти часы, как осунулся, под глазами черные круги, и взгляд затянут поволокой. Не ел. Он не ел все это время. Из-за нас с Таей?

Ладонь мою к щеке прижал и глаза закрыл. Чувствую осторожное прикосновение. Очень осторожное, кончиками пальцев.

- Малыш, как ты? С ума сходил…

А у меня сил нет ответить, только в глаза смотреть и чувствовать, как свои наполняются слезами, дернуть рукой в попытке сжать его пальцы, а он тут же ее обратно положил и одеялом прикрыл.

- Не трогаю…не волнуйся.

Дверь осторожно приоткрылась, и я Таю увидела. Она тут же к отцу в объятия бросилась, и он сильно к себе ее прижал, целуя макушку. Эти порывы сыграть невозможно. Они инстинктивны. И в изнеможении беззвучно застонать, потому что сердце забилось чаще. Видеть его любовь к детям. Безграничную и абсолютную. Вне времени, памяти и осознания самого себя. Наша с ним бесконечность, воплотившаяся в едином целом трижды.

- Зачем встала? Фаина разрешила? – а сам по волосам ее гладит, и я кожей чувствую, как наслаждается прикосновениями к ее волосам, его накрывает любовью, и меня вместе с ним…Его к ней, а меня к нему.

- Нет. Я сбежала к тебе с мамой. Как она?

Ками подошла к моей кровати и села на краешек. Глядя мне в глаза и ища мою руку под одеялом.

- Да, ей лучше. Я вижу, что лучше. Чувствую. Когда мы домой нас заберем?

- Через пару дней. Наверное, она поедет к Фаине, не к нам домой. – спокойно и уверенно…а у меня этой уверенности нет уже. Она осталась где-то в позавчера.

Тая тут же ко мне обернулась… а Максим в этот момент вышел в коридор. Скорей всего ушел курить.

- Нет. Мам, нет. Не бросай его сейчас. Поехали домой. Я прошу тебя. Ты нужна ему. Ты так ему нужна. Я чувствую, ты даже не представляешь, как я это чувствую.

Я бы хотела чувствовать, как и она. Ее уверенность в нем абсолютную. А у меня она зыбкая и хрупкая как хрусталь. Очень тонкий. Один удар и рассыплется в прах. Но ведь появилась, впервые зародилась из пепла!

Максим ушел следующим утром, когда нам обеим стало лучше. Я смогла приподняться на кровати. Но он сутки так и просидел в моей комнате, не двигаясь и не сводя с меня тяжелого задумчивого взгляда. Я смотрела на него сквозь ресницы и засыпала. До боли захотелось склонить голову к нему на грудь и засыпать в его объятиях. Нет, не как когда-то… а узнать, что это означает именно сейчас.

Он больше не подходил к моей кровати. Держал расстояние. А мне хотелось позвать, и я не могла. Словно сдерживало что-то. Словно мешало мне. Проклятая неуверенность. Какая-то невидимая стена из того самого льда. Уже прозрачная, но все еще не рухнувшая. Сама не поняла, что жду, когда вернется в комнату, но Максим больше не вернулся. Я слышала его голос в коридоре, когда он говорил с Фаиной. Последующие дни я и Тая быстро шли на поправку. Уже через день меня отпустило полностью. Иногда слегка немели кончики пальцев, но в целом я полностью вернулась в свое прежнее состояние. Фаина сказала, что у меня было сильное истощение, упал гемоглобин.

Когда я оделась и была готова покинуть клинику, она снова позвала меня к себе. Просмотрела все анализы, не торопясь озвучить их мне, а, скорее, с удовлетворением на лице. Потом все же подняла на меня взгляд и, кажется, посмотрела прямо в душу.

- Я, конечно, готова тебя принимать у себя сколько угодно, но… но я считаю, что ты должна ехать домой.

Без нажима, но с твердой уверенностью в своей правоте.

- Я тоже так считаю. Детям будет лучше рядом с Максимом и мне спокойней. Он сможет их защитить, и Стефан был прав – сейчас не лучшее время для разлада в семье. Черт бы его побрал, но он всегда прав! Надо было прислушаться к нему.

- Значит, домой?

- Да. Поедем домой. Марик уже извел меня этим вопросом, - усмехнулась, видя, что она хочет услышать другое. Но я пока не могла произнести этого вслух.

- Только поэтому домой?

- Да. Только поэтому.

Максим ждал нас внизу, когда машина свернула к нашему особняку, я внутренне напряглась ,потому что он даже не спросил, куда меня отвезти. Опять принимает все решения за меня…или подумал, что я приняла его угрозу. Но, возможно, это Фаина ему успела сказать. И опять усмехнулась про себя – искать ему оправдания стало привычкой по жизни. Только из головы не выходило, как сидел у меня сутками, как пальцы мои сжимал и целовал каждый из них. Может, мне это приснилось? Может, я в беспамятстве себе это представляла? И спросить не у кого. Помню только тот день, когда на подушках привстала, он увидел и тут же резко вскочил с пола и вышел из комнаты привести Фаину. Больше не приходил.

