Восстание среднего класса Кагарлицкий Борис

Возвращение к «почве»

Относительно глобализации, изменившей мир, написано множество банальностей. Рассказы про то, как сужается пространство, как события, происходящие в разных частях мира, влияют друг на друга, которыми заполнены популярные статьи и книги, на самом деле совершенно не оригинальны. Нечто подобное писали еще участники крестовых походов, потом голландские купцы XVI–XVII веков, затем английские публицисты Викторианской эпохи. Разумеется, современные информационные технологии ускорили все глобальные процессы. Но для общества принципиально важна не скорость протекания процесса, а его направленность, его результаты.

И все же современная глобализация действительно изменила мир. Только произошло это не так, как кажется при поверхностном взгляде. На «периферии» исчезла или ослабела национальная буржуазия. Местные элиты оказываются все более тесно связаны с элитами глобальными, точнее, западными.

В отличие от национальной буржуазии двух прошедших столетий, транснациональные элиты не собираются конфликтовать с «имперскими» правящими классами, бороться за независимость и отстаивать культурную самобытность. В свою очередь, все те, кто по тем или иным причинам оказался за бортом транснациональных элит, испытывают к ним постоянно возрастающую зависть и неприязнь. Ведь эти новые элиты маргинальны по отношению к обществу, в котором живут. Это своего рода привилегированные глобальные бомжи, рассматривающие любое общество, в котором им довелось разместиться, как своего рода помойку, источник почти дармовых ресурсов, случайную внешнюю среду, не имеющую никакой самостоятельной ценности. Неудивительно, что конфликт «западников» и «почвенников» распространяется по всему миру со скоростью лесного пожара. Другое дело, что «почвенники» мало что могут противопоставить своим оппонентам. Сколько бы они ни говорили о великих национальных традициях, призыв повернуться спиной к миру не вызывает одобрения масс. Беда голодных масс ведь не в том, что мир глобальной цивилизации для них плох, а в том, что их туда не пускают. Для них там просто нет места: благосостояние одних строится на дешевом труде других. Культурные ценности здесь не главное, проблема в заработной плате. А еще в том, что бурное развитие глобальных рынков сдерживает (а зачастую даже подрывает) развитие местных рынков. Все арифметически просто. Экспортерам нужно, чтобы заработная плата внутри собственной страны была как можно ниже. Тем, кто ориентирован на внутренний рынок, нужно, напротив, чтобы заработная плата росла, а вместе с ней и покупательная способность основной массы населения.

Между тем общество делится все же не только на элиту и массу. Есть еще и средний класс, который политики и журналисты необдуманно провозгласили «опорой стабильности». Вообще-то большинство революционеров и практически все известные террористы вышли именно из среднего класса. И это неслучайно. Что бы ни думали поклонники буржуазных ценностей, человек является примитивным существом, для которого все сводится к уровню потребления. Все сложнее и противоречивее.

На фоне обнищания населения в России впервые со времен Первой мировой войны происходило формирование целого слоя людей, которым были доступны радости западной жизни. Дороги наполнились дорогими автомобилями, пригороды Москвы и Петербурга украсились новыми загородными домами, в бутиках изящно одетые дамы стали выбирать себе наряды, советуясь с подругами по мобильному телефону. Точно то же происходило в 1990-е годы в Индии, где наблюдался настоящий потребительский бум на фоне голода. В то время как средний класс почувствовал вкус к роскоши, в стране впервые с колониального времени сокращалось потребление продовольствия.

Став транснациональным сообществом, средний класс стал формировать соответствующий образ жизни. Работу можно искать не только на родине, но и за границей. В отличие от нелегальных иммигрантов из России и Мексики, проникающих в Западную Европу и Соединенные Штаты для того, чтобы занять низшую ступень социальной лестницы, молодые профессионалы легко вписываются в местную жизнь. Они въезжают по законным визам, им предлагают хорошие контракты. Для семьи среднего класса в Индии становится совершенно нормальным иметь родственников в Америке или Англии. То же самое, пусть и в меньшем масштабе, наблюдается в России, Польше. А уж деловые поездки за границу становятся частью повседневности.

Казалось бы, по всем этим критериям новый средний класс – в числе привилегированных, выигравших. Но есть существенное отличие – он не имеет власти. Даже контроля над собственной работой, собственным будущим. Неустойчивость мировой экономики оборачивается для его представителей личными драмами. Преуспевающие менеджеры в Уругвае могут оказаться на улице из-за биржевого краха в Нью-Йорке. Тысячи людей в России утратили свое положение в результате азиатского кризиса 1997–1998 годов, который, в свою очередь, предопределил русский дефолт несколько месяцев спустя. За этим последовали сложности в Латинской Америке. Русские недоумевали: почему им стало плохо из-за неприятностей в Таиланде? Бразильцы никак не могли понять, почему их реал обесценивается после краха русского рубля.

Благополучие среднего класса уязвимо и неустойчиво. И неустойчивость эта возрастает по мере развития глобализированного капитализма. Чем больше проходит времени, тем более очевидными становятся проблемы и противоречия восторжествовавшей на планете неолиберальной системы. А чем острее кризис, тем дальше расходятся пути элит и средних слоев. Для того чтобы элиты могли удержать свое положение, им надо чем-то жертвовать. У обнищавших масс отобрать уже нечего. Приходится жертвовать благополучием среднего класса. Или хотя бы какой-то его части. Выбросить за борт соседа с нижней палубы всегда приятнее, чем бросаться в пучину самому.

Индийский экономист Джайати Гош как-то заметила, что средний класс живет в «глобальном мире» во время бума, но кризис возвращает его на родную почву. Крушение рубля в 1998 году оказалось для многих людей этого слоя концом всего привычного образа жизни. В опустевших бутиках бессмысленно висели изящные платья, которые никто не мог купить. Дорогие машины на улицах казались призраками самих себя – у сидевших за рулем людей уже не хватало денег на бензин. Владельцы шикарных иномарок стали подрабатывать извозом. После аргентинского краха средний класс бросился на улицы Буэнос-Айреса, гремя пустыми кастрюльками и круша все вокруг.

В отличие от транснациональной буржуазии, средний класс, даже в эпоху глобализации, не может полностью оторваться от своих корней. У него просто нет для этого средств. Его представители могут более или менее свободно перемещаться по миру в поисках работы, но они не могут так же свободно перемещать свою собственность. Парадокс в том, что чем большего они достигли, тем больше они привязаны к одному месту. Человек, у которого ничего нет, кроме знаний, легок на подъем. Но построенный дом или посаженное дерево, с трудом завоеванная должность и просто сложившиеся за годы жизни отношения с коллегами и соседями тянут его к «почве». В конце концов при всей стандартизации быт среднего класса отнюдь не однороден глобально. Ведь он не только потребляет, но и создает собственную культуру (на что предпринимательская элита, естественно, не имеет ни времени, ни желания). Потому каждая международная мода оборачивается местной спецификой, любое глобальное направление – собственными, местными «звездами», а общий стиль обрастает своеобразными вариациями. Именно эти «маленькие отличия», пользуясь выражением Тарантино, и составляют плоть культуры.

В странах «периферии» средний класс может наслаждаться всеми преимуществами современной цивилизации, но не может, в отличие от элит, и отгородиться от большинства, отторгнутого этой цивилизацией. Реклама элитного жилья в Москве обещает покупателям дома, где вы будете общаться «только с людьми своего круга» (прислуга не в счет). Такую же точно рекламу можно найти в Йоханнесбурге или Мехико. Средний класс не может позволить себе отгородиться от большинства сограждан такой же стеной. И дело не только в стоимости элитного жилья, остающегося для него недоступным. Дело и в его социальной функции. Кто-то должен находиться между «элитой» и «массой». В противном случае общество просто перестало бы существовать.

Пока система развивается успешно, средний класс может выполнять роль связующего звена, своего рода толмача между транснациональной элитой и обществом. Но в условиях кризиса роли меняются. И именно средний класс готов предъявить счет элите от имени общества, взяв на себя задачу выразить, сформулировать и обобщить требования до недавнего времени «бессловесных» масс. Социальная несправедливость становится личной проблемой, а мысль об униженных и оскорбленных не дает спать по ночам.

В начале XXI века средний класс переживает в странах периферии настоящую катастрофу. Система уже не может поддерживать его существование. Как бы ни был этот средний класс мал по отношению к массе населения, он одновременно и слишком велик по сравнению с возможностями нищего общества. От Зимбабве до Бразилии, от России до Аргентины – повсюду растет разочарование, порой смешанное со страхом и озлоблением. Для того чтобы средний класс сохранил свое положение, он должен изменить общество. Консерватизм оборачивается бунтом, стремление жить по-старому– революционностью. Но кто поведет за собой разочарованный средний класс? Какие политические силы возглавят возмущение?

Опыт Западной Европы показывает, что однозначного ответа на этот вопрос нет. Средний класс распадается на «традиционные слои», достигшие своего положения задолго до информационной революции, и новые слои, обязанные своим благосостоянием технологическим новациям. Неуверенность испытывают и те, и другие. Одни опасаются дальнейшего сокращения традиционной промышленности и следующего за этим упадка выросших на ее основе городов. Другие обнаруживают, что технологическая революция, при всем ее блеске, не оправдала их социальных ожиданий. Традиционный средний класс начинает сближаться с маргиналами. Новый чувствует себя обманутым и оскорбленным.

Глобализация капитализма породила, таким образом, не только транснациональную элиту, но и новый средний класс, готовый стать ее могильщиком. Этот средний класс является одновременно «глобальным» и «локальным», он включен в мировую систему взаимосвязей и привязан к национальным культурам, он пользуется новейшими информационными технологиями, но страдает и от убожества и отсталости повседневной жизни в «периферийной» стране. В общем, он глобален и национален одновременно.

Неудивительно, что именно средний класс рано или поздно становится источником проблем. То, что журналисты бездумно окрестили «антиглобалистскими движениями», на самом деле представляет собой восстание среднего класса, повернувшегося против транснациональных элит. Именно поэтому волнения, начавшиеся в Сиэтле, распространились сначала на Западную Европу, а затем на Латинскую Америку. В глобализированном мире возникает новая стихийность, новый радикализм.

Подобный бунт всегда совпадает с «поколенческим разрывом». Таким же, как разрыв между «отцами»-либералами и «детьми»-революционерами в России второй половины XIX века или «старыми» и «новыми» левыми в Западной Европе конца 1960-х. Для России рубежом такого разрыва стал 1998 год, продемонстрировавший, чего стоят обещания элит. В Латинской Америке кризис разворачивается на наших глазах.

В общем, социальные перемены, начавшиеся в 1980-е годы с глобального торжества неолиберального капитализма, еще далеко не закончены. Самый интересный и драматичный эпизод еще впереди.

Часть 6 Закат социал-демократии

Крушение «нового центра»

В конце 1990-х годов политическая карта Западной Европы окрасилась в розовый цвет: в одной стране за другой к власти приходили социал-демократические правительства. Случилось это после, по крайней мере, десятилетия упадка левых партий. Причем внешне успех социал-демократии превосходил даже то, чего она добилась в «золотое» для себя послевоенное время. Но этот триумф был недолгим. Победы на выборах лишь выявили страшную правду: за двадцать лет социал-демократия сама стала частью неолиберальной системы. Умеренные левые не были альтернативой. Они оказались последним резервом неолиберализма.

Предыстория этого успеха в разных странах была разной, но неожиданно политическая картина повсюду выглядела похоже. Лейбористы возглавили Англию после целой эпохи пребывания в оппозиции—18 лет правления консерваторов. Причем новый лейбористский кабинет министров получил такое подавляющее большинство в парламенте, которого не знал ни Клемент Эттли, ни Гарольд Уилсон, пришедшие к власти на волне массовых надежд. То же произошло с немецкими социал-демократами. Французские социалисты, напротив, правили страной в течение большей части 1980-х и серьезно себя дискредитировали. И тем не менее на общей волне они тоже вернули утраченные позиции.

