Цветы для Элджернона Киз Дэниел

Она слезла с подоконника и приступила к осмотру.

— Эй, — сказала она вдруг, — ты любишь танцевать? Знаешь… Она вытянула руки и, напевая какую-то латиноамериканскую мелодию, сделала несколько замысловатых па. — Скажи, что умеешь, и я взовьюсь к потолку!

— Только фокстрот, да и то не очень…

— Я помешана на танцах, но никто из моих знакомых, из тех, что мне нравятся, не умеет. Когда совсем тоска одолевает, я наряжаюсь и хожу в зал «Звездная пыль». Парни там жутковатые, но танцевать мастера.

Она вздохнула и еще раз внимательно огляделась вокруг.

— Знаешь, что мне не нравится в твоей идеальной квартире? Как художнику… Линии, вот что бесит меня! Они все прямые — пол, стены, потолок, углы — как в гробу. Единственный выход — немного выпить. Тогда линии начинают изгибаться и извиваться и мир кажется мне лучше, чем он есть на самом деле. Мне не по себе, когда все вокруг прямое и ровное. Ух! Живи я здесь, мне постоянно пришлось бы ходить под хмельком.

Внезапно она повернулась и посмотрела мне прямо в глаза.

— Одолжи пятерку до двадцатого. Получу алименты — отдам. Мне всегда хватает денег, но на прошлой неделе возникли кое-какие проблемы…

Я не успел ответить. Она взвизгнула и бросилась к стоящему в углу пианино.

— Я слышала, как ты тренькаешь на нем и подумала — вот парень что надо! Уже тогда мне захотелось познакомиться с тобой. Я так давно не играла… Она стала подбирать какую-то мелодию, а я отправился на кухню варить кофе.

— Можешь приходить и упражняться в любое время. — Не знаю, с чего это я стал так вольно обращаться со своим жилищем, но было в Фэй нечто, требующее полного отказа от самого себя. — Я еще не дошел до того, чтобы оставлять открытой входную дверь, но окно не закрывается, и, если меня нет дома, залезай в него. Тебе нужны сахар и сливки?

Не услышав ответа, я зашел в комнату. Фэй куда-то пропала, и когда я направился к окну, то услышал ее голос из комнаты Элджернона:

— Это еще что такое?

Она стояла перед сооруженным мной лабиринтом.

— Современная скульптура! Ящики, гробы и прямые линии!

— Это специальный лабиринт, — объяснил я. — Обучающее устройство для Элджернона.

Но она продолжала возбужденно бегать вокруг него.

— Его надо показать в Музей современного искусства!

— Это не скульптура! — не сдавался я, открывая дверцу клетки и выпуская Элджернона в лабиринт.

— Боже мой! — прошептала она. — Скульптура с одушевленным элементом! Чарли! Это величайшее произведение со времен разбитых автомобилей и приваренных друг к другу консервных банок!

Я открыл было рот, но она заявила, что одушевленный элемент введет это творение в Историю, и только заметив пляшущие в ее глазах огоньки, я понял, что она дразнит меня.

— Это можно классифицировать как самообновляющееся искусство. Своего рода созидательный подвиг. Достань еще одну мышь, и когда у них появятся маленькие, одушевленный элемент начнет воспроизводить сам себя. Твоя работа обретет бессмертие, и все бросятся доставать копии, чтобы было о чем поговорить. Как мы назовем это чудо?

— Ладно… — сказал я. — Сдаюсь!

— Ну нет! — фыркнула она, похлопывая по пластиковому куполу, внутри которого Элджернон уже нашел путь к цели. — «Сдаюсь» — уже приелось. Как насчет «Жизнь — ящик с лабиринтом»?

— Ты рехнулась, — сказал я.

— Ну конечно! — Фэй присела в реверансе. — Я все ждала, когда ты заметишь это.

Выпив полчашки кофе, она испуганно вскрикнула и сказала, что ей пора бежать, потому что вот уже полчаса, как она должна встретиться с кем-то на какой-то выставке.

— Тебе нужны деньги, — напомнил я.

Она взяла мой бумажник, открыла его и вытащила пятидолларовую купюру.