Все изменилось. Сильно изменилось. Настолько что, наверное, дома у Фаины я ощущала его присутствие больше, чем в нашем собственном. Максим не пересекался со мной нигде и никак. Его просто не было. Он приезжал и тут же уезжал. Конечно, я подозревала, что сейчас все силы брошены на розыск наемников, которые совершили покушение на наших детей. Уже выяснилось, что это были спецслужбы. Стефан выслал мне все отчеты на электронную почту, и я изучила мнение наших людей насчет нападения. Пока что расследование топталось на месте. Но я не сомневалась, что мой муж найдет их всех. Найдет, и они пожелают гореть в пекле, чем узнать, что такое гнев Максима Воронова за то, что посмели тронуть его семью.

Еще через день я уже сама приехала в офис. Максима не было на месте, а я почувствовала облегчение, что вырвалась из четырёх стен, в которых словно заперла сама себя.

А здесь…здесь почему-то почувствовала легкое разочарование – ведь я приехала чтоб увидеть его. И бессмысленно себе лгать, что это ради фонда – в фонде как раз все хорошо, и лишь недавно прошла презентация нового проекта, а следующий, по благотворительным концертам рок-музыкантов, мы собирались осуществить лишь через несколько месяцев.

Я пробыла там до самого вечера, а когда вернулась домой, оказалось, что Максим уже давно там. Играет с Мариком. Яша снова уехал. Как только увидел, что я полностью восстановилась и Тая совершенно здорова. Удерживать его сейчас было равносильно тому, чтобы удерживать стихию. Нам всем нужно время, и, оказывается, моему старшему сыну оно так же необходимо, как и мне.

Именно в тот день я поняла, что Максим меня избегает. Точнее, нет, это слово вряд ли можно применить к нему. Он просто держит дистанцию. Ту самую. Которую я просила. А еще молчание. Оно повисло между нами на недели. Ни слова. Ни одного. Иногда хочется окликнуть, когда вижу с веранды с Таей верхом, или позвать обоих в дом и что-то комом в горле стоит – не могу. Кажется, если увижу в его глазах холод, с ума сойду. Так легче. Вот с этой дистанцией…наверное.

Ни черта не легче! Как два чужих человека под одной крышей и напряжение в воздухе раскаляется с каждым днем все сильнее. Приемы, приезды гостей. Вижу, как он выходит к ним, улыбается партнерам, общается с отцом, с Изгоем, с Глебом, а меня нет. Я отсутствую для него. Только иногда ловлю на себе взгляды тяжелые. Настолько тяжелые, что дыхание перехватывает. Но прочесть не могу. А мне до боли нужно их читать опять. Все меняется внутри меня с каждым днем. Оттаивает. Когда наблюдаю за ним с детьми, или как в кабинете сидит, щелкая длинными пальцами по клавиатуре, и виски потягивает… а в пепельнице сигара дымится. Хочется подойти сзади и уткнуться лицом ему в голову, вдыхая его запах. Провести ладонями по плечам и за ворот рубашки, спуститься к груди…так, чтоб голову поднял и к себе резко наклонил, впиваясь в губы, а потом усаживая на колени. Стало трудно дышать и обожгло руки жаждой прикосновения. Обернулся, а я вздрогнула, когда взглядом с ним встретилась. В глазах немой вопрос, а потом то же разочарование, что сжирало меня все эти месяцы. Тишина. Только часы тикают на стене. Долго в глаза смотрел, так долго, что у меня по телу мурашки поползли, а он виски хлебнул и отвернулся к монитору, не сказав ни слова. И я ушла к себе. Так странно… я почти не вспоминала то, что было давно… я вспоминала наши с ним последние дни. Вспоминала, как вот так заходила к нему в кабинет, и мы что-то вместе смотрели или он работал, а я у него на коленях ерзала, мешая отвечать на письма. Что я чувствовала тогда? Сравнивала ли? Нет. Я наслаждалась его близостью. Сравнения приходили лишь с сомнениями…когда я спрашивала у себя, надолго ли это? Спрашивала, как скоро я ему надоем…спрашивала любит ли он меня…и всегда получала отрицательный ответ.

После того, как из больницы вернулась много спала. Сил набиралась. А сегодня, едва глаза закрыла, почувствовала, как по ногам ладони скользят…и тело дернулось в предвкушении, запылало в ответ. Сильные пальцы сжимают колени, разводя в стороны, и мое дыхание учащается, срывается, и все тело выгибается навстречу ласке. Я даже губы горячие чувствую на внутренней стороне бедер и дыхание его раскаленное. Раскрываюсь навстречу, начиная пульсировать от сумасшедшей жажды. Во сне я больше не хочу его отталкивать. Во сне я зверски изголодалась по нему и тяну к себе за ворот рубашки, ища его губы, чувствуя, как навис надо мной, как пальцы раздвигают плоть и резко входят внутрь, заставляя выдохнуть с гортанным стоном и тут же вскочить на постели, тяжело дыша. Я в комнате одна. Только шторка у открытого окна слегка от ветра колышется. Прижала руки к груди…одеяло на пол сброшено, и сорочка прозрачная с плеч сползла. Ночная прохлада скользит по груди…касается возбужденных сосков. Голод по нему…он начинает пробуждаться. Самый страшный и безжалостный монстр, который лишь окреп в последние месяцы, вместе с зависимостью от его прикосновений. Я ведь думала, что справлюсь…справлюсь, если трогать не будет, если в игры играть перестанет и соблазнять так, как умеет только он. Наивная. А точнее, самоуверенная дура. Нееет. Это не он меня соблазнял. Это я его хотела до безумия, и чтобы оправдать эту страсть, считала, что Максим ведет грязную игру.