В Италии левые раньше никогда не возглавляли правительство. Крупнейшая в Европе коммунистическая партия была обречена оставаться в оппозиции. Вначале 1990-х будущее итальянских левых выглядело более чем мрачно: социалистическая партия разваливалась в результате беспрецедентных коррупционных скандалов, а коммунистическая переживала «кризис идентичности» под влиянием распада СССР. Созданная на ее месте Партия демократических левых, не имела ни харизматических лидеров, ни героической истории. Вялая, скучная, политически аморфная, эта организация, казалось, обречена была на медленное умирание. Вместо этого она смогла сделать то, чего не добились коммунисты за полвека героической борьбы: возглавила страну.

Подобные успехи заставили легкомысленных политологов рассуждать о новой социал-демократической гегемонии в Европе. Партийные лидеры, торжественно восседая в правительственных кабинетах, рассуждали о причинах своих блестящих побед. Общепринятая теория, разделяемая идеологами, журналистами и функционерами, состояла в следующем: в течение 1970-х годов социалисты отпугнули от себя публику чрезмерным радикализмом, утопическими надеждами на преобразование общества. Рабочий класс, на который они раньше опирались, уходит в прошлое. Под новым умеренным руководством они смогли опереться на средний класс, который полностью разделяет рыночные ценности. Отказавшись от социалистических утопий и бесплодного реформирования, социал-демократы, наконец, нашли свое место в изменившемся мире, став «новым центром».

Необходимо измениться вместе с обществом, даже если это означает разрыв с собственным прошлым. Приняв рыночную веру и провозгласив частную собственность своим богом, социал-демократия, наконец, вновь обретает способность выигрывать выборы, утраченную в 1980-е годы.

Неясным оставались, однако, некоторые вопросы. Если социал-демократы приняли идеологию своих оппонентов, в чем разница между ними и консерваторами? Лидеры германской и британской партии Тони Блэр и Герхард Шредер, опубликовавшие манифест «нового центра» (третьего пути), очень уверенно и убежденно говорили о том, почему необходимо порвать с социалистическим прошлым, но сразу сбивались и путались, как только речь заходила о различии между ними и неолибералами. При чтении вслух соответствующих разделов документа возникает ощущение, будто у автора вдруг начинает заплетаться язык, он начинает что-то бессвязно бормотать и, как неподготовленный студент на экзамене, торопиться перейти к другой, более удобной, теме.

Коль скоро разница между «правыми» и «левыми» свелась к исторически сложившимся названиям партий, повсеместные победы «левых» оставались совершенно загадочными. Однако за серией побед «нового центра» последовала череда столь же впечатляющих поражений. Если XX век закончился в Западной Европе электоральными триумфами социал-демократов, то начало следующего столетия обернулось во многих странах возвращением к власти консерваторов.

Под занавес столетия социал-демократия вышла на сцену как актер после спектакля: не играть, а раскланиваться.

«Третий путь» – в никуда

Не требуется глубоких теоретических познаний, чтобы догадаться, что идеология «нового центра» с самого начала была не более чем набором банальностей, пропитанным духом пошлости и самодовольства. Но именно поэтому ее феноменальный и скоротечный успех требует тщательного анализа. Бросается в глаза, что вопреки ими самими же придуманному мифу, лидеры «нового центра» меньше всего умели выигрывать выборы. Их избирательные кампании были скучны и вялы, лишены красивых лозунгов и привлекательных идей. Не социал-демократы выигрывали выборы, а консерваторы проигрывали. Предстоящее поражение правых партий в Германии и Британии стало очевидным политическим фактом задолго до того, как люди пошли к избирательным урнам, чтобы избрать Блэра и Шредера. В Италии кризис левых сил сопровождался еще более катастрофическим кризисом христианской демократии, которая просто перестала существовать как политическое течение. Во Франции возвращение к власти левой коалиции последовало за позорным поражением правого правительства в столкновении с бастующими работниками общественного сектора в декабре 1995 года.

В этих условиях лидеры партий могли не особенно заботиться о выборах. Напротив, они сосредоточили все свои силы на внутрипартийной интриге, идеологических чистках и политических расправах с инакомыслящими в рамках своего собственного лагеря. Задача «нового центра» состояла именно в том, чтобы окончательно разгромить, уничтожить социал-демократию в том виде, в каком она сложилась на протяжении XX столетия. И задачу эту нужно было решать срочно именно потому, что кризис неолиберализма открывал левым дорогу к власти.

Лозунгом «нового центра» была переориентация партий с рабочих на «средний класс». Для того чтобы стать привлекательной для среднего класса, партия должна была показать свою умеренность, неуклонно двигаясь вправо. Между тем средний класс, разочаровавшийся в консерваторах, смещался влево. Политики и избиратель оказались похожи на двух людей, которые бегут не навстречу друг другу, а в противоположных направлениях. «Встреча» среднего класса с представителями «нового центра» на этом пути была неизбежной, но обречена была оказаться случайной и недолгой. «Новый центр» стал не столько сдвигом вправо, сколько движением в никуда. Того среднего класса, на который ориентировались лидеры и идеологи, не существовало в природе. Реальный средний класс хотел совсем не того, что готовы были предложить ему бывшие рабочие партии.

Социал-демократические политики ошиблись в главном. Средний класс начал покидать их в тот самый момент, когда разочарование, отчуждение и раздражение рабочих достигло апогея.

Двадцать лет неолиберальной модели оказались временем, в течение которого средний класс подвергался постоянному давлению и эрозии. Логика рынка – это логика поляризации. Правила игры требуют, чтобы были победители и побежденные. Побежденных должно быть большинство, иначе было бы невозможно накопление капитала. Чем более «чистым» является рынок, тем более жестко проявляется эта логика.

Крах итальянского левого центра был началом общеевропейской драмы, когда в одной стране за другой избиратели отказывали в доверии социал-демократам, превратившимся в неолибералов. В 2002 году президентские выборы во Франции завершились сокрушительным поражением социалистов. Лидер партии и премьер-министр Лионель Жоспен не смог даже пройти во второй тур, уступив второе место лидеру крайне правого Национального фронта Жану-Мари Ле Пену.

Французский поцелуй – прощание с социал-демократией?

Первоначально президентские выборы во Франции мало кого волновали. Различия между кандидатами были столь ничтожны, что победа одного из них могла иметь значение только для самого кандидата и для людей, которые рассчитывали на посты в администрации. Когда же Франция, наконец, проголосовала, вся европейская публика содрогнулась, обнаружив на втором месте не Жоспена, а лидера ультраправых Ле Пена.

Между тем массового сдвига голосов в пользу Ле Пена не было. Его идеи были не намного более популярны среди французов в 2002 году, чем четыре-пять лет назад. Успех Национального фронта был достигнут на фоне массового отказа французов голосовать за «основные» партии. Во Франции, как и в Германии и Британии, экономическая политика социал-демократов оказалась даже более правой, чем у консерваторов. Понятно, что разочарование общества в этой экономической модели в первую очередь оборачивается против социалистов.

Раньше люди, разочаровавшиеся в правых, шли голосовать за левых, и наоборот. Но теперь, зная, что никакой разницы между правыми и левыми все равно нет, они просто остались дома.

Не только Жоспен, но и Ширак потерял сторонников. И хотя во втором туре Ширак победил с рекордным числом голосов, это не избавило его от унижения.

Самой сильной партией на французских выборах стали неголосующие – более 15 миллионов людей, или более трети избирателей, самая низкая явка с 1848 года.

Успех Ле Пена стал поводом для массовой мобилизации радикальных левых. На улицы французских городов вышли многотысячные антифашистские демонстрации. Больше всего на выборах продвинулись не националисты, а троцкисты. Два кандидата, представлявшие соперничающие группировки, набрали каждый в отдельности больше голосов, чем входившая в правительство коммунистическая партия.

Если успех Арлетт Лагийе был более или менее предсказуем– она участвовала в президентских выборах не первый год и постоянно улучшала результаты, то 4,5 %, полученных юным кандидатом Оливье Безансоно, оказались сенсационными.

Молодой человек, ничем не знаменитый, даже среди самих троцкистов, заведомо не мог быть серьезным кандидатом. Но он не только успешно зарегистрировался, но и на целый процент обошел лидера компартии, опытного политика Робера Юбера.

Поражение компартии стало более важным результатом выборов, чем даже успех Национального фронта. Многие комментаторы поспешили объявить, что именно электорат коммунистов, ушедший к крайне правым, предопределил новое соотношение сил. Это, однако, не совсем точно. Ле Пен набрал больше всего голосов в старых индустриальных районах, где раньше побеждали коммунисты. Но произошло это именно потому, что подобные регионы все более де-индустриализируются. Современная промышленность оказывается рассредоточена. За Ле Пена проголосовали безработные из некогда процветавших, но сегодня приходящих в упадок индустриальных центров. Некоторое количество рабочих, со дня на день ожидающих увольнения. И растерявшаяся, озлобившаяся мелкая буржуазия.

Если крайне правые не смогли массово привлечь рабочих на свою сторону, то коммунисты потеряли рабочих повсеместно. Ле Пен отнимал у компартии избирателей в депрессивных районах. Там, где производство успешно работает, трудящиеся голосовали за троцкистов, за социалистов или предпочитали вообще не голосовать.

Коммунисты сделали ставку на рабочих, затем предали их и проиграли. Социалисты отказались от рабочих, сделав ставку на средний класс. Но средний класс отвернулся от неолиберальной политики, оставил социалистов, и они тоже проиграли. Ле Пен сделал ставку на недовольство, вызванное неолиберальной политикой, но в качестве виновников назвал не авторов этой политики, а ее жертв – иммигрантов, национальные меньшинства. И он тоже не мог выиграть. По крайней мере – до тех пор, пока правящий класс, при всей своей жестокости и самонадеянности, все еще сознает, что игра в фашизм слишком рискованна.

Неудача французских социалистов свидетельствовала не об ослаблении левого фланга в обществе, а об обострении социальных конфликтов. Социалисты были раздавлены именно потому, что превратились в партию центра. Сразу же после того, как закончились избирательные баталии во Франции, по Европе прокатилась новая волна выступлений протеста. Их массовость превзошла все ожидания. Упадок социал-демократии и постепенный уход со сцены последней из «старых» компартий стали сигналом для перегруппировки политических сил, формирования новых политических блоков, нового левого движения.

Выборы 2002 года во Франции можно считать своего рода референдумом, на котором общество сказало «нет» действующей экономической и партийно-политической системе. В 1995 году успешной всеобщей забастовкой, а затем массовым голосованием за левых Франция уже показала, что не согласна с политикой приватизации и с демонтажем социального государства. Увы, пришедшие к власти левые оказались правее самых правых. И понесли за это заслуженное наказание.

Немецкий путь

Неудивительно, что после краха «левого центра» в Италии, поражения социал-демократов во Франции и Голландии за выборами 2002 года в Германии внимательно следила вся Европа. Немецкие выборы должны были подтвердить или опровергнуть наметившуюся тенденцию. Все ждали: постигнет ли партию Шредера та же судьба, что и ее коллег в соседних странах или, благодаря популярности канцлера, правительство устоит.

Незадолго до немцев избрали свой парламент шведы. Там победа досталась левым. Социал-демократы и сотрудничавшая с ними Левая партия получили 48,4 % голосов, а «зеленые» набрали еще 4,6 %, что гарантировало прочное большинство «левого центра». Но Скандинавия – особый мир, где социал-демократия не только остается частью национальной культуры и образа жизни, но и сохраняет остатки собственной идентичности. Разумеется, шведские социал-демократы тоже были не чужды идей «третьего пути», но отказаться от собственной политической традиции для них было бы просто невозможно. Победе блэровского «Третьего пути» в Британии предшествовал многолетний систематический разгром рабочего движения и левой интеллигенции. В Скандинавии профсоюзы и левые на протяжении 1990-х годов тоже отступали, но разгрома здесь не было. Трудящиеся не были унижены, интеллектуалы не были напуганы и коррумпированы. А потому не было и достаточных культурно-психологических условий для «третьего пути».

Другое дело – Германия. Она представляла собой как бы промежуточный вариант. Профсоюзы сохраняли силу и уверенность в себе, социальное государство не было демонтировано полностью, несмотря на все усилия правых. Но руководство социал-демократов на протяжении четырех лет пребывания у власти доказало, что готово твердо следовать неолиберальному курсу.

