Архивы Дрездена: Кровавые ритуалы. Барабаны зомби Батчер Джим

Глава 2

Мы с псом подошли к моей могиле.

Кладбище Грейсленд – место известное. Его описание можно найти почти в каждом путеводителе по Чикаго – или, например, в Интернете… не знаю, проверить не могу. Это самое большое кладбище в Чикаго и одно из самых старых. Со всех сторон его окружают стены – капитальные стены, и с ним связано предостаточно всяких сказок и россказней про призраков и прочую жуть. Могилы здесь самые разные: от крошечных участков с простыми надгробными плитами в изголовье до полноразмерных копий греческих храмов, египетских обелисков, исполинских статуй – даже пирамида одна есть. Ни дать ни взять кладбищенский Лас-Вегас, и моя могила тоже находится здесь.

На ночь кладбище закрывается для посетителей. Большая часть кладбищ закрывается, и на то есть причины. Причины эти всем известны, хотя говорить об этом не принято. Дело не в том, что там находятся мертвые люди. Дело в том, что там находятся и не совсем мертвые люди. Призраки и прочие темные создания встречаются на кладбищах чаще, чем в других местах, особенно в старых городах, где самые старые и большие кладбища расположены прямо в центре населенного пункта. Поэтому вокруг них и строят стены, пусть даже высотой в каких-нибудь два-три фута: не для того, чтобы не пускать людей внутрь, а для того, чтобы не выпускать наружу тех, других. Стены в магическом мире обладают особой силой, а стены вокруг кладбищ укреплены негласным желанием держать живых и неживых, так сказать, по разные стороны стола.

Ворота оказались заперты, а в маленьком строении – слишком капитальном, чтобы назвать его будкой, и слишком маленьком, чтобы назвать его как-то по-другому, – дежурил сторож. Но я уже бывал здесь и знаю несколько способов при необходимости попасть внутрь и выйти обратно. Например, в северо-восточном углу строители-дорожники оставили у стены кучу гравия, достаточно высокую, чтобы с ее помощью могли перебраться даже мужчина с одной здоровой рукой и крупная, не отличающаяся особенной ловкостью собака.

В общем, мы забрались внутрь – Мыш и я. При всех своих внушающих уважение размерах Мыш практически еще щенок, так что лапищи его кажутся по сравнению с остальными частями тела непропорционально большими. Сложением своим пес напоминает статуи – знаете, те, что ставят обычно перед входами в китайские рестораны. Широкая и мощная грудь, да и морда тоже внушительная. Мех у него темно-серый, а кончики хвоста и пушистых ушей, а также нижняя часть лап черные. Вид у него пока немного нескладный и неуклюжий, но дайте ему с полгода нарастить мускулатуру, и он превратится в настоящее чудище из мифа. И будь я проклят, если возражаю против присутствия моего личного монстра при встрече с вампиром на моей же собственной могиле.

Я нашел ее неподалеку от довольно известной могилы девочки по имени Инес, которая умерла лет сто назад. Ее могилу украшает изваяние, напоминающее Алису из первых изданий Кэрролла: этакий ангелочек в викторианском платье. Ходят слухи, что девочкин дух время от времени вселяется в статую и начинает бегать и резвиться средь могил и даже окрестных кварталов. Сам я, правда, этого не видел.

Но, черт подери, статуи на месте не оказалось.

Моя могила из самых скромных. К тому же она который год уже остается незарытой: вампирская баронесса, купившая для меня этот участок, устроила все именно так. И гроб в ней стоит в постоянной, так сказать, боевой готовности – как президентский самолет, только пострашнее чуток. Мертвецкий борт номер один.

Надгробная плита простая, беломраморная – вертикальная стела, зато на ней выгравирована золотыми буквами надпись: «ГАРРИ ДРЕЗДЕН». Ниже красуется золотая пентаграмма, вписанная в окружность пятиконечная звезда – символ заключенных в воле смертного магических сил. А еще ниже располагается вторая надпись: «ОН УМЕР ЗА ПРАВОЕ ДЕЛО».