— До следующей недели, когда получу чек. Тысяча благодарностей!

Фэй скомкала бумажку, послала Элджернону воздушный поцелуй и, прежде чем я успел что-либо сказать, выскочила в окно и скрылась из виду.

Она ужасно привлекательна. Полна жизни и воображения. Голос, глаза все располагает к себе. И живет от меня-то всего через окно.

20 июня

Наверно, не стоило торопить встречу с Маттом. А может, и вовсе не стоило ходить к нему. Не знаю… Все получается не так, как хотелось бы. Я знал, что Матт открыл парикмахерскую где-то в Бронксе, и найти его не составило труда. Я помнил, что он работал продавцом в нью-йоркской кампании по торговле парикмахерскими принадлежностями. Это вывело меня на метро «Барбер Шоп», в чьих книгах значилось заведение на Уэнтворт-стрит, именуемое «Салон Гордона». Матт часто говорил о собственном деле. Как он ненавидел работу продавца! Какие битвы разгорались вокруг этого! Роза кричала, что продавец — все же уважаемая профессия и она не потерпит мужа-парикмахера. А Маргарет Финней, как будет она фыркать, выговаривая «жена парикмахера»! А Лу Мейнер, как она задерет нос!

Все эти годы, с ненавистью встречая каждый новый день, Матт мечтал о том времени, когда будет сам себе хозяином. Экономя деньги, он стриг меня сам. Уйдя от Розы, он бросил прежнюю работу, и я восхищаюсь им за это.

Мысль о предстоящей встрече с отцом взволновала меня. Воспоминания о нем согревали. Матт принимал меня таким, каким я был.

Споры… До Нормы: оставь его в покое и не заставляй равняться с другими ребятами! После Нормы: он имеет право на собственную жизнь, даже если не похож на остальных!

Он всегда защищал меня. Интересно, какое у него будет лицо, когда… С ним, с ним я смогу поделиться всем!

Уэнтворт-стрит в Бронксе явно переживала не лучшие времена. На большинстве контор и магазинов висела табличка «Сдается», остальные были просто закрыты. Но почти в самой середине улицы светилась вывеска парикмахерской.

Внутри было пусто, если не считать самого мастера, расположившегося с кучей журналов в ближайшем к окну кресле. Он посмотрел на меня, и я узнал Матта — крепкого и краснощекого, сильно постаревшего, с лысиной, обрамленной венчиком седых волос… Но все равно, это был Матт и никто иной. Заметив, что я не ухожу, он отбросил в сторону журнал.

— Ваша очередь, мистер!

Я помедлил, и он не понял меня.

— В этот час заведение обычно закрыто, мистер, вы правы. Просто не явился один постоянный клиент. Я было уже хотел совсем закрываться, вам повезло, что я на минутку присел отдохнуть. Лучшие прически в Бронксе!

Я позволил втащить себя внутрь, и он заметался, вытаскивая из ящиков ножницы, расчески, свежую простыню.

— Вы заметили, что все стерилизовано? Этого нельзя сказать об остальных парикмахерских по соседству… Постричь и побрить?

Я поудобнее устроился в кресле. Удивительно, я сразу узнал его, а он меня — нет. Пришлось напомнить себе, что мы не виделись почти пятнадцать лет, а в последние месяцы я изменился еще больше. Он накрыл меня полосатой простыней, внимательно посмотрел на меня в зеркало и нахмурился, как будто что-то вспоминая.

— Полная обработка, — сказал я, кивая на одобренный профсоюзом прейскурант, — шампунь, стрижка, бритье, загар…

Он поднял брови.

— Сегодня у меня встреча с человеком, которого я давно не видел, заверил я его, — и мне хочется быть в лучшем виде.

…Он снова стриг меня — пугающее ощущение. Потом он начал править бритву на ремне, и глухой свист стали по коже заставил меня вжаться в кресло. Под мягким нажимом его руки я откинул голову и почувствовал как лезвие скребет горло. Я закрыл глаза в ожидании… как будто снова очутился на операционном столе.