Опасения (и надежды) относительно краха немецких социал-демократов не оправдались. В сентябре 2002 года немецкая «красно-зеленая» коалиция устояла. Но результаты, с которыми партия Шредера вышла из выборов, выглядели, мягко говоря, не слишком впечатляющими. Социал-демократия закончила выборы «нос к носу» со своим главным консервативным оппонентом– христианскими демократами (ХДС). Когда начался подсчет голосов, христианские демократы даже вырвались вперед, но при окончательном подведении итогов выяснилось, что правящая и оппозиционная партии «сыграли вничью». Для ХДС это результат разочаровывающий, но все же они резко продвинулись вперед. Социал-демократы, напротив, потеряли голоса.

Коалиция выжила потому, что неожиданно много голосов набрали «зеленые»– младший партнер в правительстве. Напротив, свободные демократы (партнер ХДС) хоть и «прибавили в весе», но уступили «зеленым». Фактически выборы распались на две «дуэли». Социал-демократия свой поединок с консерваторами как минимум не выиграла. А вот «зеленые» обыграли свободных демократов и тем самым спасли коалицию.

Еще один результат выборов 2002 года – поражение Партии демократического социализма. Прежде ПДС на всех выборах только набирала голоса. Эту партию обливали грязью, о ней отказывались писать в прессе, ее пытались изолировать – а число ее сторонников росло. Причем не только на Востоке Германии, где ПДС возникла на развалинах номенклатурной компартии, но и на Западе. Однако понемногу ситуация изменилась. ПДС стала восприниматься как «нормальная партия». Ее представители вошли в земельное правительство Мекленбурга-Померании, а потом и в коалицию, управляющую объединенным Берлином.

В свою очередь руководство ПДС сосредоточилось на мысли о предстоящем участии в коалиции на федеральном уровне. Накануне выборов партийный бюллетень ПДС обсуждал перспективы правительственного соглашения с социал-демократией. Лидеров волновало одно: партия должна стать пригодной к участию в правительстве. Иными словами, как можно более благопристойной, умеренной. В итоге ПДС с каждым днем делалась все менее отличимой от социал-демократов, все более скучной, беззубой и боязливой. Но зачем нужна вторая социал-демократическая партия, если одна уже есть? К тому же гораздо сильнее и влиятельнее? Став «респектабельной», ПДС сделалась неинтересна и политически бессмысленна. Она взяла на себя ответственность за непопулярные меры коалиционных правительств в Берлине и Мекленбурге. Она стала вызывать раздражение у собственных сторонников и активистов. Коалиционное соглашение ПДС и социал-демократов в Берлине пункт за пунктом аннулировало предвыборные обязательства ПДС. Особенно всех обидел отказ ПДС от требования прекратить строительство нового аэропорта в Шенефельде. Ведь именно благодаря этому лозунгу партия получила голоса в окрестных поселках. И вот наступило наказание. Избиратель дезертировал, причем на Востоке даже больше, чем на Западе. Партия не прошла в Бундестаг (оказавшись представлена там всего двумя депутатами-одномандатниками).

В общем, проиграли все. Социал-демократы были унижены, свободные демократы подавлены, христианские демократы разочарованы, демократические социалисты разгромлены. Единственными победителями оказались «зеленые». Они, разумеется, торжествовали. Увы, эта радость не имела ничего общего с удовлетворением людей, получивших поддержку своей политической линии. Ибо таковой у немецких «зеленых» давно уже не было. Избиратель голосовал не за политику «зеленых», он просто выбрал их в качестве наименьшего зла. Прошли времена, когда под знаменем «зеленых» собирались сторонники радикальных экологических движений. В правительстве Шредера «зеленые» представляли собой просто сборище карьеристов с более или менее левым прошлым. Впрочем, нечто подобное можно было сказать и об их социал-демократических коллегах, вошедших в политику в бурное время поздних 60-х и ранних 70-х под лозунгами антибуржуазной революции и сопротивления вьетнамской войне. К тому времени, когда бывшие радикалы, пройдя «долгий путь через институты», достигли министерских кресел, вся их стратегия и тактика свелась к получению постов в министерствах и парламентских комиссиях.

И все же именно потому, что «зеленые» сами не знали, за что выступают, эта партия стала «последним вариантом» для разочарованного избирателя. Все остальные вызвали негативную реакцию, а «зеленые» не вызывали вообще никаких чувств. В худшем случае – просто презрение. Те, кто не хотел прихода к власти правых, но испытывали отвращение к Шредеру, проголосовали за карьериста Фишера. И тем самым действительно добились своего. Правые к власти не пришли, а Шредеру и компании головная боль на четыре года была обеспечена.

Итак, победителей не было. Однако не надо забывать еще одно обстоятельство. В последние недели перед выборами Шредер резко повернул влево. Вспомнив свое марксистско-пацифистское прошлое, он начал произносить громогласные антиамериканские речи, требуя от Буша, чтобы тот отказался от уже обещанного нападения на Багдад. Как только в Шредере проснулся радикал образца 1968 года, рейтинг его стремительно пошел вверх. Именно в этот момент стало ясно, что Шредер может удержаться у власти, а корабль ПДС пошел ко дну. Сделав левый вираж, социал-демократы просто «протаранили» своих левых партнеров, ожидавших, что хоть на антивоенной теме они смогут выделиться.

Теория, согласно которой только умеренность позволяет выигрывать выборы, была в очередной раз посрамлена. Однако социал-демократия «нового образца» оказывается принципиально неспособной на конфликт с финансовыми и корпоративными элитами. А потому не может она и осуществить какие-либо прогрессивные реформы. Твердо заявляя об оппозиции войне, правительство Шредера в экономике продолжало проводить консервативный курс.

В 2002 году в Германии социал-демократия получила отсрочку. Вопрос – надолго ли?

Конец терпимости?

Крах неолиберальной модели становится историческим фактом. Разъяренный средний класс, лишившийся своих сбережений, будет требовать перемен. Он может выступить под левыми лозунгами, но никто не гарантирует, что обиженный обыватель не станет массовой базой фашизма – так уже однажды было.

Стремительный рост правого популизма оказывается естественным спутником капиталистического кризиса – как будто мы вновь возвращаемся в 1920—1930-е годы. Такое повторение неслучайно. Фашизм был порожден не только идеологическими фантазиями Муссолини и Гитлера, но, в первую очередь, экономическими, социальными и психологическими условиями, существовавшими в Европе (а не только в Италии и Германии) после Первой мировой войны. Разрушив социальное государство, неолиберализм в значительной степени воспроизвел аналогичные условия.

Кризис начала XXI века многие экономисты уже окрестили «вторым изданием» Великой депрессии. Неудивительно, что на сцену снова выходят крайне правые партии. Другое дело, что прошлое никогда не повторяется. Точно так же, как неолиберализм не является простым возвращением к капитализму «свободного рынка», существовавшему до Второй мировой войны, так и новый фашизм и правый популизм существенно отличаются от своих прототипов первой половины XX века.

Европейское общество изменилось. Вместе с ним меняется и фашизм. Появляется новый объект ненависти. Место еврея занимают иммигрант, мусульманин, «черный». «Большевистский заговор» заменяется «мировым терроризмом». Масоны превращаются в исламистов. Впервые, наверное, за сто лет религия вновь оказалась темой политической дискуссии в Западной Европе. Причем на сей раз это не старый спор католиков и протестантов, а вопрос об исламе.

К концу XX века ислам стал одной из основных религий в Европе. На самом деле, разумеется, мусульмане жили в Европе со Средних веков, арабская Испания была одним из культурных центров исламского мира, на Балканах турецкая империя сумела исламизировать часть местного населения, а в университетах Британии с XIX века училась мусульманская знать из колониальных и полуколониальных стран. Но все это не мешало Европе воспринимать себя «христианской цивилизацией». Не мешало этому даже присутствие миллионов евреев, которых просто старались не замечать.

Европейские демократии сложились именно в борьбе с христианской церковью, неизменно принимавшей сторону авторитарной власти, безуспешно пытавшейся сдержать восстание масс. В результате европейская политическая культура сформировала как бы два лица. С одной стороны, консервативная традиция, опирающаяся на «христианские ценности», с другой – республиканская идеология, провозглашающая принцип светского государства и свободы совести. Кстати, антиклерикальный характер лозунга «свободы совести» во Франции и даже в Англии ни для кого не секрет. Если в Соединенных Штатах «свобода совести» возникла как результат компромисса между многочисленными религиозными общинами и сектами, каждая из которых просто не была достаточно сильна, чтобы навязать другим свое господство, то в континентальной Европе речь шла о защите совести гражданина от посягательств официальной религии.

Массовый наплыв иммигрантов, начавшийся с Германии, Франции, Голландии и Британии в 1960-е годы, радикально изменил демографическую картину. Хотя иммиграция началась с бывших колониальных метрополий, к концу XX века она стала фактом практически во всех странах. К середине 1990-х Италия, Испания и Португалия, которые раньше сами отправляли своих людей за границу – в Америку и Северную Европу, стали принимать иммигрантов. Швеция и Финляндия приняли весьма либеральное законодательство о политических беженцах. В результате тамошние «новые граждане» существенно отличаются от своих собратьев во Франции или Германии: люди, бегущие от политических преследований, как правило, более образованные и квалифицированные, испытывают гораздо больше симпатии к принявшей их стране, чем те, кто просто приехал на заработки.

Значительная часть «новых европейцев» прибыла из мусульманского мира. Что, в принципе, невероятно обогатило «старый континент». На Востоке культурная и религиозная однородность была редкостью. Большинство обществ там с древних времен представляли собой конгломерат этнических и религиозных общин. И дело здесь не в особенностях исламской культуры, выработавшей собственные представления о веротерпимости, а в слабости государства, которое просто не в силах было полностью ассимилировать или истребить всех, кто не вписывался в господствующие нормы.

Миграция

Массовое переселение людей в Европу из Азии и Африки – объективная реальность XXI века. Причина ее не сводится к тому, что люди бегут от нищеты в более богатые общества. Сама Европа не может уже существовать без иммигрантов. Причины отнюдь не только демографические. Сложившаяся в 1980—1990-е годы экономическая модель предполагает нечто вроде социального апартеида. Рабочие места разделены на «хорошие» и «плохие». Между ними – пропасть. Вертикальная мобильность – то есть возможность подняться к вершинам карьеры – открыта только для тех, кто с самого начала стартовал с «хорошего» места. Примерно треть общества заведомо обречена на положение аутсайдеров. Если население этнически и культурно однородно, это грозит серьезной бедой. Как уже говорилось выше, в условиях неолиберальной глобализации «этническое разделение труда» оказывается социальной необходимостью. «Плохие» рабочие места перестают быть национальным позором и даже социальной проблемой. Солидарность между работниками, занятыми на «хороших» и «плохих» местах, сводится к минимуму. Люди более благополучные могут испытывать сочувствие к бедным иммигрантам, но не отождествляют себя с ними. Социальные аутсайдеры оказываются еще и этническими инородцами и религиозным меньшинством. Так их легче контролировать. В случае неповиновения можно даже выслать и заменить другими. Можно натравить на них ревнителей «чистоты расы» и «поборников христианских ценностей». Ас другой стороны, проблема из социальной превращается в культурно-религиозную. Сердобольные либералы, предлагают решать культурную проблему там, где разворачивается социальная катастрофа. Они твердо убеждены, что несчастья иммигрантов происходят от недостаточного уважения общества к их «идентичности». Принимаются всевозможные законы, защищающие «коллективные права меньшинств». Поскольку социальная ситуация от этого не меняется нисколько, большинству «новых иммигрантов» лучше не становится. Люди, выросшие в безвыходной нищете посреди богатой Европы, испытывают раздражение и разочарование.

Новое поколение раздражено даже больше. Они воспитаны в Европе, они вполне могут стать «нормальными» немцами, англичанами и французами, не отрекаясь, разумеется, от своих корней (точно так же, как это случилось с евреями или русскими иммигрантами в XX веке). Но им не удается! У них просто нет на это денег и никогда не будет. Либеральная толерантность оборачивается закреплением апартеида: вместо социальной интеграции людям предлагается развивать свои культурные особенности. Чем больше они это делают, тем более противопоставляют себя «коренному населению». В то же время среди «коренного населения» растет недовольство: мы о них заботимся, все им позволяем, а с их стороны никакой благодарности! Чем неустойчивее социальное положение «белого человека», тем сильнее подобные настроения. Кажущийся парадокс – больше всего иммигрантов начинают ненавидеть те, кто ближе всего к ним по социальному положению. Это та часть «настоящих европейцев», которой не досталось «хорошего» места. Или их место оказалось под угрозой. Хуже того, даже за «плохие» места приходится конкурировать с представителями меньшинств, которые, как правило, выигрывают. Ведь они привыкли к таким условиям труда и такой заработной плате. Они готовы терпеть.