Глава 2

Утром проснулась от того, что его машина от дома отъехала. Проводила взглядом автомобиль и снова нырнула в постель. Чем больше он держал эту дистанцию, тем горячее становилось внутри меня. Я не знаю, насколько можно втянуться в это безумие, когда чем дальше он, тем сильнее меня влечет к нему. Чем меньше он похож на самого себя, тем страшнее эта тяга.

Меняется внешне, а меня каждая перемена сводит с ума. Волосы остриг и щетину сбрил. Младше кажется. Словно намеренно свой прежний образ стирает, отрицая любую возможность вернуть того Максима. И я, вместе с яростью внутри, ощущаю, что уже и не помню, каким был раньше. Меня до животного безумия доводит такой, как сейчас, с этими короткими вьющимися волосами и гладкими скулами, к которым в исступлении хочется прижаться губами. Он даже не понимает, насколько похож на того Максима, которого я встретила много лет назад впервые, в рваных джинсах и свитере на голое тело, с шевелюрой непослушной и дьявольским взглядом, и это доводит до изнеможения. Он больше не раздваивается у меня в глазах, а затмевает собой прошлое, вытесняет совершенно до какой-то незначительности.

И взгляды…они меня доводили до сумасшествия. Потому что я их ловила на себе везде. Если он рядом, то я непременно чувствовала эту пламенную паутину на своем теле, прожигающую насквозь. Оборачивалась, но Максим невозмутимо говорил с партнерами, либо с гостями. И мне начало казаться, что я просто схожу с ума от голода по нему. Что это предательское тело изголодалось и толкает меня в самую бездну. Вынуждает с ума сходить. На последнем приеме нам пришлось сидеть за одним столом. Плечо к плечу. Как же я завидовала его спокойствию, голосу уверенному, сильному. А меня рядом с ним то в жар, то в холод швыряет. Особенно когда смотрю на его пальцы и вспоминаю свои проклятые сны, от которых спать спокойно не могу. Сны, в которых он меня этими руками с ума сводит и ни разу не до конца…Только вскакиваю на постели, рвано дыша и чувствуя взмокшие простыни под собой и болезненное покалывание во всем теле. Мысленно проклиная себя за наваждение. Когда случайно тыльной стороной ладони коснулась, током прострелило так сильно, что вздрогнула, и он наконец-то ко мне повернулся. Взгляд сумасшедший…его коронный, невыносимый взгляд, которым он не просто нагло под одежду проникает, а уже имеет прямо здесь рядом с гостями. Опустил глаза на свою руку, на которую я смотрю, тяжело дыша, и снова мне в глаза, чуть прищурившись и медленно на губы, на шею, вниз к вырезу ярко-алого платья. Да, я сняла черное. И даже не помню, когда именно. Наверное, сразу по возвращению из клиники. Я просто забыла, что надевала его. А он запомнил, потому что тихо сказал:

- Ты разве не в трауре? – с ядовитым сарказмом, присущим лишь ему. Так чтоб взвилась от поддевки.

И взгляд не отводит, нагло, прямо в глаза. Ответ так и не получил, усмехнулся с какой-то отравленной горечью и снова на партнеров смотрит. А я на него. Открывая для себя черту за чертой. Все заново. Даже не понимая, что зависла…что не слышу голосов рядом с собой, что вспоминаю сны свои дикие и сильнее сжимаю колени, следя за кончиком его языка, быстро пробежавшимся по губам, за пальцами, достающими сигару и прокручивающими ее между большим и указательным. О Боже... а у меня в голове картинками эта сигара и что он с ней делал… с ней и с моим телом. Скулы свело и перед глазами все поплыло, словно почувствовала прикосновение горячего пепла к воспаленной коже.

Встала из-за стола и ушла к себе, чтобы успокоиться. Умылась ледяной водой, глядя на свое отражение – в собственных глазах сумасшествие и пьяная поволока. Я невольно обвела гостей взглядом, отыскивая Максима, чувствуя, что хочу посмотреть ему в лицо.

Но его нет среди них. Ушел.

Собралась тут же уйти, сославшись на недомогание, но меня подхватили под локоть, едва я вышла из залы, и я услышала голос своего мужа над самым ухом.

- Ты сейчас выйдешь со мной туда и будешь танцевать. Никто и никуда сегодня не сбежит.

Не дожидаясь моего ответа, повел вглубь залы и властно привлек к себе.

Рука в руке, под маской лица,

Вдвоем над пропастью скользят,

Рискуя с каждым "па" разбиться...

Танцуя, в пламени горят.

В Его зрачках Её глаза...

Ведет, слегка толкая к краю,

Но лишь оступится она,

Удержит, рук не разжимая...

Я успела забыть, насколько мой муж умеет создавать иллюзию, что я единственная женщина в радиусе километров. Забыла или даже не знала. Потому что сейчас он просто заставил смотреть себе в глаза. Именно заставил. Я не сразу это осознала, а лишь тогда, когда попыталась отвести взгляд и не вышло.

Проникает в меня сильными волнами, впиваясь в сознание и удерживая его, как в тисках, в ту же секунду сжимая сильнее ладонями за талию и руку. Движения резкие, хаотичные. Ведет, не дает даже по сторонам смотреть, выгибая назад и к себе, так, что мои волосы его по лицу хлещут. Стирает эту толпу вокруг нас, заглушает их голоса своим тяжелым дыханием и нашим сердцебиением, набирая в танце скорость запредельную. И…я понимаю, что инстинктивно иду за ним. Он не может помнить, что уже не раз танцевал со мной, что сам учил каждому па…но наши тела помнят, и мое слушается его рук, потому что только их слушаться и умеет. Злой танец. Голая страсть. Убийственные прикосновения рук и обжигающий взгляд. Синее-синее безумие с моим отражением на дне.