Мышцы на шее напряглись, безо всякого предупреждения дернулись, и лезвие порезало меня как раз над адамовым яблоком.

— Ой! — воскликнул он. — Боже мой! Успокойтесь, прошу вас, мне так жаль, но вы не предупредили…

Он быстро смочил полотенце в раковине. Я увидел в зеркале ярко-красный пузырь и тонкую струйку крови, ползущую от него вниз. Рассыпаясь в извинениях, Матт занялся раной, торопясь перехватить струйку, пока она не добралась до простыни.

Наблюдая за его ловкими и быстрыми движениями, я почувствовал себя виноватым. Мне захотелось сказать ему, кто я, и чтобы он положил мне руку на плечо и мы поговорили о добрых старых временах. Но я ничего не сказал, а он промокнул кровь и присыпал порез квасцами… Потом он молча добрил меня, включил кварцевую лампу и положил мне на глаза смоченные лосьоном кусочки ваты. И в ярко-красной тьме я увидел, что случилось в тот вечер, когда он увел меня из дома в последний раз…

Чарли спит, но просыпается от воплей матери. Обычно ссоры не мешают ему спать — они стали частью повседневной жизни. Но сегодня в этой истерике что-то особенно страшит. Он прислушивается…

— Я больше не могу! Он должен уйти! Подумай о дочери! Она каждый день приходит из школы в слезах, потому что ее дразнят! Мы не вправе лишать ее нормальной жизни!

— Чего ты хочешь? Выгнать Чарли на улицу?

— Убрать его отсюда. Отослать в Уоррен.

— Давай поговорим об этом утром.

— Нет! Ты ничего не делаешь, только говоришь, говоришь… Сегодня! Сейчас!

— Не глупи, Роза. Уже поздно… Твои вопли слышит вся улица!

— Плевать! Чтоб сегодня же его тут не было! Я больше не могу смотреть на него!

— Опомнись, Роза! Что ты говоришь!

— Слушай меня последний раз, убери его отсюда!

— Положи нож!!!

— Я не хочу портить Норме жизнь!

— Ты сошла с ума! Положи нож!

— Ему лучше умереть… Он никогда не станет человеком… Ему лучше…

— Ради бога, возьми себя в руки!!!

— Уведи его. Сейчас.

— Черт с тобой. Я отведу его к Герману, а завтра узнаю, как определить его в Уоррен.

Тишина. Потом голос Матта:

— Я знаю, чего тебе все это стоит, Роза, и не виню тебя. Но держи себя в руках. Я уведу его к Герману. Ты довольна?

— Именно об этом я и прошу. Твоя дочь имеет право на жизнь.

Матт заходит в комнату Чарли и одевает сына. Мальчик не понимает, что происходит, но ему страшно. Когда они проходят мимо Розы, та отворачивается. Она хочет убедить себя в том, что он уже ушел из ее жизни, перестал существовать. Чарли видит на столе длинный нож, которым она режет мясо, и смутно чувствует, что мама хотела сделать с ним что-то плохое. Она хотела что-то забрать от него и отдать Норме. Когда он оглядывается, Роза берет тряпку и начинает мыть раковину…

В конце концов со стрижкой, бритьем, кварцевой лампой и прочим было покончено, и я вяло сидел в кресле, чувствуя себя легким, скользким и чистым. Матт ловко сдернул с меня простыню и поднял второе зеркало, чтобы я смог рассмотреть свой затылок. Я увидел себя в заднем зеркале, глядящим в переднее, и на какое-то время оно оказалось под таким углом, что создало иллюзию глубины — бесконечного коридора меня самого, смотрящего на самого себя… на себя… на себя…

Который? Кто из них — я?

А что, если не говорить ему? Что хорошего принесет ему эта новость? Просто уйти, не сказав ни слова. Но ведь мне хотелось, чтобы он знал, что я жив, что я — кто-то, чтобы завтра он мог хвастать перед клиентами родством со мной. Это сделало бы мое существование реальным. Если он признает во мне сына, значит, я — личность.