Легко догадаться, что среди «новых меньшинств», в свою очередь, возникает великолепная почва для распространения фундаменталистской пропаганды. Либеральная толерантность способствует тому, чтобы каждая община противопоставляла себя всем остальным. А социальное положение вызывает недовольство, делает людей все более агрессивными.

Английский писатель Тарик Али назвал происходящее «столкновением фундаментализмов». Среди «белых христиан» распространяются неофашистские идеи. Среди «нехристей» религиозный фундаментализм. И то и другое идеологически очень похоже. В сущности речь идет о двух версиях крайне правой идеологии, отличающихся только «культурным» оформлением. Идеи крайне правых представляют собой фундаментализм белых европейцев. Фундаментализм есть не что иное, как правый популизм в исламизированном варианте.

Обе идеологии построены на расовой ненависти, обе отрицают классовую солидарность. И главное, в обоих случаях понимание реальных общественных противоречий заменяется ложной проблемой. Эту ложную проблему решить невозможно. Европа не может избавиться от иммигрантов. Призывы «приучить этих варваров к нашему образу жизни» повисают в воздухе: иммигранты и рады были бы жить как все, но для этого им надо занять такое же положение в обществе, как и представителям благополучного «белого» среднего класса. Ас другой стороны, никто не сможет (да и не собирается всерьез) превратить Западную Европу в новый халифат.

Неолиберализм наступал, обещая разнообразие и богатство жизненных возможностей для тех, кто готов играть по правилам рынка. Увы, главное правило рынка в том, что большинство игроков проигрывает. В этом сущность «игры». Имущественное неравенство обостряется, а вместе с ним уходит в прошлое и равенство возможностей.

Кризис неолиберальной модели обострился к началу 2000-х годов, когда были исчерпаны возможности роста, связанные с новыми технологиями. Информационная революция уже в прошлом, а будни «информационного общества» оказываются столь же суровыми, как и будни индустриального капитализма.

Социальный и экономический кризис отражается на политике. Великая депрессия породила фашизм. В новый век мы входим с новым вариантом крайне правой идеологии. И отождествлять ее с фашизмом можно только в одном: ненависть к «чужому» по-прежнему остается объединяющим началом. Если для нацизма XX века таким «чужим» был еврей (единственный «чужой», массово представленный в тогдашнем европейском обществе), то теперь ту же роль играет мусульманин.

Бегство от свободы

Растерянность и страх, охватывающие часть общества в условиях рыночного кризиса, оказываются питательной средой для правого радикализма. Эрих Фромм в классической книге «Бегство от свободы» описал психологическое состояние мелкой буржуазии 1930-х годов, не способной совладать со стихийными рыночными силами, потерявшей контроль над своей жизнью и смертельно боящейся будущего. Растерявшийся и озлобленный мелкий буржуа ищет спасения в «сильном государстве», которое должно «навести порядок» и обеспечить ему «защиту». Он не способен понять действительные причины кризиса, но требует простых и быстрых решений. Он не доволен тем, как работает капитализм, но не может вообразить, что может существовать общество, организованное по иным правилам. А потому он возлагает надежды не на реформы и социальные преобразования, а на сильного лидера и ищет конкретных «виновников», которых можно наказать. Короче, такой человек вполне созрел для того, чтобы пополнить ряды фашистской организации.

Национальный Фронт Ле Пена во Франции и Список Пима Фортейна смогли добиться успеха на волне страха. Не только страха перед преступностью, якобы имеющей «этнические» корни, но и элементарного страха перед будущим в условиях неопределенной рыночной конъюнктуры. Показательно, что в каждой стране и в каждой партии есть свои особенности. Убийство Фортейна превратило его в политического святого европейской крайне правой. Но этот святой, в отличие от громилы Хорста Весселя, погибшего в борьбе за идеалы гитлеровского нацизма, был еще и интеллектуалом. В толерантной Голландии Пим Фортейн подчеркивал, что его организация не является крайне правой, что ее нельзя отождествлять с движением Ле Пена.

Стразу после гибели Пима Фортейна голландская журналистка Имоген Вермюелен вынуждена была объяснять причины популярности убитого. Он был не похож на большинство политиков, выступающих с трибуны голландского парламента в Гааге. До того как стать борцом против мусульманской иммиграции, он безуспешно пытался сделать карьеру, читая лекции по марксистской социологии. «Откуда произошла его популярность? Фортейн говорил то, что многие люди думали, но не решались сказать. Он был настоящим популистом. Он отказался от привычной «гаагской» культуры: открыто признавался в гомосексуализме, не скрывал своих амбиций относительно поста премьер-министра, не изображал скромности. «Я хочу убрать грязь», – говорил он. И люди, уставшие от лицемерных политиков, рады были это слышать. Звезда Фортейна взошла не потому, что люди верили ему, а потому, что они совершенно не доверяли всем остальным политикам».

Гомосексуализм Фортейна стал своего рода знаком. Он, Фортейн, в отличие от французских националистов отстаивает не традиционные семейные ценности, а принципы терпимости, равноправия женщин и светское государство, которым угрожает ислам. Круг замкнулся. Логика мультикультурализма вывернулась наизнанку. Либеральная терпимость обернулась идеологическим обоснованием погромов.

Антиисламизм становится такой же объединяющей особенностью крайне правой идеологии в XXI веке, как антисемитизм в прошедшем столетии. Но неприятие антиисламизма вовсе не означает, что мы испытываем сентиментальную симпатию к фундаменталистам исламского толка. В XX веке большинство еврейских общин в Европе были светскими и либеральными, они существовали в гораздо более благоприятных социальных условиях, чем мусульманские общины в современном «христианском» мире. Потому среди европейских евреев почти не успела развиться фундаменталистская реакция (по принципу «противопоставим немецкому фашизму наш собственный, еврейский»). «Почти», потому что в Израиле на протяжении второй половины XX века крайне правая идеология все же пустила корни, отравив массовое сознание и проникнув в государственные институты. Сегодня мы видим все то же «столкновение фундаментализмов» на Ближнем Востоке. Израильская оккупация не оставляет палестинцам ни надежды, ни выбора. А фундаменталисты из «Хамас» и другие исламские правые превращают страх и отчаяние в топливо войны, которую они уже много лет ведут не только против оккупантов, но и против левых в самой арабской Палестине. Ситуация становится безвыходной. Люди, ставшие заложниками собственной ненависти, не способны найти решение реальных проблем.

Ответом на наступление крайне правых и пропаганду фундаменталистов может стать только культура солидарности. Именно солидарность была историческим ответом рабочего движения на попытки собственников столкнуть между собой людей на рынке труда. Класс объединился во имя общих интересов и преодолел страх. Там, где появляется классовое сознание, социальные противоречия становятся ясны и понятны. Исчезает потребность искать виновного, раскрывать заговоры. Зато появляется желание изменить систему.

Новая солидарность

Крушение «нового центра» происходило на фоне новой волны массовых выступлений. Полумиллионная демонстрация в Барселоне, за которой последовала всеобщая стачка в Испании, успешные забастовки в Германии и Англии стали наглядными доказательствами того, что классовая борьба вновь становится фактом повседневной жизни.

Рекорд массовости был достигнут в Италии, где число демонстрантов на улицах Рима превысило по некоторым подсчетам два миллиона. Причем эта беспрецедентно массовая демонстрация была лишь прелюдией к всеобщей стачке.

В Сиэтле 1999 года профсоюзные активисты и защитники окружающей среды вместе выступили против Всемирной торговой организации. Однако это было прежде всего символическое единство. В Италии 2002 года демонстрации антиглобалистов слились с забастовками рабочих. Во время Европейского социального форума во Флоренции в 2002 году профсоюзная и молодежная демонстрации объединились.

Время отступления закончилось. Перед левыми открываются новые перспективы. Ответом неолиберализму, разобщающему людей, противопоставляющему рабочих среднему классу, людей «Севера» жителям «Юга», расизму и фундаментализму, стала новая солидарность, культура диалога и совместного действия.

Именно солидарность– гражданская, демократическая, классовая – позволила создать демократические государства, разрушив сословные перегородки, подорвав аристократические и буржуазные привилегии. Именно повседневный опыт солидарности лег в основу социалистической традиции, которая объединяла левых на всем протяжении XX века.

Культура и даже формы религиозности будут меняться вместе с социальной реальностью. Вопрос в том, чтобы изменить общество, сделать его более справедливым, а людей действительно равноправными. Мы находимся лишь в самом начале пути. В современном обществе, состоящем из разных культур, этнических групп, рас и конфессий, культуру солидарности нужно формировать заново. Но это не значит, что она менее необходима. Как бы ни сложна была задача, другого пути нет.

Классовая борьба или «столкновение фундаментализмов». Вот единственно реальная альтернатива XXI века.

Часть 7 Русский вариант

Дефолт

Английское слово «дефолт», в смысле отказа от платежей, прочно вошло в русский язык еще в 1998 году. Но дефолт потерпело не только правительство. В одночасье рухнула идеология, рухнула картина мира, сложившаяся у представителей среднего класса.

Нормой неолиберальной модели является постоянное перераспределение средств от реальной экономики в пользу финансовой олигархии и спекулятивного капитала. Рано или поздно такая система должна рухнуть. Но когда она рушится, обнаруживается, что сбережения, заработки и рабочие места нового среднего класса падают вместе с ней.

Во всем мире происходило примерно одно и то же, но мало где соотношение финансового капитала с реальной экономикой было столь диспропорциональным, как в России. Рост банковских структур и финансовых империй происходил на фоне и за счет развала промышленности. Разворовывание предприятий заложило основу финансового благополучия олигархов. Новый средний класс появился на свет для того, чтобы обслуживать экономику, созданную олигархами в соответствии со своими потребностями и представлениями. Неудивительно, что рано или поздно все это должно было рухнуть. И пострадать должен был именно новый средний класс, благополучие которого оказалось жестко привязано к заведомо нежизнеспособной системе.

Рубль рухнул. Закрылись банки. Пропали сбережения. Потеряли свои места преуспевающие менеджеры. Остались без клиентов рестораны и бутики. Бывшие руководители компаний ездили по улицам на дорогих машинах, предлагая свои услуги в качестве незарегистрированных таксистов.

Кризис 1998 года ударил не по самым бедным. Большинство населения уже и без всякого дефолта жило в нищенских условиях, порой месяцами не получая зарплаты. Они не могли потерять сбережения в рухнувших банках, ибо никаких сбережений у них не было.

То, что стало катастрофой для среднего класса в августе 1998 года, было повседневной реальностью для большинства населения страны на протяжении десятилетия.

Миф о рынке, вознаграждающем лучших и наказывающем худших, является ключевым мифом неолиберализма. Победители уверены в своей правоте и убеждены, что заслужили успех. Они твердо считают себя лучшими. Традиционные религии оставляли право отбора лучших за Богом. Неолиберализм экспроприировал Бога, передав его функции рынку. Если протестантизм XVI века учил, что через рыночный успех Бог награждает избранных, то для неолиберализма конца XX века рынок сам стал богом.

Увы, вера в этого бога сохраняется ровно столько времени, сколько продолжается рост биржевых котировок.

Когда рынок рушится, под его развалинами оказываются именно те, кого только что объявили «передовыми» и «лучшими». Именно те, кто больше всего зарабатывал, больше всего теряют. Возникает резонный вопрос: если система признала нас лучшими, за что она нас наказывает?

В 1998 году крах рубля знаменовал начало разрыва между средним классом и либерализмом. Причем не только в России, но и в мире. Катастрофа рубля была спровоцирована экономическими неприятностями в Восточной Азии. Предпосылки финансового краха вызревали в самом российском обществе, но именно азиатские проблемы послужили толчком для того, чтобы пришел в движение финансовый рынок, выявив всю свою иррациональность и нестабильность. В свою очередь Россия оказала прямое воздействие на Латинскую Америку. В считаные недели одна за другой стали рушиться валюты. Лучшие ученики Международного валютного фонда вынуждены были признать свою несостоятельность. Одна и та же политика проводилась в России, Бразилии и Эквадоре. Неудивительно, что результаты оказались схожими.