Очень отрезвляющее место для прогулок.

Все мы умрем рано или поздно. Умом мы все понимаем это. Такая мысль приходит к каждому в молодости и пугает до такой степени, что мы потом больше чем на десять лет пытаемся убедить себя в том, что все это фигня и мы бессмертны.

Смерть не из тех вещей, о которых приятно думать, но и отделаться от нее невозможно. Что бы вы ни делали, как бы ни закаляли тело, как бы истово ни ударялись в религию, или медитировали, или постились, сколько бы денег ни перечисляли на благотворительность – вам никуда не деться от простого, но незыблемого факта: в один прекрасный день все кончится. Солнце взойдет, земля продолжит вращение, люди займутся своими обычными делами – только вас при этом уже не будет. Вы будете лежать, холодный и неподвижный.

И несмотря на любые религиозные убеждения, на свидетельства переживших клиническую смерть, на все вымыслы и домыслы, смерть остается абсолютной загадкой. Никто не знает точно, что же там, потом. Это если допустить, конечно, что это «потом» есть. К тому, что ждет нас там, во мраке, все мы идем наугад.

Смерть.

Ее не избежать.

Ты.

Тоже.

Умрешь.

Осознание этого факта и так дается достаточно мучительно, но поверьте мне на слово, оно заиграет совершенно новыми красками и эмоциями, когда вы думаете об этом, стоя на краю собственной могилы.

Так вот, я стоял там среди безмолвных плит и монументов, а осенняя луна светила мне. Кузнечиков в конце октября уже не слышно, но до меня доносились шум движения, гудки, звук самолетов в небе, далекая музыка – город продолжал жить своей жизнью, и это ободряло меня немного. Туман с озера Мичиган – обычное дело осенними ночами, но сегодня он выдался особенно густой, и щупальца его змеились по земле между камнями. В воздухе ощущалось безмолвное, набухшее разрядами напряжение, впрочем для осеннего вечера и это в порядке вещей. До Хеллоуина оставались считаные дни – время, когда границы между материальным Чикаго и потусторонним миром, Небывальщиной, слабее всего. Я ощущал движение беспокойных теней, по большей части слишком слабых, чтобы явиться глазам смертных; они шныряли в сгустках тумана, пробовали на вкус напитанный энергией воздух.

Мыш сидел рядом со мной, навострив уши, шаря взглядом по сторонам – достаточно выразительно, чтобы убедить меня, что он в буквальном смысле видит такое, чего не дано моим глазам. Впрочем, что бы он там ни видел, это его не слишком беспокоило. Он сидел молча, подставив лобастую башку моей одетой в перчатку руке.

Я надел свой длинный кожаный плащ, черные тренировочные штаны, свитер и армейские башмаки. В правой руке я держал посох – массивный дубовый дрын, сплошь покрытый вырезанными вручную рунами и знаками. Материнский амулет, серебряная пентаграмма, висел на цепочке на шее. Сожженная левая рука практически не чувствовала серебряного браслета-оберега на левом запястье, но он тоже находился на месте. В кармане плаща лежала связка чеснока, приятно похлопывавшая по бедру при ходьбе. Странный набор предметов, невинных на взгляд стороннего наблюдателя, но вместе они составляли вполне эффективный арсенал, с каким я не раз выходил из всякого рода неприятностей.

Мавра поклялась своей честью, но у меня и без нее хватало врагов, которые с удовольствием разделались бы со мной, и я не собирался облегчать им эту задачу. Однако даже простое ожидание в темноте над могилой начинало действовать мне на нервы.

– Ну же, – буркнул я себе под нос через несколько минут. – Где она, черт подери, застряла?

Мыш вдруг зарычал – так тихо, что я не столько услышал, сколько почувствовал собачье напряжение своей изувеченной рукой.

Я крепче сжал посох, оглядываясь по сторонам. Мыш тоже оглядывался до тех пор, пока его темные глаза не разглядели чего-то, невидимого пока мне. Что бы это ни было, судя по взгляду Мыша, оно приближалось. Последовал негромкий шорох, и Мыш пригнулся, уставив нос в мою зияющую провалом могилу, прижал уши и ощерил зубы.