— Вы прекрасно постригли меня, так может, теперь вспомните, кто я такой? — сказал я, вставая с кресла и стараясь поймать в его взгляде хотя бы намек…

Матт нахмурился:

— Как прикажете вас понимать? Это шутка?

Я уверил его, что это не розыгрыш, и если он посмотрит повнимательнее, то наверняка узнает меня. Он пожал плечами и принялся убирать со столика ножницы и расчески.

— У меня нет времени разгадывать головоломки, пора закрываться. С вас три пятьдесят.

Неужели он забыл меня? Неужели мечты останутся пустой фантазией? Он протянул руку за деньгами, а я не мог заставить себя сдвинуться с места.

Он должен вспомнить, должен узнать.

Но нет, конечно же нет… И когда я почувствовал горечь во рту и пот на ладонях, то понял, что через минуту мне станет плохо. В мои расчеты не входило, чтобы это случилось на его глазах.

— Эй, мистер, что с вами?

— Все в порядке… Подождите… — я наткнулся на хромированное кресло и, хватая ртом воздух, согнулся пополам. Господи, только не сейчас… Господи, не дай опозориться перед ним…

— Воды… пожалуйста… — нет, не пить, а только чтобы он отвернулся от меня…

Когда Матт принес стакан воды, мне уже стало лучше.

— Вот, выпейте, отдохните минуточку. Все будет хорошо.

Пока я пил, он не сводил с меня глаз, и я буквально чувствовал, как полузабытые воспоминания ворочаются у него в голове.

— Мы и в самом деле уже встречались?

— Нет… спасибо, я пойду.

Как сказать ему? Что сказать?

Эй, посмотри-ка на меня, это же я, Чарли, которого ты списал из своих бухгалтерских книг. Не то чтобы я виню тебя за это, но вот он я, меня сделали лучше, чем раньше. Проверь сам. Поспрашивай. Я говорю на двадцати живых и мертвых языках, я — гениальный математик, я сочиняю фортепианный концерт, который навеки оставит мое имя в памяти человечества.

Как сказать ему?

До чего же глупо выгляжу я, наверно, со стороны, сидя в занюханной парикмахерской и надеясь, что отец погладит меня по голове и скажет: «Хороший мальчик»… Как сияли его глаза, когда я научился завязывать шнурки и застегивать рубашку… За этим я сюда и пришел, но понял, что не получу ничего.

— Позвать доктора?

Нет, я не его сын. То был Чарли. Разум и знания сделали меня другим, и Матт обидится, как и те, в пекарне, ведь я перегнал его.

— Все прошло. Извините, что причинил вам столько неприятностей. Наверно, съел что-то… Вам пора закрываться.

Я направился к двери, но в спину мне вонзился резкий голос:

— Минуточку!

Я обернулся, он с подозрением смотрел на меня.

— Вы кое-что забыли.

— Не понимаю…

Рука его была вытянута вперед, большой палец терся об указательный.

— Три пятьдесят.

Я извинился, но он явно не поверил, что я просто-напросто забыл заплатить. Я дал ему пятерку, отказался от сдачи и не оглядываясь вышел на улицу.

21 июня

Я добавил временные ловушки ко все усложняющемуся лабиринту, но Элджернон прекрасно справляется и с ними. Оказывается, совсем не надо заманивать его едой, успешно решенная проблема сама по себе становится ему наградой.

Поведение его (Барт упоминал об этом на симпозиуме) стало непредсказуемым. Иногда он начинает злиться и бросаться на стенки лабиринта, а иногда сворачивается клубком и отказывается работать. Раздражение? Или что-то глубже?

5.30. Эта чокнутая Фэй сегодня утром влезла в окно и принесла с собой белую мышь женского пола, чтобы, как она выразилась, скрасить Элджернону одинокие летние ночи. Она отмела в сторону все мои возражения и решительно заявила, что Элджернону это ничего кроме пользы не принесет. Прежде всего я удостоверился, что Минни обладает крепким здоровьем и твердыми моральными принципами, и только тогда согласился окончательно. Мне было очень интересно посмотреть, что произойдет, когда Элджернон познакомится с ней, но как только мы запустили ее в клетку, Фэй схватила меня за руку и вытащила из комнаты.