К счастью, российская власть тогда, вопреки обыкновению, проявила здравый смысл. Выход из кризиса нашел не очередной ученик МВФ, а кабинет левых прагматиков. Олигархам в тот момент было плевать на идеологию. Нужно было срочно сделать что-то, чтобы остановить распад финансовой системы и запустить промышленность. Элиты были деморализованы. Перепуганный президент Ельцин призвал к власти левоцентристское правительство Евгения Примакова и Юрия Маслюкова, которое сумело резко изменить курс. Правительство Примакова девальвировало рубль, фактически приостановило приватизацию и поддержало производство. Начался экономический рост. Девальвация рубля оказалась толчком к началу промышленного подъема, резкое увеличение государственных расходов начало стимулировать производство. После того как приватизация была приостановлена, сократились и масштабы коррупции, прекратилась борьба за передел собственности между олигархическими группировками. Возникло некое подобие стабильности. Беднейшие слои населения наконец увидели в своих руках денежные знаки.

Итогом всех этих экономических успехов был политический крах Примакова. Пришедшие в себя олигархи перегруппировались, удалили его от власти. Левоцентристский эксперимент был прерван, как только ситуация стабилизировалась. Примаков и Маслюков были отправлены в отставку в мае 1999 года. Природа власти в России не изменилась, олигархия удержала свои позиции и при первой же возможности избавилась от своих спасителей. Наспех «изготовив» себе нового президента, Владимира Путина, она радостно принялась пожинать плоды экономического роста и политической стабильности.

Столичные города России представляли собой оазис буржуазного благополучия. Русское общество, претерпев за 1990-е годы множество неудач и унижений, никак не могло выйти из состояния паралича.

Ничего у них нет…

Как известно, булгаковский Воланд, услышав от своих собеседников, что дьявола не существует, иронически заметил: «У вас, чего ни хватишься, ничего нет!» Обсуждение российского капитализма в среде нашей либеральной интеллигенции подчинено примерно той же логике. Если почитать публицистов и блогеров, послушать социологов и экономических комментаторов, то придется прийти к выводу «о полном отсутствии всяческого присутствия». Ни буржуазии настоящей у нас нет, ни среднего класса, ни либералов, достойных этого красивого имени. Даже рынка «настоящего» нет – и уж капитализма тем более.

Кстати, подобные мнения можно услышать и от некоторых патриотов, и даже от левых. Через два десятилетия после разрушения СССР многие все еще сомневаются, построен ли в России капитализм. Вместо того чтобы анализировать реально работающие структуры и возникающие на их основе классовые противоречия, пишущая и болтающая публика предпочитает ругать плохих людей, жаловаться на коррупцию, искать злоумышленников или попросту сетовать на отечественные традиции.

В этом потоке жалостливого отрицания ключевое слово – «настоящие». Это прилагательное автоматически корректирует и оценивает любое явление реальности, подгоняя его под некоторый стереотип и тут же отвергая его как этому стереотипу не соответствующее. То есть вроде как все у нас имеется. Все атрибуты капитализма налицо. И частные компании есть, и собственники, и биржа. А уж интеллектуалов и политиков, произносящих речи о либеральных ценностях, – пруд пруди. Но все не настоящее, не соответствующее стандарту. Вопрос о природе явления самого по себе при таком подходе благополучно снимается. Нам совершенно не важно, что это такое на самом деле, нам очень важно объяснить и показать, чем это явление, по нашему мнению, не является. Такая вот негативная логика.

Нетрудно догадаться, что столь пессимистическая оценка реальности оказывается оборотной стороной либерального идеализма, заразившего большую часть общества в начале 90-х. С тех пор многое изменилось, говорить о всеобщем восторге перед либеральными ценностями больше не приходится, но стиль мышления остался.

Этот способ мышления предельно прост и не требует даже минимальных умственных или аналитических способностей. В качестве эталона «нормы» берется Запад, а все то, что у нас не похоже на Запад, то «ненормально». Никто не вспоминает о том, как пришли европейские страны к своему сегодняшнему благосостоянию, что за этапы проходили, какой борьбой это сопровождалось. Прояви наша публика больше любознательности, она легко обнаружила бы множество черт сходства, наглядно доказывающих, что и капитализм, и буржуазия у нас самые настоящие и в чем-то даже более нормальные и правильные, чем в Европе, ибо их не сдерживает ни гражданское общество, ни сильное рабочее движение, ни реальные демократические права масс, ни жесткие требования закона, от которых невозможно спрятаться. Все эти «завоевания Запада» были продуктом ожесточенной борьбы общества против капитала, а потому нет ни малейшего основания надеяться, будто общество, где интересы капитала никем не оспариваются и ничем не ограничиваются, сможет породить в себе что-либо подобное. Неудивительно, что отечественные либералы, сколько бы они ни восхищались достижениями «европейской демократии», в плане текущей российской политики демократами ничуть не являются. Они вовсе не стремятся дать народу права и возможности, которые он сможет использовать для борьбы против капитала и ограничения свободы бизнеса. Напротив, они убеждены, что эту свободу предпринимательства – свободу от общественного контроля и социальной ответственности надо защищать любой ценой, независимо от того, согласно с этим население страны или нет. После того, как свобода для бизнеса будет завоевана – ценой окончательной ликвидации свободы для трудящихся, – демократия чудесным образом наступит сама собой (хотя никто пока не объяснил как).

Поскольку подобная перспектива вызывает среди сограждан открытый ужас вместо бурного восторга, либеральные мыслители от сетований на негодное государство переходят к жалобам на «неправильное население», которое «сопротивляется модернизации» и само не понимает собственного счастья. В рай предстоит снова загонять дубинкой, но никак не удается подобрать дубину достаточного размера и веса, чтобы безотказно подействовало.

Следует, впрочем, помнить, что Запад, с которым принято сравнивать российскую реальность, существует исключительно в книгах идеологов и в воображении их читателей. Это не противоречивое общество, где демократия является полем битвы различных, часто несовместимых интересов, не сложная, постоянно меняющаяся социально-экономическая система со своими достоинствами и недостатками, а неподвижный идеал, образ вечного совершенства.

Неудивительно, что сопоставление «реальной России» с «идеальным Западом» оказывается не в пользу нашего общества. Как может реальность – любая реальность – выдержать сравнение с идеалом? Не только российская, но и европейская практика мгновенно рушится перед такой теорией, а потому отечественные публицисты, сталкиваясь в Европе или в Америке с фактами повседневной и политической жизни, не вписывающимися в их схемы, реагируют на них с изумлением и раздражением.

Кризис, охватывающий сегодня Европейский Союз и Соединенные Штаты, с точки зрения либеральной теории в принципе невозможен. Но вывод, который делает идеолог, состоит не в том, что его теория неверна, поскольку очевидным образом на каждом шагу противоречит действительности, а в том, что неверна сама действительность, в ней что-то кем-то сломано или испорчено. Надо только найти виноватого, и все встанет на свои места.

В последнее время у нас появился новый тип антизападной литературы, сочиненной отнюдь не националистами или защитниками православной святости, а самыми отъявленными либералами и западниками, только разочаровавшимися в своем реальном западном обществе. Именно несоответствие их реальности нашему идеальному представлению о ней ставится им в вину. Хотя, согласитесь, это не совсем логично: сначала приписывать человеку или обществу некие черты, которых у них нет и заведомо быть не может, а потом осуждать за то, что на самом деле этих черт у них нет…

Что бы ни произошло, какие бы факты ни обнаружились, каков бы ни был наш жизненный и социальный опыт, идеал безупречного капитализма, беспроблемного общества, направляемого никогда не ошибающейся невидимой рукой рынка, остается в силе. Но теперь уже реальная Европа и Америка осуждаются как ему не соответствующие. Откуда происходит это несоответствие, никто не интересуется. Дело не в том, что трудно анализировать социально-экономические процессы, разбираться в статистике, критиковать господствующую идеологию. Просто подобные умственные операции изначально не считаются необходимыми. Корень зла видят в слишком большом числе инородцев, арабов и «черных», заполонивших улицы европейских столиц. В этом месте отечественный либерализм благополучно смыкается с фашизмом и расизмом. Если капитализм безупречен, но все равно не работает, значит, виноваты «черные». Что может быть проще и убедительнее такого объяснения.

Антидемократизм российского либерализма вполне органично открывает возможность «диалога» с крайне правыми, тем более что и фашизм сегодня не тот, что во времена Третьего рейха. Это относится, кстати, и к западным странам. Партии крайних националистов, набирающие вес в Бельгии, Голландии, Франции и теперь даже Финляндии, не предлагают обществу сколько-нибудь серьезных социальных реформ, они лишь призывают очистить рыночную экономику от иностранной рабочей силы. Что вполне может быть осуществлено на практике, никак не влияя на структурные проблемы капитализма.

Сегодня российский либерал с тайной надеждой смотрит на французский Национальный фронт, молчаливо восхищается Сандрой Муссолини и завидует партии «Истинных финнов». Западные фашисты для него пока еще симпатичнее отечественных, ибо они все-таки цивилизованные европейцы – со всеми вытекающими отсюда замечательными последствиями.

Однако надежды на то, что с помощью твердой руки ультраправых «нормы» капитализма будут восстановлены и порядок наведен, заведомо обречены на такой же крах, как и вера в безупречную европейскую либеральную демократию. И не потому, что рука националистов окажется недостаточно твердой, а потому что никакой твердой рукой не удастся навести порядок, если не будет что-то сделано с источником проблем. А этим источником является сам экономический либерализм.

«Гражданское общество наоборот»

Западная теория гражданского общества предполагает, что у людей есть некий частный интерес, но поскольку этот частный интерес является типичным, одинаковым для большого количества людей, то они объединяются, и тогда сумма этих частных интересов превращается в общественный интерес. То есть они коллективно начинают свои интересы защищать и осознают свои частные интересы в качестве общественных. И к тому моменту начинается демократия в современном понимании. Поэтому у вас будут профсоюзы и объединения работодателей, филателистов и собаководов, экологов, которые борются против собаководов, и так далее.

Картина западного гражданского общества опирается на такого сознательного, добросовестного бюргера, который очень хорошо понимает, чего он хочет, что имеет и что защищает, который при этом уважает другого бюргера, у которого несколько иные потребности и проблемы. Путем демократического торга они приходят к соглашению, а сам бюргер возвышается над собой и становится чем-то большим, чем просто обыватель, начинает осознавать понятие гражданского интереса и где-то даже может поступиться собственным интересом ради более высокого уровня гражданской ответственности.

Был момент в середине 2000-х годов, когда показалось, и мне в том числе, что у нас пусть медленно, пусть не очень стабильно, но движение идет по этой же схеме. Но в последнее время мой опыт работы с социальными движениями показывает иную, достаточно парадоксальную картину, не похожую на то, что мы видим на Западе.

Когда смотришь на конфликт гаражников в Петербурге, когда власти сносят гаражи, а люди эти гаражи защищают, первое, что ты думаешь, – гаражники встают на защиту своих гаражей, дают бой властям, олигархам, героически сопротивляются. На самом деле картина получается почти обратная. Как раз среди гаражников в Питере лишь меньшинство защищало свои гаражи. Мне говорили, что так или иначе процессом затронуты, допустим, 100 человек, а на защиту, скажем, гаражей вышло 12–15 человек. А вот зато помогать им со всего города съехалась куча всякого народу, которые не имеют никакой материальной заинтересованности в этих гаражах, но которые видят здесь проявление гражданского сопротивления, проявление несправедливости, или им просто власти надоели. Вот тут набирается толпа народу. И эта толпа действительно бросается под бульдозеры, ложится на пути ОМОНа, и потому уже заводит некоторое количество заинтересованных лиц: «Ого! Из-за нашего-то дела люди дерутся с милицией. А почему бы нам тоже им немножечко не помочь».