Я сделал шаг вперед и остановился на краю могилы. Туман струйками стекал в нее с газона. Я пробормотал заклинание, снял с шеи амулет и, намотав цепочку на пальцы левой руки, послал в него заряд воли, от которого тот засветился неярким голубым сиянием. Правой рукой я половчее перехватил посох и заглянул в могилу.

Туман вдруг сгустился и соткался в силуэт полуистлевшего трупа, впрочем даже так не оставалось сомнений, что труп этот женский. Наряд его составляли платье и верхняя юбка средневекового покроя, первое зеленого цвета, вторая – черного. Ткань, однако же, была бумажная – современная имитация, не более.

Рычание Мыша сделалось громче.

Труп сел, открыл белесые глаза и уставил взгляд в меня. Потом поднял руку, в которой оказалась зажата белая лилия, и помахал ею в моем направлении.

– Чародей Дрезден, – произнес труп хрипловатым шепотом, – цветочек на твою могилу.

– Мавра, – отозвался я, – ты опоздала.

– Ветер встречный, – ответил вампир.

Она взмахнула рукой, и цветок, описав в воздухе дугу, приземлился на моей могильной плите. Плавным, неестественно медленным, полным какой-то паучьей грации прыжком она последовала за лилией. Только тут я заметил на поясе, охватывавшем ее талию, шпагу и кинжал. Вид оба предмета имели древний, поношенный – бьюсь об заклад, подлинники, не современная подделка. Она остановилась и повернулась ко мне лицом, глядя на меня поверх могилы. Точнее, не совсем на меня: она чуть отвернулась от светящегося амулета, и взгляд ее бельмищ остановился на Мыше.

– Так ты сохранил руку? С такими ожогами, я думала, ты ее ампутируешь.

– Моя рука, что хочу, то и делаю, – буркнул я. – Не твое дело. Ты отнимаешь мое время.

Остатки губ у трупа сложились в подобие улыбки. Не выдержав такого усилия, клочки мертвой плоти в уголках рта лопнули и повисли лохмотьями. Напоминающие сухую солому волосы давно посеклись, но отдельные пряди цвета хлебной плесени падали ей на плечи.

– Ты нетерпелив, как простой смертный, Дрезден. Наверняка ты воспользуешься этой возможностью, чтобы обсудить твое нападение на мою стаю.

– Нет. – Я надел амулет обратно на шею и положил руку на собачью башку. – Я здесь не для светской болтовни. Ты нарыла грязи на Мёрфи, и тебе что-то от меня нужно. Перейдем к делу.

Смех ее, казалось, полон был паутины и наждака.

– Я и забыла, как ты молод, – сказала она. – Жизнь летит стрелой, Дрезден. Если ты настаиваешь на том, чтобы сохранить свою, тебе стоило бы наслаждаться ею.

– Странное дело, обмениваться оскорблениями с эгоцентричными суперзомби не входит в число моих любимых наслаждений, – заметил я; Мыш в знак подтверждения испустил еще один громоподобный рык. Я начал отворачиваться. – Если это все, что у тебя на уме, я ухожу.

Она рассмеялась еще раз, и этот ее смех напугал меня до чертиков. Может, это кладбищенская атмосфера действовала на меня так, а может, и то, что смеяться-то, собственно, было нечему… В этом смехе недоставало тепла, человечности, доброты, радости, наконец. Смех напоминал саму Мавру – истлевшую человеческую оболочку, под которой скрывался кошмар.

– Очень хорошо, – сказала Мавра. – Тогда поговорим кратко.

Я снова обернулся к ней, ожидая подвоха. Что-то изменилось в ее поведении, и это заставляло мои инстинкты бить тревогу.

– Найди «Слово Кеммлера», – сказала она.

Потом повернулась, махнув подолом черного платья, и, небрежно положив руку на эфес шпаги, двинулась прочь.

– Эй! – прохрипел я. – И это все?