— Где твое чувство приличия?! — с негодованием спросила она, включила радио и с угрожающим видом приблизилась ко мне. — Сейчас я буду учить тебя танцевать.

Ну разве можно на нее сердиться?

Как бы то ни было, я счастлив, что Элджернон больше не одинок.

23 июня

Поздно ночью — смех на площадке и стук в мою дверь. Фэй и какой-то мужчина.

— Привет, Чарли, — захихикала при виде меня Фэй. — Лерой, это Чарли, мой сосед. Прекрасный художник. Он делает скульптуры с одушевленным элементом.

Не дав Фэй врезаться в стену, Лерой поймал ее, потом с беспокойством посмотрел на меня и что-то пробормотал в знак приветствия.

— Встретила Лероя в «Звездной пыли», — объяснила Фэй. — Он здорово танцует. — Она направилась в свою квартиру, но остановилась на полпути и снова хихикнула. — А почему бы нам не пригласить Чарли выпить?

Лерою такая идея пришлась не по душе, но я ухитрился извиниться и закрыть дверь. Потом до меня донесся их смех. Я попробовал отвлечься чтением, но перед глазами все время стояла картина: большая белая кровать, прохладные белые простыни и они, в объятиях друг друга.

Мне захотелось позвонить Алисе, но я сдержался. Зачем мучить себя? Я не мог вспомнить даже ее лица. Фэй, одетую или раздетую, с пронзительными голубыми глазами и короной светлых волос, я мог представить себе в любую секунду. Алиса же окуталась в моем воображении каким-то туманом.

Примерно через час я услышал из квартиры Фэй громкие голоса, потом ее вопль и звуки, как будто швыряли что-то тяжелое. С намерением узнать, не нуждается ли она в помощи, я начал выбираться из постели, но в этот момент хлопнула дверь и до меня донеслась ругань сбегающего по лестнице Лероя. Прошло еще несколько минут, и в мое окно постучали. Я открыл. Фэй в черном шелковом кимоно скользнула внутрь и уселась на подоконнике.

— Привет, — прошептала она. — У тебя сигареты не найдется?

Сигареты у меня были. Спрыгнув с подоконника, Фэй устроилась на софе и вздохнула.

— Обычно я в состоянии позаботиться о себе, но существует тип людей, которых можно образумить только так.

— Конечно, — сказал я. — Ты привела его к себе, чтобы образумить.

Она поняла намек.

— Не одобряешь?

— А кто я такой, чтобы одобрять или не одобрять? Если ты подцепила в танцевальном зале парня, то должна ожидать соответствующего развития событий. Он считает, что имеет на это право.

Она отрицательно покачала головой.

— Я хожу туда танцевать и не понимаю, почему, если я позволила кому-то проводить себя, должна лезть с ним в постель. Думаешь, я была с ним в постели? — Помолчав и не дождавшись ответа на свой вопрос, она добавила: — Если бы на его месте был ты, я бы не отказалась.

— Как прикажешь тебя понимать?

— Так и понимай. Попроси меня, и я не откажусь.

Спокойнее, Чарли, спокойнее…

— Тысяча благодарностей. Постараюсь не забыть. Сварить тебе кофе?

— Никак не возьму в толк, что ты за человек. Я либо нравлюсь мужчине, либо нет, и это сразу видно. А ты, кажется, боишься меня… Ты случайно не гомосексуалист?

— Этого только не хватало!

— Я хотела только сказать, что не надо скрывать от меня таких вещей. Тогда мы просто останемся хорошими друзьями.

— Нет-нет. Когда ты заявилась ко мне с этим парнем, мне захотелось оказаться на его месте.

Она обняла меня, явно ожидая ответных действий. Я знал, что от меня требовалось. А почему бы и нет? Может быть, на этот раз все обойдется? Главное, инициатива исходит от нее. И еще — похожей на нее женщины я не встречал, и не исключено, что на данном уровне эмоционального развития она как раз то, что мне нужно.

Я тоже обнял ее.

— Вот это другое дело, — проворковала она, — а то мне уже показалось, что тебе все равно.