Очень похожая ситуация с Химкинским лесом. Сколько химчан участвовало в этом сопротивлении и сколько народу со всего города и со всей страны собралось участвовать? В Химках было и есть определенное сопротивление, более того, опрос общественного мнения говорил, что химчане против сноса Химкинского леса, но не более того. Они против и все – сидят дома и по телевизору смотрят, как какие-то анархисты приехали в их город их защищать. Они сидят и сочувствуют этим анархистам, очень за них переживают.

У нас возникло некое извращенное гражданское общество, в котором все наоборот. Но в этом есть что-то очень русское и на самом деле очень возвышенное. Для нас все идет не от частного интереса, когда бюргер возвышается, а ровно противоположным образом. Человек, вдохновленный общими идеями, понемножку начинает понимать, что есть еще частные интересы, которые тоже нужно решать. И это необязательно его личные вопросы. Он просто понимает их значимость.

Это по-своему замечательная черта нашего общества. Солидарность развивается быстрее собственного интереса. Да, это парадокс. Да, это очередная русская загадка, но она объяснима, исходя из нашей истории, культуры и социальной ситуации. Человек, в общем, не очень верит в успех. Если так, то почему он дерется? Ради принципа. Ради принципа человек может бороться даже тогда, когда понимает, что будет побежден. Это замечательная черта, которая в обществе еще осталась и которая дает надежду на будущее.

Арабская весна и «синдром 1991 года»

На протяжении нескольких месяцев я пытаюсь понять ту упорную и агрессивную неадекватность, которая то и дело обнаруживается в российских дискуссиях, посвященных Арабским революциям. Понятное дело, что официальным политологам платят за то, чтобы они рассказывали о вредоносности и бесполезности любых революций. Ясно, что националистические публицисты просто воспроизводят свои расистские предрассудки и фобии, доказывая, что у мусульман и «черных» заведомо ничего хорошего получиться не может. Но те же самые рассуждения под иным идеологическим соусом приходится то и дело слышать от людей, придерживающихся левых взглядов или вовсе не ангажированных политически.

Неадекватность зашкаливает. Ливия, конечно, здесь чемпион по числу ошибочных и просто абсурдных оценок и прогнозов. Прочили победу Каддафи, обещали распад Ливии и войну племен, затем, в тот самый момент, когда западные правительства с облегчением сворачивали операции и отзывали свои флоты, говорили о базах НАТО в этой стране как о чем-то решенном. Пока в ливийской прессе идет дискуссия о необходимости развернуть программу масштабных инвестиций в систему общественного транспорта и обеспечить здравоохранение квалифицированными национальными кадрами, чтобы не зависеть от иностранных специалистов, в России опять же как о чем-то само собой разумеющемся рассказывают, что в Ливии вот-вот начнется приватизация и бесплатная медицина будет ликвидирована. Говорили о разделе ливийской нефти между западными компаниями, как будто не знали, что она была разделена еще при Каддафи, а все, что можно, было его же режимом приватизировано – что и послужило одной из объективных предпосылок восстания. Не только официальная пресса, но и левые издания демонстративно игнорируют сообщения о становлении свободных профсоюзов, забастовках и попытках рабочих участвовать в управлении предприятиями.

После Ливии взялись за Тунис. Здесь увидели на выборах торжество «исламских фундаменталистов», хотя называть так тунисских «Братьев-мусульман», создавших центристскую партию «Ан-Нахда», – примерно то же самое, что путать Ангелу Меркель с Брейвиком на том основании, что они оба ориентируются на «христианские ценности».

Идеологически «Ан-Нахда» выступает за сочетание «исламских ценностей» с либеральной демократией западного типа, беря за образец Партию справедливости и развития (ПСР) турецкого премьер-министра Раджепа Эрдогана. А фактически она является умеренно-консервативной партией, выражающей интересы местной буржуазии, недовольной засильем транснациональных компаний. Зато в упор не разглядели успех левых партий, которые суммарно получили больше голосов, чем сторонники «исламских традиций». Еще несколько недель назад общим местом было утверждение, что левых сил в Тунисе «фактически нет». Теперь, когда выборы не только доказали обратное, но и создали ситуацию, когда в стране вообще невозможно сформировать правительство без участия левых, а сама «Ан-Нахда» обхаживает еврейскую общину, клянется в симпатиях к социальным правам и уговаривает профсоюзы не бастовать, отечественные левые опять демонстративно эти факты проигнорировали.

Обещая «наступление шариата» в Тунисе, отечественные политологи всех оттенков старательно игнорируют тот факт, что прежний режим отнюдь не был чужд исламским ценностям. В конституции президента Бургибы, в основном сохранявшейся и в годы правления Бен Али, использовался мусульманский календарь, в первой статье Основного закона государственной религией Туниса провозглашался ислам, а в статье 38 говорилось, что «религией президента республики является ислам». Бургиба, конечно, исламские нормы не слишком уважал, но одно дело образ жизни правителя, а другое – то, что он устраивает населению. Сам же президент по статье 42 должен приносить присягу, обращаясь к «Всевышнему Аллаху». Формула о том, что шариат является источником законодательства, которая вызвала такой шок, будучи произнесенной кем-то из умеренных политиков в Ливии, была официально провозглашенной нормой в том же «светском» Тунисе. И равноправие женщин было весьма условным. Например, в том же Тунисе закон дискриминировал женщин при получении наследства. Между тем активисты арабских революционных движений подчеркивают, что именно равноправие женщин является одной из главных задач происходящего преобразования. Об этом говорил Назиф Муэлим на октябрьской конференции ИГСО в Москве, об этом пишут в Тунисе и в Ливии.

Перечень примеров неадекватного восприятия Арабской весны в России может занять еще не одну страницу. Однако гораздо важнее понять причины такого положения дел. Объяснять его просто невежеством невозможно, поскольку в наше время пополнить свои знания не так уж сложно. Ни библиотеки, ни интернет никто не отменял. И читать арабские издания на европейских языках никто не запрещает. Проблема, однако, не в отсутствии знаний и даже не в неверных оценках – ошибаются все. Проблема в том настойчивом упорстве, в котором проявляется уверенность, что все должно кончиться плохо, в том откровенном разочаровании, огорчении и даже отчаянии, которое охватывает говорящих каждый раз, когда выясняется, что обещанная ими катастрофа не наступает, и в той радостной надежде, с которой воспринимаются любые плохие новости с Ближнего Востока.

Некоторое время я не мог этого понять, пока один из собеседников не обмолвился, что «россияне воспринимают арабские события через призму нашего опыта 1991 года». Когда этот же тезис в разной форме повторили мне еще три незнакомых друг с другом человека, я принялся смотреть тексты в интернете и обнаружил, что и там подобное сравнение вновь и вновь появляется. Доктор Фрейд лукаво подмигнул мне с экрана ноутбука.

Сравнение арабского 2011 года с российским 1991-м если и может быть сделано, то лишь для того, чтобы увидеть очевидную и ярко выраженную противоположность двух процессов. Водном случае– кризис советской модели, реально противостоявшей капитализму, в другой – кризис глобального капитализма, в одном случае доминирует бюрократическая инициатива сверху, в другом– реальное движение снизу, в одном случае мы видим глобальное восхождение неолиберализма, в другом наблюдаем его распад. Сравнение образа жизни, экономических, социальных, культурных, психологических и даже политических структур стран Северной Африки или даже Сирии с порядками, царившими в брежневском СССР, неизменно выявляет не просто принципиальные различия, а разительные контрасты. А ссылка на обязательную «наивность масс» заставляет лишь вспомнить знаменитое высказывание 1848 года об австрийцах, которые были вплоть до начала революции политическими девственниками – хотя сегодня уровень политической компетентности среднестатистического арабского лавочника, реально переживающего общественные перемены, оказывается на голову выше, чем у большинства российских интеллектуалов, да и политических активистов, вместе взятых.

Однако дело не в арабах, а в нас. Участникам арабских революций на данный момент глубоко безразлично, как относятся к ним российские обыватели (хотя опыт дискуссии 21 октября в Москве показал, что арабские гости искренне переживали по поводу «странных» вопросов, которые они не ожидали услышать на «родине Октября»). Нет, настоящая проблема именно в нас самих. И отношение к Арабской весне наглядно иллюстрирует и объясняет ту позорную и чудовищную пассивность, с которой наше общество реагирует на коррупцию, кризис и разложение государства во многом худшие, чем то, что можно было наблюдать в Египте, Сирии, Тунисе или Ливии.

Психологическая травма 1991 и 1993 годов до сих пор не изжита. Мы попробовали изменить свою жизнь, но стало только хуже. Мы поверили в демократию, а нас обманули. Мы попытались сопротивляться, нас подавили. После переворота 1993 года общество погрузилось в глубокую депрессию, из которой оно так и не вышло до сих пор. И уверенность в тотальной манипуляции, в том, что миром правят закулисные заговоры, что мифический «Запад» неминуемо навяжет свою неизменно злую волю всем, кому захочет, невысказанное, но твердое убеждение, что тяжелая рука коррумпированного диктатора обеспечивает покой и безопасность, поскольку «люди все равно ничего не могут, а все решают элиты», – вот симптомы этой болезни. Обман 1991 года был закреплен насилием 1993 года. В Украине, где не было подобного опыта, первичная травма была преодолена легче, а потому тамошнее общество сегодня разительно отличается от нашего – как следствие мы видим и другое отношение к Арабской весне, по крайней мере на левом фланге.

Однако ведь мы сами дали себя обмануть в 1991 году. Не хотели слушать тех, кто в то время указывал на обман, призывал не поддаваться «демократической эйфории». А в 1993 году кто, как не сами россияне, провалили дело сопротивления, не оказали поддержки Дому Советов, смотрели его расстрел по телевизору.

Для тех, кто пытался в 1991–1993 годах объяснить публике смысл происходящего, итог был катастрофическим. Нас просто не слушали. А спустя пять-шесть лет повторяли наши же слова и выводы как нечто само собой разумеющееся. Только было уже поздно.

Политический анализ не имеет ценности задним числом. Если он никого не убеждает, значит, аналитик терпит поражение, даже если история показывает, что он тысячу раз оказывался прав. Сегодня та же самая упорная, агрессивная неадекватность, которая блокировала любую дискуссию о возможных опасностях перехода, проявляется в таком же упорном нежелании принимать реальность нового революционного процесса, осмысливать его уроки и формулировать на этой основе собственные действия.

Российское общество само виновато, если не в том, что у нас произошел поворот к авторитаризму и неолиберализму (надо учитывать объективное соотношение сил), то по крайней мере в том, что он произошел в столь позорной и уродливой форме, не оставив нам – в отличие от наших соседей – почти никаких плацдармов для сопротивления, хотя бы моральных или культурных. Эта вина, вполне по Фрейду, сознается, но не признается. Стремление избавиться от комплекса вины порождает негативное отношение к любым проявлениям гражданского действия и революционной борьбы, разворачивающейся вокруг нас. И чем успешнее эта борьба, тем больше сочувствует обыватель «пострадавшим» диктаторам, тем сильнее его надежда, что история все-таки докажет бесполезность и вредность восстания. Ведь в этом единственное спасение от собственного стыда.

Желаемое поражение и провал арабских революций должны оправдать обывателю его пассивность, интеллектуалу – его оторванность от жизни и практическую аполитичность, прикрываемую декларативным идейным радикализмом, активисту– его приверженность сектантской практике, никак не влияющей на общественную жизнь страны. Но, увы, культурно-психологического алиби у нас не будет.

История не оставляет никому шанса отсидеться. Она стучится в дверь. Ее дыхание мы чувствуем в новостях об экономическом кризисе, в том, как меняется «музыка времени». И выражение ее лица отнюдь не благостное. Лишь тогда, когда люди примут (добровольно или вынужденно) вызов истории, включатся в действия, лишь тогда, когда сами неожиданно окажутся на месте египтян, ливийцев или сирийцев, лишь тогда, когда сами почувствуют, что такое азарт борьбы и ярость действия, синдром 1991–1993 годов будет преодолен.

Смысл Арабской весны состоит для нас не в благостном восхищении чужими подвигами, а в необходимом признании вызова истории, в понимании того, что революция может потерпеть поражение, но ее успех или неудача, ее окончательные исторические результаты зависят не в последнюю очередь от действий людей, от сознательного участия в борьбе, оттого, чтобы на каждом этапе стремиться к тому, чтобы действовать осознанно, понимая все проблемы, противоречия и опасности, превращая солидарность из красивого слова в повседневную практику.