– Это все, – бросила она, не оборачиваясь.

– Постой, – окликнул я.

Она остановилась.

– Что еще, черт подери, за «Слово Кеммлера»?

– Путь.

– Путь? К чему?

– К силе.

– И ты хочешь ее?

– Да.

– И ты хочешь, чтобы я нашел его?

– Да. Ты один. Не говори никому о нашем уговоре или о том, что ты делаешь.

Я сделал глубокий вдох:

– А что будет, если я пошлю тебя к черту?

Мавра молча подняла руку. В истлевших пальцах белела фотография, и даже в лунном свете я разглядел, что это снимок Мёрфи.

– Я не позволю тебе этого, – выпалил я. – А если не смогу, возьмусь за тебя. Если ты сделаешь с ней что-нибудь, я убью тебя с такой жестокостью, что десять твоих последних жертв воскреснут ради такого зрелища.

– Мне и не понадобится трогать ее, – ухмыльнулась она. – Достаточно послать доказательства в полицию. Смертные власти сами разберутся с ней.

– Но ты не можешь поступать так, – возмутился я. – Пусть между чародеями и вампирами идет война, но смертных мы в нее не вовлекаем. Стоит тебе впутать в это дело смертные власти, как то же самое сделает Совет. А потом и Красные. Ты можешь превратить все это во вселенский хаос.

– Возможно… если я вдруг захочу натравить смертные власти на тебя, – согласилась Мавра. – Ты же сам член Белого Совета.

Желудок мой болезненно сжался: до меня дошло, что она имеет в виду. Я был членом Белого Совета чародеев, полноценным гражданином сверхъестественных империй.

А Мёрфи – нет.

– Защитница людей, – почти по-кошачьи промурлыкала Мавра. – Блюстительница закона окажется вдруг виновной в хладнокровном убийстве, а ее попытки оправдаться сделают ее в глазах общественности просто сумасшедшей. Я знаю, чародей, она готова отдать свою жизнь в бою. Но я не подарю ей этой смерти. Я просто развенчаю ее. Я уничтожу труд всей ее жизни, всей ее души.

– Вот сука, – не выдержал я.

– Конечно, – ухмыльнулась она мне через плечо. – И если ты только не готов отбросить предрассудки вашей цивилизации – по крайней мере, настолько, чтобы поставить свою волю превыше ее, – ты не в состоянии сделать ничего, чтобы помешать мне.

Гнев вспыхнул где-то у меня в груди и мгновенно разбежался жидким огнем по всему телу. Мыш сделал шаг в направлении Мавры, взвихрив туман своим рыком, и я не сразу понял, что он просто следует за мной.

– Черта с два – ничего, – сказал я. – Если бы я не согласился на перемирие, я бы…

Мавра оскалила желтые зубы в жуткой покойницкой ухмылке:

– Ты можешь убить меня на месте, чародей, но этим ты ничего не добьешься. Если я сама не помешаю этому, фотографии и другие доказательства окажутся в полиции. А сделаю я это только в том случае, если получу в свое распоряжение «Слово Кеммлера». Найди его. Принеси его мне, прежде чем трижды наступит полночь, считая от сегодняшнего вечера, и я отдам тебе все улики. Даю тебе слово.

Она выпустила фото Мёрфи из пальцев, и зловещий, тошнотворный фиолетовый свет играл на листке, пока тот падал на землю. В воздухе запахло какой-то паленой химией.

Когда я поднял взгляд, Мавры уже не было.

Я медленно подошел к упавшей фотографии, пытаясь приглушить злость хотя бы настолько, чтобы та не мешала моим сверхъестественным чувствам. Впрочем, никаких признаков присутствия Мавры поблизости не наблюдалось, да и рычание Мыша спустя пару секунд сменилось неуверенным поскуливанием, а затем и вовсе стихло. Я сам еще не до конца в этом разобрался, но Мыш все-таки не совсем обычная собака, и если Мыш не ощущает поблизости никаких нехороших парней, так это потому, что никаких нехороших парней поблизости нет.