И снова, с нею, шаг назад.

По тонкой линии, играя,

Прикосновения кричат,

То ..обжигая.. то лаская....

На сцене мишура, костюмы,

Отточено...Профессионально...

Их танец для других искусство...

Красиво, страстно, гениально...

И это уже не похоже на танец… я в своей голове вижу совсем другое. Вижу, как ногу подхватывает и ладонью ведет по чулку, приподнимая за колено выше к себе на талию, совсем в другом танце, еще мгновение, и поднимет вверх, чтобы коленями обхватила… перед самым вторжением, и я падаю…падаю…падаю… в синее пекло снова, а он держит. Крепко, до отметин. Больно ладонями по ребрам, под грудью и снова за бедро, разворачивая спиной к себе, впечатывая в себя, и губами в миллиметре от кожи вдоль шеи к затылку… а меня током пронизывает лишь от обжигающего дыхания. Ведет по тому самому лезвию, не давая оступиться и в то же время показывая, что одним движением может швырнуть в пропасть.

«Малыш, я не знаю…Может, ты и права...Может, это и обрыв...Но даже если и так, знай, что я не дам тебе свернуть шею...Если мы и упадём, то только вдвоём...И я буду снизу...»

Распахнуть глаза шире, ощутив, как пальцы впиваются в мое тело, крутит вокруг себя и рывком привлекает снова, ловя мой взгляд, чтобы уже не отпустить. И тут же вспышкой огненной молнии в голове – я на нем голая задыхаюсь от каждого толчка…так же глядя в глаза. Насаживает на себя, удерживая на весу с таким же остервенением, с каким сейчас вертит по полу.

Смотрю в его безумные глаза, полные жадной похоти и …любви. Грязной, безумной, кровавой. Острее, чем раньше, сильнее в тысячи раз, потому что заставляет ее испытывать через себя. Отдает каждую эмоцию безжалостно и грубо. Вталкивает мне в мозг, заставляя прожить все оттенки вместе с ним.

Под сумасшедшие аккорды,

Босыми ступнями по бритвам.

Их танец смотрят миллионы,

Ведь шрамы зрителям не видно.

Не видно, как они прошиты

Насквозь, корявыми стежками.

Гвоздями ржавыми прибиты...

К друг другу...странными цепями.

О Божееее! С ума сойти. Я в секунде от точки невозврата. Возбуждена до предела и, кажется, вот-вот сорвусь в оргазм. Как же он это делает со мной? Все грани власти только в одном взгляде, показывает, чего стоят все мои дистанции, сопротивление и отказы. Показывает, КАК может заставить дрожать от нарастающей пульсации во всем теле и тут же отрезвлять, давая услышать и ощутить присутствие гостей…но не прервать зрительный контакт.

Её швырнет жестоко, резко,

Как будто в бездну сам бросает...

Она к нему...и снова вместе,

Руками жадно обвивает...

Но стоит ей лишь отдалиться,

На нем веревки режут кости,

К себе, рывком, до мяса впиться

Она пощады не попросит...

Мое «нет» жалкое и ничтожное…и оно остается «нет», потому что он так решил…потому что верит в мое «нет» больше, чем я сама.

Но Максим показывает мне, что только он может контролировать, насколько далеко готов завести и когда готов оборвать эту иллюзию, которую распаляет в моей голове, то закручивая по спирали в огненный вихрь, то выдергивая обратно, сильно сжимая ладонями. Прикосновения тиски-удары и снова жадно гладит, чтобы через секунду сдавить так, что дышать становится нечем.

Безжалостно, всегда с надрывом.

Друг другу полосуя нервы...

Когда он упадет с обрыва...

Канаты все обрубит первым...

К себе, к другим, к цепям ревнуя...

Вдвоем не страшно умереть.

Этот танец втроем танцуют:

Он...Она...и незримо Смерть...

Когда музыка стихла, Максим все еще держал мой взгляд. Тяжело дыша, как и я. А у меня привкусом на языке и эхом во всем теле взгляд Максима. Взгляд, которым он смотрел только на меня сейчас. Взгляд, которого я не знала даже раньше. Мой муж заставил меня выдержать этот прием до конца и проводить всех гостей. Нет, ни словом, ни действием, а именно одним своим взглядом. И он так со мной и не заговорил.

А ночью…ночью опять пришел ко мне во сне. В тягучем, вязком сне от которого я извивалась на простынях и громко стонала… Нагло ворвался в него, разрывая негу безжалостными голодными руками. Пока опять не вскочила на постели, взмокшая от пота, с бешено вздымающейся грудью, с дикой пульсацией между ног, от которой невыносимо болело все тело. Словно обнажилось до самого мяса. Везде ноет от жажды его рук и губ. Причиняет боль даже тонкая ночная сорочка. Трется о соски, и мне кричать хочется…потому что это всего лишь жалкая материя. В изнеможении запрокинула голову назад и скользнула рукой туда, где все болело от возбуждения. Представила себе его пальцы…как раздвигает складки плоти и нежно растирает клитор, глядя на меня горящим взглядом. Как проникает ими внутрь, как я сейчас своими, выгибаясь всем телом, сжимая другой рукой твердый до боли сосок. Представляя его рот, сомкнувшийся на нем, и толчки пальцев все быстрее и быстрее…как шепчет мне на ухо хрипло.