Нам предстоит еще очень многому научиться у арабов. Но для того, чтобы усвоить эти уроки, мы должны сначала почувствовать удушающий стыд за наше собственное нынешнее состояние. Стыд– это в некотором смысле революционная сила.

«Надо заставить народ ужаснуться самого себя, чтобы вдохнуть в него отвагу». Так говорил Карл Маркс.

А нам есть чему ужасаться.

Позор и отказ

Кризис развивается точно по графику. Неспособность власти справиться с нарастающей волной социальных проблем закономерно перевела его в политическую сферу. При этом механизм управляемой демократии в очередной раз продемонстрировал все свои сильные и слабые стороны. Сила его состоит в том, что до определенного момента политическая система может довольно эффективно сопротивляться не только недовольству общества, но и давлению реальности. Но выдерживать это давление можно не беспредельно. И в этом главная слабость существующего порядка.

Политический механизм, при котором все партии, включая господствующую, являются не более, чем марионетками правящей бюрократической группы, которая регулирует их взаимоотношения, устанавливает ход событий и заранее планирует исход выборов, распределяя депутатские мандаты в соответствии со своими представлениями о необходимом политическом балансе, дает возможность власти уверенно проводить свою линию, не слишком оглядываясь на избирателей. Особенность российской политики состоит в том, что ей управляют «на входе». Отбирая участников предвыборной гонки по собственному усмотрению, власть может с очень большой долей вероятности планировать ее исход, не прибегая к грубым приемам фальсификации.

Однако методы управляемой демократии хороши во времена «тучных коров» и дают сбой в условиях экономического кризиса. В условиях, когда жизненный уровень падает, а политическая элита на это просто не реагирует, население с определенного момента оказывается больше всего недовольно не своими экономическими трудностями, а именно тем, что ему не дают возможности эффективно высказать свое недовольство. Так и не став процессом реального соревнования партий, выборы превращаются для публики в повод выразить власти свое раздражение. На фоне низкой явки избирателей резко растет процент людей, которые голосуют «назло власти». Такое поведение людей ничуть не меняет характер процесса, который как был, так и остается фарсом, но оно меняет баланс между марионетками, дезорганизует административные механизмы, а в результате получается не тот фарс, который был правящими кругами сочинен и отрепетирован, а совершенно иной – еще более абсурдный, позорный и дикий. Хуже того, кукловодам приходится самим выходить на сцену, связывать порвавшиеся нитки, убирать с глаз публики бессмысленно дергающихся кукол и выставлять самих себя на посмешище, опасаясь, как бы из зала не полетели тухлые яйца.

Представление безнадежно испорчено. Но ничуть не менее испорчена и репутация тех, кто зазывал нас в зал, обещая если и не шекспировские страсти, то по крайней мере серьезную драму. Можно понять старушку, по привычке голосующую за КПРФ и не понимающую, что эта партия не имеет ничего общего с собственным названием. Можно понять запуганных госслужащих, отдающих свои голоса «Единой России» потому, что в противном случае начальство грозит им всевозможными карами. Но невозможно ни понять, ни простить интеллектуалов и публичных деятелей, кичащихся своей оппозиционностью, но тем не менее азартно играющих в эту игру и даже призывавших идти на выборы других.

«Радикальные» комментаторы подробно обсуждают количество голосов, приписанных «Единой России», но при этом делают вид, будто не знают, что и все остальные партии суть ее филиалы и партнеры, которые так же точно включены в систему «управляемой демократии» и рука об руку с ней будут работать в новой Думе. Рассуждают о фальсификации результатов, игнорируя тот факт, что главное содержание подтасовок сводилось к завышению явки. И несмотря на все усилия, запугивание, приписки, явка все равно оказалась рекордно низкой, о чем проговорился даже господин Грызлов, пожаловавшись на то, что неведомая оппозиция «запугала» избирателей.

Московские и питерские интеллектуалы, сидящие в фейсбуке, видимо, даже понятия не имеют о том отвратительном давлении, которому в последние дни подвергались миллионы провинциальных служащих, врачей, учителей, студентов, особенно живущих в общежитиях, преподавателей вузов. Московским блогерам не звонят вечерами плачущие учительницы их детей, умоляющие прийти на выборы, потому что иначе всевозможные кары грозят всей школе, они не выслушивают речи начальников, которые обещают все имена сверить и персонально расправиться с каждым, чьей подписи не найдут в списке избирателей. Никто не заставляет голосовать за ЕР, да это и невозможно проверить. Требуют только одного: придите и проголосуйте за кого угодно и как угодно – остальное мы сами сделаем. Столичные интеллектуалы не понимают, какой психологической устойчивостью и даже смелостью, решимостью и убежденностью нужно обладать для того, чтобы не подарить свое имя черту, а просто сказать «нет», ПРОСТО ОСТАТЬСЯ ДОМА. И все те, кто опустил бюллетени добровольно, пусть подумают о том, каким предательством является их поступок по отношению к тем, кто вынужден это делать по принуждению, и еще большим, двойным предательством – по отношению к тем, кто все равно решился отказать власти, не дал ей своей подписи, не принял участия в ее фарсе.

Господа интеллигенты могут теперь биться головой об стену и жаловаться на фальсификацию, которую будут активно покрывать «оппозиционные» партии, получившие обещанную долю. Но ведь вы сами, господа-товарищи, призывами к участию в выборах, своим голосованием, помогли организовать обман. Вы поставили свои подписи в списках, и никто теперь не докажет, что вы не проголосовали за власть. Вы приняли «Единую Россию» за правящую партию, а клоунов из КПРФ и других балаганов– за оппозицию. Вы приняли собственную истерику за общественный подъем, а пошлый фарс – за политику. Вы предали тех, кто сопротивлялся и сделал принципиальный выбор. Вы предали тех, кто не находил в себе силы сопротивляться, но надеялся на вас. Вы ничему не научились и, видимо, уже ничему не научитесь.

Когда на улицу выйдут те, кто остался дома вчера, как вы посмотрите им в глаза? Что скажете? Впрочем, память у вас короткая, и вы даже не почувствуете стыда.

Революция леммингов

За несколько часов до начала массовых демонстраций в Москве и Петербурге один из левых активистов записал в своем блоге: «неужели хомячки наконец взбунтуются». Спустя несколько часов «хомячки» не только толпами вышли на улицы, но и прорвали в Москве несколько полицейских оцеплений и начали прорываться к Лубянке. Почему именно туда (хотя ровно на том же расстоянии от них была Новая площадь), более чем понятно. Сработал давний стереотип интеллигентского сознания – все зло исходит от КГБ. Советского Союза давно уже нет, да и того старого КГБ нет, но стереотип остался.

Кто-то уже говорит про Тахрир в Москве, а другие – про Февраль в декабре. Но больше всего произошедшее напоминает 9 января 1905 года, только, к счастью, без человеческих жертв. Начавшийся протест представляет собой выступление наивных, политически инфантильных и дезориентированных людей, которые, поддавшись стихийно-истерическому порыву, сперва, как лемминги, бросились на избирательные участки, а затем так же дружно ринулись на улицы бороться против фальсификации выборов, которые изначально были организованы и проводились по бесчестным, антидемократическим правилам. Они не участвовали в протестах пенсионеров в 2005 году, молчали или тихо ворчали, когда у них на глазах гробили образование и здравоохранение, они не понимали смысла слова «солидарность», когда выступали рабочие «Форда». Они яростно осуждали левых, говоривших про неминуемость фальсификации и необходимость бойкота. Вчера они призывали друг друга голосовать, сегодня сами не менее единодушно высказываются за бойкот. Под влиянием событий политическое сознание развивается, причем быстро, как и положено во время кризиса.

Можно сколько угодно иронизировать по поводу интеллигентской наивности, критиковать либеральных лидеров, которые вывели толпу на улицы, и высказывать сомнения относительно добросовестности и компетентности данного руководства. Однако есть одно обстоятельство, которое радикально меняет дело. Единственная польза от выборов состояла в том, что они помогли наконец вывести людей на улицы. Молчание кончилось.

В своем протесте люди правы. Власть должна ответить перед гражданами. Выступление 5 декабря продемонстрировало, что период безнаказанного издевательства над обществом закончился и только от нас самих, от нашего участия в процессе зависит придать ему тот политический и социальный смысл, который отражал бы интересы и потребности большинства.

Мы говорили, что выборы будут сфальсифицированы, и оказались правы. И теперь нельзя не поддержать тех, кто выступил против фальсификации, сколь бы ни были наивны и незрелы их требования. Историю не выбирают.

Со своей стороны, власть сделала все, чтобы заложить под себя как можно больше взрывчатки, а потом сама и подожгла запал. Кризис верхов налицо, причем в самой патологической форме. Они неспособны выполнять собственные решения, осуществлять собственные сценарии. Выборы показали явный распад системы «управляемой демократии». Проведя их по изначально антидемократическим правилам, при массовом запугивании и принуждении избирателей, с подставными клоунами вместо политических оппонентов, не натянуть без фальсификаций пятидесяти процентов голосов, это, как говорится, нужно уметь! Недоверие и неприязнь населения к власти достигла критического уровня, и это уже точка невозврата. Ситуация будет развиваться.

Бунт столичной интеллигенции не лучшее начало для революции, но историю не пишут на заказ. Выбора нет, движение началось и будет развиваться. Оставаться в стороне нельзя. Но нельзя и превращаться в охвостье либеральной публики или в ее «левое крыло». Нужно участвовать, занимая самостоятельную позицию. Перед нами движение, не имеющее ни ясной цели, ни четкой программы требований, ни лидеров, вызывающих у нас доверие (последнее, конечно, относится только к левым). Но именно поэтому участие в дальнейших событиях необходимо, если мы хотим придать им какой-то смысл и политическую перспективу.

Задачи демократического протеста очевидны, даже если толпа на площадях не может их внятно сформулировать: отмена итогов позорных выборов, отмена запретительного закона о политических партиях, перерегистрация ВСЕХ партий по новому демократическому закону, отмена законов и постановлений, ограничивающих свободу митингов, шествий и собраний

Но эти общедемократические требования не дадут обществу ничего, если не будут соединены с социальными требованиями – отмена федерального закона № 83, отставка Фурсенко и прекращение проводимой им реформы образования, восстановление в полном объеме бесплатной медицины и гарантий жилищных прав. Это не идеологическая программа левых, а минимальные требования подавляющего большинства населения. И без их реализации не возможны никакие демократические перемены в нашей стране.

Скорее всего, официальная оппозиция от протестов постарается отмежеваться и всех сдаст. А мы, не голосовавшие, у которых голоса не украли, кто заранее предупреждал, чем это кончится, нам придется выходить на улицу снова и снова, начать акции против полицейского произвола (по возможности стараясь делать их санкционированными, но это уже зависит от властей), участвовать в массовых мобилизациях, поднимая социальные лозунги, требовать не только отмены фиктивных выборов, но и реальных перемен в обществе. Другого варианта у левых нет.

Революция в болоте

Алексис де Токвиль как-то сказал, что плохое правительство терпит крушение не тогда, когда творит всякие безобразия, а в тот момент, когда пытается исправиться. История с выборами в Государственную Думу в точности соответствует этой максиме. Если бы власть изначально планировала фальсификацию, тщательно к ней подготовилась и составила четкий план действий, то не было бы выявлено и десятой доли тех нарушений, сведения о которых буквально потоком обрушились на головы обывателя в понедельник 5 декабря. И уж, по крайней мере, организаторы выборов сумели бы подготовить цифры так, чтобы процентов у них в сумме выходило около ста, ну, максимум, 102–103, как в прежние годы, а не 140–150.

Правящие круги искренне не понимали масштабов кризиса, в который они погружаются, надеясь решить все проблемы по привычному сценарию– максимум голосов для «Единой России» при минимуме подтасовок. Выступление клоунов в роли «официальной оппозиции» должно было решить эту задачу. Но выяснилось, что изрядная часть населения – прежде всего аполитичные обыватели, предпочли клоунов тем, кого они считали «жуликами и ворами». Судя по всему, около 18.00 по московскому времени в высших эшелонах власти осознали надвигающуюся электоральную катастрофу и дали приказ спасать положение любой ценой. Началась грубая и бестолковая фальсификация, организаторов и исполнителей которой ловили с поличным буквально на каждом шагу. А итогом оказался беспрецедентный исторический результат: власть одновременно умудрилась подтасовать выборы, так и не сумев выиграть их. Чисто российское самоубийство.