Вампир ушел.

Я подобрал фотографию. Поверх изображения виднелись отметины. Какая-то темная энергия оставила на лице Мёрфи обугленные следы в виде цифр. Телефонный номер. Ловко.

Мой праведный гнев тоже быстро остывал, и я даже жалел об этом. На его месте не оставалось ничего, кроме тошнотворной тревоги и страха.

Выходило так, что, если я не впрягусь в работу на одну из самых мерзких тварей, каких только знал, Мёрфи не поздоровится.

Указанная мерзкая тварь желала силы – и назвала срок. Короткий срок. Если Мавре необходимо что-либо, причем быстро, это значит, она готовится с кем-то вступить в борьбу. И три недели, считая с этого вечера, означали Хеллоуин. Мало того что это портило мне день рождения, так еще и обещало близкую схватку черных магий, а в это время года это могло означать лишь одно.

Некромантия.

Я стоял над своей могилой, пока меня не начала пробирать дрожь. Возможно, виноват холод.

Я ощущал себя очень, очень одиноким.

Мыш огорченно вздохнул и прислонился к моей ноге.

– Пошли, малыш, – сказал я ему. – Отведем-ка тебя домой. Нет смысла еще и тебя впутывать в эту историю.

Глава 3

Когда мне очень не хватает ответов на кое-какие вопросы, самое время спуститься в лабораторию.

Мы с Мышом вернулись домой на «Голубом жучке», видавшем виды – много видов! – «фольксвагене-жуке», моем верном боевом коне. «Голубой» – это своего рода метафора, потому что дверцы и кузовные панели у машины заменены на белые, желтые, красные и зеленые. Мой механик Майк сумел-таки выправить почти до изначальной формы крышку капота, которую я смял в лепешку, тараня одного нехорошего парня, но денег на ее покраску у меня не хватило, так что теперь к этой гамме цветов добавился еще и серый.

Мыш рос слишком быстро, поэтому не отличался особым изяществом, выходя из машины. Он один занимал почти все заднее сиденье, и, перебираясь вперед, чтобы выйти через водительскую дверцу, он напоминал мне виденный мною когда-то ролик про морского слона, шествующего по автостоянке в Новой Зеландии. Проделывал он это, впрочем, с удовольствием, пыхтя и оживленно вертя хвостом. Мыш любит кататься на машине. То, что на этот раз мы с ним ездили на встречу с потусторонней гадиной на долбаном кладбище, похоже, нимало не испортило ему удовольствия от поездки. Дорога – все, цель – пустяк. Мыш вообще отличается конфуцианскими взглядами на жизнь.

Мистер еще не вернулся, и Томас тоже. Я старался не слишком беспокоиться по этому поводу. Мистер жил сам по себе, когда я подобрал его, да и потом уходил в загулы. Он способен позаботиться о себе. Томас ухитрился прожить без моей помощи почти всю свою жизнь, за исключением нескольких последних месяцев. Он тоже как-нибудь справится.

Глупо ведь беспокоиться о них обоих, правда?

Конечно правда.

Я дезактивировал обереги – заклятия, охраняющие мой дом от разного рода потусторонних посетителей, и мы с Мышом вошли. Я разжег камин, и пес с блаженным вздохом растянулся у огня. Потом я снял плащ, облачился в толстый фланелевый халат, взял из холодильника банку колы и направился вниз.

Я живу в полуподвальном помещении, но люк под одним из ковров на полу ведет еще ниже – в подпол, где расположена моя лаборатория. Там круглый год царит холод, поэтому я и ношу теплый халат. Это отнимает еще одну толику романтики от окружающего чародеев ореола таинственности, зато так мне теплее.

– Боб, – окликнул я, спускаясь по складной деревянной лестнице в непроглядную темень моей лаборатории, – разогревай-ка свои ячейки памяти. Есть работа.