«…Тебе нравится чувствовать меня…мои-твои пальцы…глубже…жестче …Да, моя любимая девочка, вот так….кончай, малыш,…кричи…сейчас!»

Кажется, его голос и в самом деле звучит в голове, и я выгибаюсь над постелью, широко распахнув ноги, а потом резко сжав руку коленями, задыхаясь и всхлипывая его имя хриплыми стонами, переворачиваясь на бок и кусая подушку, вздрагивая всем телом и сокращаясь вокруг своих пальцев. А внутри ощущение, что он и, правда, смотрел на меня…хотя в комнате никого не было.

Кажется, я начинаю сходить с ума от этой разлуки на расстоянии вытянутой руки…с пропастью внизу в тысячи километров и с прозрачной стеной, о которую можно раздробить себе кости.

Помню, как не выдержала и распахнула дверь в его кабинет, в одежде на мокрое тело и с мокрыми волосами. И замерла на пороге - в кабинете Радич и Володин. Они втроем отмечают что-то на карте. Обернулись ко мне. Максим вздернул бровь, а Володин прокашлялся. Тут же захлопнула ее обратно и прислонилась воспаленным лбом к стене. Я просто истосковалась по нему. Я просто дошла до той точки, когда даже разум помутился от этого первобытного голода. Он победил. Черт бы его побрал, но он победил. Я больше не могу.

Хочу смотреть ему в глаза и, медленно опускаясь на колени, умолять прикоснуться по-настоящему. Нет больше другого Максима. Есть только этот. И я хочу именно этого, и я изголодалась, соскучилась по нему до безумия. И дело не в жадной похоти, не в том, что меня трясет только от мысли о его губах и руках на моем теле… а в том, что я начала его чувствовать. Каждую эмоцию. Каждый взгляд. Сквозь то самое ледяное стекло. Оно только с моей стороны, а он давно его разбил и держит обломки в окровавленных пальцах, ожидая лишь моего легкого кивка, чтобы разнести к дьяволу и мое стекло.

Но я как всегда просчиталась. Максим оставался для меня непредсказуемым настолько, что каждый его поступок заставлял возвращаться в самое начало в попытках понять… и бесполезно. Он не приехал этой ночью домой. Его не было и в офисе. Меня хватило до полуночи… а потом я, проклиная свою слабость, позвонила ему сама. Но сотовый был отключен. Наверное, это был тот момент, когда я почувствовала, как возвращаются те самые сомнения и паника. Все вместе. Когда вам причиняли столько боли, ее ждешь. Ее чувствуешь еще до того, как появился повод. Она неожиданно вгрызается в вас клыками и дерет на части. Без предупреждения и подготовки так, что дышать становится нечем.

Набрала Радича, и он ответил. Правда, не сразу. Я услышала его голос, а спросить было страшно… и даже стыдно. Узнавать, где твой муж у посторонних. Еще одно унижение, от которого тут же ощущаешь коленями холод бетонного пола собственной клетки. Но серб оказался умнее, чем я думала. Он предупредил мой вопрос.

- Максим уехал в столицу. Мы напали на след снайперов. Не было времени предупреждать.

Наверное, именно поэтому Радич до сих пор с нами и имеет такой вес в нашей семье – это его умение чувствовать, что нужно сказать. Что нужно предупредить и где стоит промолчать. Я отключила звонок …но волнение внутри не пропало. Оно все еще пульсировал в висках. Его отсутствие ощущалось настолько остро, что я начала задыхаться в четырех стенах. Опять это жуткое чувство. Страх потерять. Ужас, что не вернется и такое же беспощадное осознание – я не выдержу без него больше ни секунды. Ни мгновения. И я не хочу выдерживать. К нему хочу. Сейчас. К моему Зверю. Пусть раздавит или разобьёт на осколки. Все что угодно. Плевать. Когда спускалась по лестнице, навстречу вышел слуга, почтительно кланяясь.

- Сегодня приезжал посыльный. Привез вам вот это…

Одна черная роза. Бархатная. Настолько красивая, что при взгляде на нее дух захватывает. И вокруг стебля обмотана тонкая черная цепочка с кулоном в виде сердца. Оно, скорее, похоже на неаккуратно склеенные, рваные половины. Ассиметричные и кривые. Но именно в этом была его мрачная красота. Я смотрела на него, положив на раскрытую ладонь. А потом потянула за свернутый кусок бумаги за алой атласной лентой на стебле.

«Оказывается, можно существовать без половины сердца. И совсем не сложно носить траур по самому себе. Особенно если для тебя вокруг только чёрный. Единственное, что действительно сложно - не думать о том, что к ЕЕ услугам вся палитра цветов, а она выбрала именно этот из всех, что я готов был ей подарить...»

Сорвала цепочку с розы, оцарапав пальцы, на ходу надевая на шею, быстрыми шагами к двери. В аэропорту я сжимала ее дрожащими пальцами, прокалывая подушечки острыми краями.

«Я отказался от этого самого прошлого и пришёл к тебе. Потому что тебя люблю. Тебя, понимаешь?»