Я поцеловал ее в шею и прошептал:

— Нет, мне не все равно.

И в этот момент я увидел нас глазами третьего, стоящего у двери человека. Я увидел обнявшихся мужчину и женщину, и это не произвело на меня ровным счетом никакого впечатления. Паники не было, это верно. Но не было и волнения, желания.

— Здесь останемся или ко мне пойдем?

— Подожди минутку.

— В чем дело?

— Может, лучше не надо? Мне сегодня что-то не по себе.

— Если хочешь, чтобы я что-нибудь сделала… Скажи…

— Нет, — твердо ответил я. — Просто сегодня я плохо себя чувствую.

Присутствие Фэй тяготило меня, но слова прощания застряли в горле.

Она долго смотрела на меня, а потом сказала:

— Послушай, ты не будешь против, если я здесь переночую?

— Зачем?

Она пожала плечами:

— Ты мне нравишься. Не знаю. Лерой может вернуться. Миллион причин. Но если не хочешь…

Она снова застала меня врасплох, и я сдался.

— У тебя есть джин? — спросила Фэй.

— Нет, я же почти не пью.

— У меня есть. Подожди, сейчас принесу.

Я не успел отказаться. В мгновение ока она выскочила в окно и тут же вернулась с полной на две трети бутылкой и лимоном. Взяв на кухне два стакана, Фэй плеснула в них джина и сказала:

— Держи. Хуже не будет. Искривим линии. Тебе плохо именно от этого — все кругом прямое, ровное, и ты сидишь, как в ящике… как Элджернон в той скульптуре.

Сначала я не собирался пить, но мне было так тоскливо, что я решил махнуть на все рукой. Да, хуже не будет, может, даже глоток джина притупит чувство, будто я смотрю на себя глазами человека, не понимающего элементарных вещей.

Она заставила-таки меня напиться.

Помню первый стакан, помню, как влез в постель и Фэй с бутылкой в руке скользнула рядом. Потом все пропало — до полудня следующего дня, когда я проснулся с ужасным похмельем. На скомканной подушке лицом к стене все еще спала Фэй. На столике, рядом с забитой окурками пепельницей, стояла пустая бутылка, но последнее, что я запомнил перед тем, как опустился занавес, это, как я смотрю сам на себя, выпивающего второй стакан.

Фэй потянулась и повернулась — голая. Я сделал попытку отодвинуться, упал с кровати, схватил одеяло и обернулся им.

— Привет. — Она зевнула. — Знаешь, чего мне хочется?

— Чего?

— Написать тебя обнаженным. Как Давид Микеланджело. Ты прекрасен. Самочувствие?

— Нормально, только голова трещит. Я… перебрал вчера?

Она рассмеялась и приподнялась, опершись на локоть.

— Да-а, ты здорово набрался. И, парень, каким же ты стал жутким, нет, я не про гомосексуализм, каким-то совсем чудным.

— Ради всего святого, что я натворил?

— Совсем не то, что мне хотелось. Никакого секса. Но ты был феноменален. Целое представление! Просто жуть берет! На сцене тебе цены б не было. Ты стал глупым и сконфуженным. Знаешь, как будто взрослый начинает изображать ребенка. Ты рассказал, как хотел пойти в школу и научиться читать и писать, чтобы стать умным, как остальные, и еще много чего. Ты стал совсем другим… и все твердил, что не будешь играть со мной, потому что тогда мама отберет орешки и посадит тебя в клетку.

— Орешки?

— Точно! — Фэй еще немного посмеялась и почесала в затылке. — Ты говорил, что не отдашь мне орешки. Жуть в полосочку! Но как ты говорил! Как те идиоты, что стоят на углах и доводят себя до белого каления, всего лишь глядя на женщину. Совсем другой… Сначала мне казалось, что ты просто дурачишься, а теперь думаю, не слишком ли ты впечатлителен или что-нибудь в этом роде… Это все оттого, что у тебя так чисто и ты вечно обо всем беспокоишься.