Помещение осветилось двумя мерцающими золотисто-оранжевыми огоньками – каждый размером с пламя хозяйственной свечи. Свет исходил из глазниц древнего черепа. Огоньки медленно разгорались, так что не прошло и пары секунд, как я смог разглядеть всю полку, на которой он лежал, – простую деревянную полку, уставленную свечами, дешевыми сентиментальными романами в бумажных обложках и еще какой-то мелочью.

– Давно пора, – проворчал череп. – Ты уже несколько недель ко мне не обращался.

– Время года такое, – объяснил я. – Большая часть связанных с Хеллоуином дел рано или поздно начинают казаться одинаковыми. Нет смысла обращаться к тебе с вопросами, ответы на которые я и так знаю.

– Если ты такой умник, – буркнул Боб, – мог бы и сейчас без меня обойтись.

– Тоже верно, – согласился я и, достав из кармана халата коробок спичек, принялся зажигать свечи. Начал я с тех, что стояли на расположенном посередине помещения металлическом столе. – Ты же у нас дух знаний, а я всего лишь смертный.

– Логично, – протянул Боб. – Ты нормально себя чувствуешь, Гарри?

Я продолжал зажигать свечи – на белых металлических стеллажах и рабочих скамьях, окружавших стол с трех сторон. Полки и стеллажи мои сплошь уставлены пластмассовыми тарелками, плошками, банками из-под кофе, пакетами, коробками, жестянками, пузырьками, флягами и прочими всевозможными емкостями, наполненными самыми разными веществами – от таких обыденных, как хлопковая вата, до таких экзотических, как осьминоговы чернила. Еще я держу на них книжки и всякие тетрадки общим весом в несколько сотен фунтов; некоторые из них стоят аккуратно, а некоторые накиданы кое-как. Я не спускался в лабораторию довольно-таки давно, а уборщиков-фэйри сюда не пускаю, так что на всех предметах лежал тонкий слой пыли.

– А почему ты вдруг спрашиваешь? – удивился я.

– Ну, – осторожно пояснил Боб, – ты делаешь мне комплименты, а это вряд ли хороший признак. Кроме того, свечи ты зажигал спичками.

– И что? – не понял я.

– А то, что обычно ты делаешь это с помощью дурацкого маленького заклинания, что ты разработал, – ответил Боб. – И ты все время роняешь коробок обожженной рукой. У тебя ушло семь спичек на то, чтобы зажечь все эти свечи.

Я насупился и уронил коробок еще раз.

– Восемь, – сказал Боб.

Я сдержал свирепый рык, чиркнул новой спичкой, но сделал это с такой силой, что сломал ее.

– Девять, – прокомментировал Боб.

– Заткнись, – буркнул я.

– Во… это легко, босс, – хмыкнул Боб. – Затыкаюсь я на раз.

Он выждал, пока я зажгу оставшиеся свечи.

– Уж не затем ли ты спустился, чтобы я помог тебе в работе над новым жезлом? – осведомился он.

– Нет, – мотнул головой я. – Боб, у меня же всего одна рука действует. А одной хрен чего вырежешь.

– Можешь зажать его в тисках, – посоветовал череп.

– Я пока не готов, – вздохнул я. Обожженные пальцы пульсировали от боли. – Ну… не готов пока.

– А стоило бы, – заметил Боб. – Чем дальше, тем больше шанс на то, что появится какая-нибудь гадина, и тогда…

Я бросил на череп тяжелый взгляд.

– Ладно-ладно, – сказал Боб. Будь у него руки, он наверняка поднял бы их в знак капитуляции. – Ты хочешь мне сказать, что пока не пользуешься магией, связанной с огнем?

– Звезды и камни, – вздохнул я. – Да, еще я пользуюсь спичками вместо заклинания и слишком занят, чтобы мастерить новый жезл. В этом нет ничего особенного. В моей повседневной практике встречается не так много ситуаций, когда требуется разнести что-нибудь в клочья или спалить к чертовой матери.

– Гарри? – заботливо поинтересовался Боб. – У тебя ноги не промокли? А пирамиды хорошо видно?

Я моргнул:

– А?

– Держи два! – хихикнул Боб. – Ты же по колено в Ниле стоишь.