У меня внутри то самое дежа вю. Пять лет назад с тем же сумасшедшим желанием увидеть его. Немедленно. В глаза посмотреть и к себе прижать так, чтоб пальцы хрустели и ломались, так, чтоб при падении колени разбивались о пол и ломались ногти, когда руками обхвачу его ноги, содрогаясь от слез и от понимания, насколько же дико и одержимо я люблю его. Насколько мне страшно без него. Не могу. Наносекунды как агония. Часы, как смерть.

Плевать какой. Плевать на прошлое. Пусть горит в огне. Пусть корчится. Зачем оно мне…зачем, если я не вижу без него свое будущее. Пусть все гниет в земле. Ведь он ЖИВ. Вот что самое главное. Зачем все эти воспоминания без него? И пальцы сжимают цепочку сильнее.

Машина напрокат в аэропорту. Не хочу ждать, пока пришлют нашего водителя.

А на улице дождь хлещет сплошной стеной, и я смотрю, как дворники бегают по лобовому стеклу… и мне страшно. Паническое предчувствие, что как тогда… что не успею. Но я уже не та… я без него не хочу. Ни секунды. Сердце бешено в висках колотится, и в горле пересохло.

Та же пробка под мостом. То же время на часах. И мне кажется, капли дождя по моему лицу катятся, на запястья капают.

«А вот ты...это ты не готова отпустить своё прошлое. Ты даже не думаешь о том, чтобы полюбить меня. Неееет...ты всё ещё надеешься оживить труп. Это ты хочешь рядом с собой того, кого уже нет. И больше не будет никогда. Потому что ты не даешь шанса. Ни мне, ни себе. Потому что ты своей одержимостью им заставила меня ненавидеть его! Себя самого ненавидеть за эту твою зависимость».

Совсем иначе звучит. Орет внутри. Кости ломает. Ребра дробит и продирается в сердце, а там больно. Там так больно от понимания, что не слышала ничего. Оглохла. Ослепла. Била наотмашь и отталкивала, и сама же умирала вместе с ним.

Машина несется по той же дорожке подъездной к нашему дому, и я бросаю ее у ворот, снимая туфли, босиком под ливнем…Остановилась, подняв голову вверх. Дождь хлещет по щекам пощечинами безжалостными, а сердце замерло, отсчитывая каждую из них. Потому что его увидела. Стоит на веранде под дождем. Как каменное изваяние. На меня смотрит. И напряжение в тысячу вольт даже на расстоянии.

Поднимаюсь по ступеням, а вода стекает с мокрого платья на пол грязными разводами. На улице холодно, и изо рта пар вырывается. Но мне жарко, у меня все тело печет и жжет от предвкушения. Оставляю мокрые следы от пальцев на перилах. Все выше и выше. Зная, что не спустится. Не сделает больше ни одного шага навстречу.

Распахнула дверь веранды, и в полной тишине шум дождя и мое собственное сердцебиение. Сама не поняла, как рывком обняла его сзади, прижимаясь всем телом.

- Я соскучилась….по тебе.

Медленно повернулся ко мне. Такой же насквозь мокрый. В глаза смотрит, а там чистое небо…без единой тучи. Стихия беснуется сверху и вокруг нас… а они. Они такие светлые и влажные. Капли дождя дрожат на ресницах.

- Уверена, что по мне?

Взмахнула руками, обхватывая за шею, выдыхая дрожащими губами в его мокрые губы, с привкусом нашей соли.

- Уверена.

Глава 3

Дождь нещадно изливается жидкой агонией на ветви деревьев, заставляя их прогибаться под тяжестью капель. Тёмно-серые, почти черные, они с особой яростью бьют по тонким искривлённым стволам, словно желая подмять под толщей воды. Запах дождя, окутавший веранду подобно куполу, щекочет ноздри, оседает на коже тяжелым покровом, отбивая любое желание открыть глаза. И я стою, зажмурившись и представляя затянутое черным пологом небо, с редкими, но такими яркими отблесками молний. Острыми пиками они вонзаются в землю, пропадая в тот же миг…хотя я был более чем уверен, что никуда они не исчезали. Я чувствовал, как после очередной короткой вспышки света, молнии начинали бить внутри меня. Такими же короткими, но, дьявол их подери, обжигающими разрядами. Прямо в сердце. Отдаваясь оглушительным треском. Под шум неутихающего дождя и свирепствующих порывов ветра. Симфония, созвучная той, что звучала глубоко во мне. И ни одного слова, только мелодия, то нарастающая, бьющая тяжёлыми аккордами где-то под кожей, то, словно волна во время отлива, тихая, отступающая, слизывающая следы с песка…чтобы в следующую секунду ударить с ещё большей силой.

Порыв ветра кружит холодные капли, просачивающиеся сквозь кроны деревьев косыми лезвиями, рваными ударами рассекающими воздух с нотками озона. И кажется, если продолжать стоять с закрытыми глазами, можно услышать, как пробивается сквозь шум дождя полный ледяного презрения голос моего старшего сына.

***

- Ты снова допустил это!

- О чём ты? Как я мог предотвратить это?

- А разве сейчас это имеет хоть малейшее значение? Ты снова позволил маме оказаться на грани жизни и смерти. Ты думаешь, найдёшь нападавших, и искоренишь любую опасность для нас? Ты и есть самая большая опасность для нашей семьи, Макс!