Я не очень огорчился, хотя этого можно было ожидать. Алкоголь каким-то образом сломал барьеры, прятавшие прежнего Чарли Гордона в глубинах моего подсознания. Как я и подозревал, он ушел не навсегда. Ничто в нас не исчезает без следа. Операция прикрыла Чарли тонким слоем культуры и образования, но он остался. Он смотрит и ждет.

Чего он ждет?

Фэй ухватилась за одеяло, в которое я завернулся, и втащила меня в постель. Я не успел остановить ее — она обняла меня и поцеловала.

— Чарли, мне было так страшно, я думала, ты рехнулся. Я слышала про импотентов, как они вдруг слетают с катушек и превращаются в маньяков.

— Как же ты решилась остаться?

— Ты стал маленьким перепуганным ребенком. Я была уверена, что самой мне ничего не угрожает, но ты мог покалечить себя! Так что я решила побыть здесь. Правда, на всякий случай…

Из промежутка между кроватью и стеной она вытащила тяжеленную книгу.

— Так и не воспользовалась ею?

Она покачала головой.

— Наверно, ты очень любил орешки, когда был маленьким.

Она встала и начала одеваться, а я лежал и смотрел на нее. В движениях Фэй начисто отсутствовала стеснительность. Мне хотелось протянуть руку и дотронуться до нее, но я понимал, что все тщетно. Чарли со мной. Он бдит.

А Чарли всегда боялся, что у него отберут орешки.

24 июня

Сегодня со мной случился приступ антиинтеллектуализма. Я не осмелился напиться — ночь с Фэй предупредила меня об опасности. Вместо этого я отправился на Таймс-сквер и устроил обход кинотеатров, выбирая те, в которых шли вестерны и фильмы ужасов. Как раньше. В середине фильма меня захлестывало чувство вины, я вставал и шел в другой кинотеатр. Я искал в мерцающем выдуманном мире экрана то, что ушло от меня вместе с прежней жизнью.

В какой-то момент меня озарило, и я догадался, что не фильмы нужны мне, а люди. Мне просто захотелось побыть в заполненной человеческими телами темноте.

В темноте стенки между людьми тонки, и если прислушаться, можно услышать. Не просто быть в толпе — я никогда не испытывал такого чувства в набитом лифте или вагоне подземки… Жаркими летними вечерами, когда люди выходят погулять или посидеть в театре, слышишь какое-то своеобразное шуршание… и когда случайно прикасаешься к кому-нибудь, чувствуешь связь между кроной, стволом и глубокими корнями. В такие моменты у меня появляется ненасытное желание стать частью этого мира, оно гонит меня в темные углы и аллеи, на поиски.

Устав от ходьбы, я обычно возвращаюсь к себе и ложусь спать, но сегодня зашел в ресторан. Там появился новый мойщик посуды, парень лет шестнадцати. Что-то в нем показалось знакомым — движения, взгляд… И вот, убирая столик рядом с моим, он уронил с подноса тарелки.

Тарелки с грохотом рухнули на пол, и белые фарфоровые осколки разлетелись во все стороны. Потрясенный и испуганный, он стоял, держа в руках пустой поднос. Свист и вопли посетителей (крики «Так вот куда летят прибыли» или «да он тут совсем недавно!», неизбежно сопутствующие битью посуды в ресторанах) окончательно сконфузили его.

Владелец ресторана вышел посмотреть, что за шум, и парень поднял руки, словно защищаясь от удара.

— Ну ты, дубина, — заорал хозяин, — чего стоишь? Возьми веник и подмети! Веник… веник, кретин! Он на кухне. Подмети все осколки.

Парень тут же понял, что наказания не последует, страх исчез с его лица, а когда он вернулся с веником, то уже улыбался и что-то напевал. Но самые скандальные посетители не унимались, желая выжать из этого случая побольше удовольствия. За его счет.

— Эй, сынок, вон там чудесный кусочек…

— Проделай-ка это еще разок…

— Он совсем не глуп. Разбить тарелки куда проще, чем мыть их!

Его пустые глаза обежали веселящуюся толпу, улыбки начали отражаться и на его лице, и наконец он тоже засмеялся шутке, соли которой не понимал.