Неверно думать, будто кризис власти был вызван электоральной катастрофой 4 декабря. Как раз наоборот, провал выборов был результатом стремительно нарастающего кризиса верхов, когда сама власть оказалась дискоординированной, разобщенной, недееспособной. Революционная ситуация сложилась не в тот момент, когда председатель избиркома «волшебник» Чуров, как ученик чародея из знаменитой сказки, предъявил ошеломленной публике свои 146-процентные результаты, а значительно раньше, когда система объективно начала разваливаться под давлением экономического и социального кризиса. Нежелание власти признать это и скорректировать курс, ее установка на форсирование неолиберальных реформ в социальной сфере привели к тотальному отчуждению между правящей группировкой и народом.

Усмотрев в беспомощных попытках чуровского чародейства прямое издевательство над собой, столичный средний класс возмутился и вышел на улицу. Как и следовало ожидать, новая русская революция началась по самому нелепому и несерьезному поводу. Молодежь, которая зачастую не голосовала или голосовала «от балды», ринулась на акции протеста, потянув за собой старшее поколение. Людей просто «достала» власть, но не было ни объединяющего лозунга, ни общезначимого и общепонятного повода. В условиях общества с практически разрушенной культурой солидарности ни разгром системы образования, ни уничтожение бесплатной медицины, ни падение реальной заработной платы не становились причиной массового протеста, хотя и подпитывали общее раздражение. Но выборы стали для многих последней каплей. Москва и Петербург поднялись.

Увы, выйдя на протест, российское столичное общество продемонстрировало чудеса политической инфантильности, продемонстрировав, как говорится, от обратного, что действительно имеет ровно такую власть, какую заслуживает. В воскресенье люди ринулись голосовать, зная заранее, что выборы нечестны, а оппозиция – подставная. На следующий день искренне возмутились обманом, хотя были прекрасно осведомлены, что играют с шулерами. Превосходным выражением этого абсурда стал лозунг, появившийся 10 декабря на Болотной площади: «Я не голосовал за этих сволочей! Я голосовал за других сволочей! Требую пересчета голосов!»

С единодушием леммингов интеллигенция и средний класс бросились на митинги. Власть растерялась. Ситуация начинала и вправду принимать серьезный оборот. После двух дней уличных столкновений выяснилось, что число протестующих растет, а полиция неспособна с ними справиться. Назначенный на субботу 10 декабря митинг на площади Революции грозил собрать несметное множество народу. А двусмысленная ситуация (митинг разрешен, но число участников ограничено тремя сотнями) еще больше оборачивалась против власти: люди были полны решимости приходить, несмотря на угрозы, тем более что ограничение численности участников откровенно противоречит конституции. Акции солидарности в регионах, назначенные на тот же день, выглядели угрожающе– никто точно не знал, много ли придет людей, но на фоне внезапного роста протестной активности в столицах риск массовых выступлений в провинции выглядел вполне реальным.

Администрация отчаянно искала способов сбить волну протеста. По счастью, ей на помощь пришла оппозиция. Сначала «системная», а потом и внесистемная.

То, что официальные думские партии не поддержат борьбу на улицах, было ясно с самого начала. И хотя активисты уличного протеста и обращались к ним с подобными призывами, то скорее для того, чтобы дать этим политикам возможность окончательно дискредитировать себя. Как выразилась одна дама из «Справедливой России», митинги «нам только мешают». Естественно, мандаты, нарисовавшиеся в результате чуровского волшебства, никто сдавать не собирался, да и вообще причин для неудовольствия у лидеров официальной оппозиции не было. Их функционеры на местах кое-где пошевелились, но не слишком успешно.

А вот на внесистемную оппозицию улица в самом деле надеялась. И хотя далеко не все протестующие разделяли либеральные взгляды Бориса Немцова и его окружения, но все же они, в сознании общества, представляли собой некую альтернативу, пусть и не самую привлекательную. К тому же в стане «несогласных» было много разной публики, включая и экологов, и левых радикалов. Со своей стороны, власть за несколько дней сориентировалась в ситуации и стала обращаться с Немцовым и его группой, как с людьми, которые, по выражению одного из журналистов, «имеют лицензию на протест».

В ночь с четверга на пятницу часть заявителей субботнего митинга, не имея на то никаких полномочий от участников движения, ни с кем не консультируясь, перенесла акцию с площади Революции на Болотную площадь. Символическое значение переноса очевидно. Однако дело, разумеется, не только в символах. Во-первых, договоренность о переносе была очень важна для установления реального контроля над движением, которое ранее либеральной группой возглавлялось лишь условно-номинально. Во-вторых, это сразу же привело к расколу в рядах протестующих. В третьих, это было необходимо, чтобы не только увести недовольную толпу подальше от жизненных центров власти, снизив опасность эскалации ненасильственного сопротивления, но и запереть в тупике Болотной площади. Наблюдатели сразу же заметили, что это место легко контролировать полиции. Но не заметили главного – толпа на Болотной оказалась полностью лишена даже инициативы, превратившись из деятельной массы в массовку при трибуне, которая контролировалась либеральными вождями.

Из истории хорошо известно, что на определенном этапе либеральная буржуазия предает демократию. Так было во всех европейских восстаниях и революциях, начиная с XIV века. Так было и у нас в 1905 году. Но чтобы предательство состоялось уже на четвертый день революции, это, конечно, уже достижение, достойное Книги рекордов Гиннесса.

Раскол, произошедший в Москве 9 декабря, после того как либералы ушли на Болотную площадь, предоставив левым и радикалам выбор– попасть под дубинки полиции на площади Революции или идти в болото за ними следом, явился не просто итогом удачного тактического хода столичной мэрии, но и отражает стратегический выбор правящих кругов. Власть пошла на сговор именно с «оранжевыми», с явной целью маргинализировать протестную молодежь не только оттого, что они таким образом пытаются погасить волну уличного сопротивления, лишив ее поддержки «обывателя», но и готовя для самой себя «оранжевый» сценарий в качестве «плана Б». Ведь с «оранжевыми» по большому счету единственное разногласие – в том, кто какой кабинет займет.

Что касается левых, то они внесли свою лепту в дело всеобщей дезориентации. Выяснилось, что можно, например, состоять в руководстве последовательно-революционной организации, выступающей за бойкот, но одновременно голосовать за КПРФ, рассказывая об этом на публике, в то время как несколько членов группы сидят в кутузках за призыв бойкотировать выборы. Выяснилось, что можно менять политическую линию каждый день, а иногда и два раза в день. Известный анархист возбужденно призывал идти на выборы, поддерживая партию Зюганова, затем восхищался тем, как народ отвергает избирательный фарс, после чего требовал оккупировать Красную площадь, но когда либералы сорвали протестный митинг возле Кремля, радостно пошел за ними на Болотную, считая это большим достижением. Известный леворадикальный блоггер утром разоблачал обман либералов, а вечером звал своих читателей идти в болото вместе с ними. И все это без малейшей рефлексии, без малейшей попытки даже как-то увязать одно с другим.

На этом фоне Левый Фронт, выступавший одним из инициаторов митинга на площади Революции, оказался в крайне сложном положении. Будучи довольно рыхлой коалицией, он сам находился на грани раскола. Итоговый компромисс, достигнутый к позднему вечеру пятницы, был для левых не слишком приятным, но, если быть честным, переговорщики от ЛФ вряд ли смогли бы добиться лучшего, не имея за спиной ни крепкой организации, ни прессы, ни каналов оповещения для своих сторонников, ни даже единого и сплоченного руководства. Левые решили собраться на площади Революции, а потом, построившись в одну колонну, идти на Болотную площадь.

Митинг 10 декабря оказался не просто массовым, а беспрецедентно массовым. Он превосходил даже знаменитые митинги 1989 года в Лужниках, где собиралось до ста тысяч. Заполнена была не только площадь и прилегающий к ней мост, запружена людьми была Кадашевская набережная. Причем люди продолжали подходить после того, как значительная часть пришедших уже расходилась. По окраинам площади постоянно происходила ротация. Кто-то, потусовавшись с друзьями и знакомыми, уходил (ведь ораторов все равно было не слышно), кто-то занимал их место. К моменту закрытия митинга, когда стали по бумажке зачитывать резолюцию, на площади было тысяч сорок людей, причем это были в основном не те, кто собрался в начале акции.

На Болотной площади прошел самый массовый политический митинг в Москве с начала нового века (включая даже официозные мероприятия, куда людей свозили автобусами). Власть сумела достать всех. Как бы ни складывались события дальше, улицы становятся – на какое-то время – свободной ареной для политики.

Это был пик революции леммингов, за которым неминуемо должен был последовать спад. Восхищенные собственной численностью, представители студенческой молодежи и среднего класса так и не поняли, что именно произошло. После впечатляющего марша по центру города собравшаяся толпа (которую, кстати, никто даже не пытался правильно распределить по площади и организовать) несколько часов выслушивала истерично-однообразные речи ораторов, ругавших Путина и выборы. Социальные темы старательно игнорировались. Левых организаторы митинга не слишком жаловали, зато от ультраправых пригласили выступить господина Крылова, который передал собравшимся привет от Белова-Поткина и Демушкина.

В годы перестройки массовые митинги тоже собирали людей с разными взглядами, но тогда хоть была иллюзия, что есть некое общее дело, завоевание свободы, в рамках которой мы все будем мирно уживаться и вести дискуссии. Здесь проходящие колонны левых и правых, националистов и социалистов встречали друг друга свистом и улюлюканьем, в толпе, особенно – подальше от трибуны, то и дело вспыхивали злобные перебранки, по счастью не доходившие до драки (забавно, что десятки авторов, описывавших свои впечатления в фейсбуке, умудрились не только не заметить этого, но еще и умилиться тому, как фашисты и демократы мирно уживались на одной площади). Если не считать призыва к отмене выборов, никакой политической равнодействующей у этой толпы не было. Забавно, что, когда Крылов заявил о начале «русской революции», возмущение части публики вызвал не явно националистический призыв, а именно слово «революция». «Нет революции!» – скандировали они. За полчаса до этого на Болотную втягивалась колонна Левого Фронта и его союзников, нестройно выкрикивавшая «Ре-во-люция!».

Провозгласив требование отмены выборов, митинг 10 декабря не дал никакого ответа на то, как этого добиться. Сознательный и вполне понятный отказ «болотных либералов» включить в повестку дня даже те социальные требования, которые поддерживаются большинством их собственных сторонников, говорит сам за себя. Между тем митинги в провинции, куда пришло не так уж много людей, свидетельствовали о том, что там движение явно не может вырваться за пределы среднего класса, да и его в полной мере объединить неспособно. Отказ от социальной повестки дня означает неминуемую демобилизацию даже тех, поддался массовой эйфории на подступах к Болотной площади.

Новых ходов в запасе у оппозиции больше нет, требование пересчета голосов и отмены выборов, не получающее реализации, будет утрачивать свою актуальность (в отличие от социальных проблем, которые будут нарастать). В исторической перспективе время, конечно, работает против власти. Но в сложившейся ситуации электорального кризиса оно работает на власть. Чем больше дней пройдет с 4 декабря, тем труднее будет мобилизовать людей под лозунгом пересмотра итогов голосования. И тем более нелепыми и незначительными будут казаться эти лозунги всем, включая участников субботних гуляний.

Эйфория от массовости митинга мешает протестующим понять, что они потерпели поражение. Проиграли они, конечно, не «вчистую», ведь декабрьские события изменили общественную атмосферу и психологию, а это тоже немало. Но для победы этого недостаточно.

Стратегия и тактика либеральных вождей, получивших от Кремля своего рода «лицензию на протест», сводится к тому, чтобы проводить митинги. Потом еще митинги. Потом еще. Пока люди не устанут или не ударят морозы. Ни о какой самоорганизации снизу речь не идет, а публика пока к этому на стихийном уровне не готова. Понятно, что каждую неделю собирать по 120 тысяч невозможно. Движение уже выдыхается. А за эйфорией московского уикэнда неизбежно последует депрессия с тяжелой головной болью.