И я думал именно об этом, сидя на полу возле кровати Дарины. Глядя, на её осунувшееся, побледневшее лицо и длинные тёмные ресницы. Глядя на посиневшие губы и на почти прозрачные запястья, исколотые иголками, и чувствуя, как в свои словно тысячи таких же впиваются. Или позволяя себе опуститься на колени возле изголовья и осторожно касаться тёмного водопада волос. Каждый новый день с призрачными ожиданиями того, что хотя бы очнётся…и к ночи эти ожидания разбиваются вдребезги. А мне ничего не остаётся, кроме как собирать их руками и отчаянно склеивать, снова и снова лаская пальцами шероховатости на поверхности.

Вдыхать её запах и беситься…беситься, потому что сейчас он был безжалостно испорчен вонью медицинских препаратов. И тут же одёргивать себя, что именно они не позволяют ей окончательно исчезнуть в той тьме.

Дьявол, я даже представлять не хотел, что такое возможно…что моя девочка окажется слабее. Каждая предательская мысль, появлявшаяся в голове, тут же беспощадно пресекалась…чтобы атрофироваться в вязкое ощущение безысходности, с особым злорадством полосующее по венам, проникающее в кровь, отравляющее даже дыхание. Мне казалось, я не воздух выдыхаю, а эту самую безысходность.

Я всегда ненавидел ждать. А сейчас мне не оставалось ничего другого. Только молиться…впервые…я так думаю, что впервые, молиться небесам, чтобы сохранили ей жизнь. Фаина говорила, что она поправляется, что пик кризиса прошёл, а я не верил. Я не мог верить её словам, когда мои глаза видели другое, видели её ослабленное тело, накрытое белое простыней. И этот грёбаный писк аппарата, раздражающе отдававшийся в висках, от которого на стены лезть хотелось. В одной реанимации моя дочь, а в другой моя жена. Только дочери в которую стреляли легче, чем истощенной, принявшей на себя удары судьбы жене.

Иногда меня подбрасывало от страха, и я вскакивал и бежал к её кровати, чтобы убедиться, что ошибся, что она по-прежнему дышит. Я настолько привык вслушиваться в звук её сердцебиения, что в те редкие минуты, когда выходил из палаты, чтобы позвонить своим людям, ловил себя на том, что во время разговора отстукиваю его ритм пальцами по ноге.

Не знаю, на фоне чего, но мои воспоминания начали возвращаться ко мне. Хотя «возвращаться» слишком громко сказано. Они вспыхивали яркими кадрами, в которых иногда без контекста трудно было разобраться.

Я всегда подозревал, что перемирие досталось нам с Вороновым далеко не легким путём, но почему тот Макс в своей тетради писал о том, что сначала помирился с братом и только потом был принят в клан? Или всё же, Зверь, ты умудрился настроить против себя абсолютно всех и после воссоединения с ними?

Почему-то в памяти всплыла недавняя находка. В кабинете Дарины в сейфе я обнаружил документы на присоединение моего филиала к корпорации Воронова. Сказать, что я удивился, значит, ничего не сказать. Учитывая, что это мое детище…и оно было слишком лакомым куском, чтобы кто-то в здравом уме согласился отдать его. Даже брату. И я с некоторым оцепенением пролистывал лист за листом договор, подписанный Дариной, действовавшей от моего имени. Причём подписанный в тот период, когда меня считали мёртвым.

Отбрасывать в сторону непрошеные воспоминания, сосредотачиваясь только на тихом дыхании Даши. После. Я разберусь со всем после. Когда она придёт в себя, и я снова почувствую себя живым, а не полумёртвым изваянием, стоящим на самом краю пропасти. И я понятия не имею, кто там за спиной, но только от него зависит, упаду я сейчас вниз или смогу сделать спасительный шаг назад.

Единственное, что меня волновало ещё – это обстрел машины Фаины.

Да, я давал задание своим найти ублюдков, осмелившихся напасть на мою семью, и их расследование навело на след спецов. Вот почему Яша обвинил в произошедшем меня…и он был чертовски прав. Осознание этого не просто давило на плечи, нет. Оно обрушилось на голову, впечатав в землю всем телом, пробуждая жажду мести. Отомстить каждой твари, сделавшей выстрел в автомобиль с моими детьми. Каждой твари, из-за которой моя жена сейчас лежала ослабленной и подключенной к чертовой куче приборов. А потом в голове флешбеком слова сына о том, что я и есть самая большая опасность.

Но я не собирался сдаваться. Я вдруг отчаянно понял, что не отдам её никому. Ни её, ни своих детей. Ни другому мужчине, ни смерти не позволю забрать их у меня.

Пусть даже и отдергивает пальцы, когда я прикасаюсь к ним.

***

Ветер злится. Воет диким зверем, срывая сухие ветки и кидая их на землю, чтобы потоки воды подхватили их и понесли прочь. Плач дождя всё сильнее, вторит яростному мычанию ветра барабанной дробью по отвесной крыше веранды.

***

Я не знаю, как понял, что она очнулась. Понял и всё. Аааа…нет. Я не увидел. Почувствовал. Когда вздохнуть смог свободно, без ощущения тисков в лёгких. Впервые за все те дни, что она лежала в больнице. Тогда и дошло. Бросился к ней и едва не закричал, увидев её глаза. Дьявол, сколько всего я обещал тебе за возможность снова смотреться в них? Сколько раз закладывал тебе душу за её спасение, и уже почти потерял веру в то, что тебе нужны эти лохмотья?

И когда, наконец, ты согласился на сделку, я едва снова рассудка не лишился от радости. Настолько бешеной, одержимой, что ком в горле образовался. Поэтому и говорить не смог. Только всматриваться в эту голубую бездну…дааа…там нет дна. Там пропасть такая, что запросто можно шею свернуть ещё в полёте, но если это та цена, которую я должен заплатить, чтобы отражаться в них, то я согласен! Только мысленные вопросы…чтобы тут же вернуться в нашу с ней реальность, когда захотела ладонь мою оттолкнуть В нашу отвратительную на вкус реальность, состоявшую из разочарования и холода. Всё правильно. Заключая сделки с Дьяволом, всегда грамотно формулируйте свои условия. Я ведь не просил о чём-то большем, чем её жизнь. Хотя в тот момент это и было самым большим для меня.

Поэтому я просто убрал руку, не обращая внимания на то, как оборвалось и исходило кровью сердце в этот момент.

Заставил себя натянуть на губы улыбку, чувствуя, как вспарывают губы до крови сотни крошечных шипов. Насильно подавлять любые мысли о чём-то другом. Любые чувства. Плевать на всё. Она приходила в себя, с каждым днём всё больше, а, значит, у меня появился шанс вернуть её себе. Точнее, получить. Мне она никогда не принадлежала.

***

Протянуть руку вперед, ловя холодные капли, глядя на то, как расползаются они на ладони, стекая на деревянный пол. Каплями по нервам. Воспоминания, которые выворачивают остатки души наизнанку. Если что-то там от неё ещё оставалось. Но я не знал, как ещё объяснить ту агонию, что так извивалась внутри, утягивая в своё туманное марево.

***

Она будет моей. Чего бы мне это ни стоило, и как бы она ни сопротивлялась этому. Она будет моей. И жирная точка на этом. Никаких сомнений, никаких вопросительных знаков или многоточий.

Правда, я не хотел брать её силой. Не хотел заставлять, хотя мог. Только на хрен мне не нужна была такая любовь – да, тот самый суррогат для неё. Спасибо, нажрался им по самое не хочу за всё то время, что с ней был. Пускай разбирается в себе сама, пусть сама убьёт в своих мыслях и в сердце того, кого невозможно больше ни оживить, ни сыграть. Да, я не собирался отказываться от неё, но и становиться для Дарины тем, кого сам не знал, тоже не собирался. Заменять ей кого-то другого? Увольте.

Она просила дистанцию, и я предоставил ей эту самую дистанцию. После того, как привез к себе домой. Иные варианты даже не рассматривались. Только не после нападения наемников.

А вот расстояние между нами я всё же оставил. Тем более, что и она не стремилась к его сокращению. Иначе я бы почувствовал. Что я ощущал на самом деле между нами? Даже не расстояние, а стену, высокую и толстую настолько, что сколько бы ни ударил кулаками по ней, разрушить не получалось. Так и бился об неё, сначала со всей злости, потом, скорее, по инерции, но добился лишь того, что самого напополам скручивало от безысходности, а с той стороны мои удары даже не ощущались.

Иногда смотрелся в зеркало и испытывал навязчивое желание убить того, кто был по ту его сторону. Но не себя, а того, кого видела во мне она. Убить любыми способами, но у неё на глазах. Чтобы увидела, чтобы убедилась, что его больше нет. И, может, тогда смогла бы хотя бы подсказку дать, где мне дверь в эту грёбаную стену найти.

А потом на меня злость нападала. За то, что жалок был настолько, что с самим собой соперничал. Хотя в моём случае, скорее, насмерть дрался.

Насильно образ его из её головы вытеснял. Она любила его длинные волосы, и я остриг их, брился каждый день, чтобы не появилась щетина, о которую она так любила тереться щекой. Раздать всю свою одежду прислуге и закупить абсолютно новый гардероб, чтобы не напоминать ей себя же…того себя, к которому сам чувствовал невероятное отвращение. Мог бы – украшения бы её все выкинул, сжёг, чтобы не осталось ни одного напоминания о том, кто их дарил. И именно поэтому я этого не сделал. Потому что не простила бы мне. Она так крепко держалась обеими руками за любовь к тому Максу, что мне оставалось лишь врываться в её сознание в часы сна. Потому что нагло вырывать его из её рук означало сломать и её тоже. А мне претила любая мысль причинить ей боль.

И поэтому методично сводить с ума её, чтобы не одному вариться в адском котле из похоти и одержимости. Сатанел от дикого желания ворваться в её комнату и брать до самой ночи, но не позволял себе сорваться. Приходил в ее комнату. И она такая отзывчивая даже во сне, такая горячая и чувствительная, что накрывать начинало и меня. И я откидывал голову назад, расстёгивая молнию брюк и проводя ладонью по напряжённому от дикого желания члену. Сжимал его рукой и шипел сквозь зубы, глядя на острые соски, просвечивающие сквозь полупрозрачную ночную рубашку.

Её вело. Её вело, я чувствовал это. Но я не знал, вернее, не был уверен, что это не из-за того голода, на который мы обрекли себя. Да, она хотела меня…Дьявол, иногда у меня вставал только от одного её такого голодного взгляда, и тогда я отворачивался от неё, пряча собственный интерес...и распирающую штаны эрекцию. Отворачивался, потому что знал, что хотела она не меня, а его. Его тело, его губы и пальцы, его член глубоко в себе. А я…я стал настолько психопатом с ней, что приходил в ярость только от подобных мыслей.