Добровольный узник. История человека, отправившегося в Аушвиц Фэруэдер Джек
План, предложенный ячейкой Биркенау, мягко говоря, был примитивен. Люди Карча нападут на охранников, а в это время русские побегут к воротам. В начавшейся суматохе Штайнберг и его зондеркоманда смогут ускользнуть и скроются в лесу. Многие погибнут, но, по крайней мере, они будут сами выбирать свою судьбу.
Вечером Штайнберг и другие члены его отряда отправились на ночную смену раньше обычного. С реки наполз туман. Русские весь день потратили на подготовку оружия — дубинок и других средств из подручных материалов. Карч и его люди напряженно ждали[609].
Около полуночи они услышали, что на подъездных путях в полутора километрах от лагеря остановился поезд. Затем раздался рев грузовиков. Сквозь щели в деревянных стенах барака заключенные видели, как небольшую группу евреев загнали в газовую камеру. Все замерли в ожидании. За окнами занимался рассвет. Тогда люди поняли, что опасность миновала. Утром советским заключенным вернули одежду, их выпустили из бараков и отправили на работу{13}. Неизвестно, намеревались ли эсэсовцы отравить их или просто сыграли с ними какую-то злую шутку[610].
Витольд не пишет, что он чувствовал, когда узнал о готовившейся попытке восстания. Однако несколько недель спустя его вера в то, что осужденные имеют право защищать себя, вновь пошатнулась. На перекличке 28 октября зачитали имена 280 заключенных. На глазах всего лагеря они выстроились в шеренги. Витольд решил, что, если они начнут бунт, он поддержит мятежников. Вместо этого люди запели гимн Польши и зашагали с плаца[611].
В тот вечер Витольд и другие узники ощущали запах крови. Этот кровавый след оставляли тела, которые свозили в крематорий. Биркенау светился в отдалении, как тлеющий уголек. Уверенность Витольда в успехе восстания таяла. Он провел в лагере уже два года и только за последний год потерял почти сто человек, многие из которых — например, Стащек — были его ближайшими соратниками: жизни его людей отнимали казни, инъекции фенола и болезни. Он не был готов начинать восстание и проливать кровь людей, но нельзя было и не замечать того, что зверства нацистов росли ужасающими темпами. Планы их были очевидны: они намерены уничтожить каждого еврея, который попадет к ним в руки. Моральный дух подпольщиков упал, возникали мелкие ссоры и противоречия. Витольд не знал, как долго сможет удерживать подполье от раскола.
Глава 15. Декларация
Лондон, август 1942 года
Летом и осенью 1942 года Черчилль получал жуткие сообщения о еврейских облавах по всей Европе. На юге Франции правительство маршала Петена помогало немцам очищать лагеря для интернированных от евреев. Лондонская газета «Таймс» сообщала с французско-испанской границы, что из Лиона выехал поезд с четырьмя тысячами еврейских детей без сопровождения взрослых. Детей везли в Германию, но куда конкретно — неизвестно. Черчилль выступил перед палатой общин и произнес эмоциональную речь, в которой обвинил нацистов в депортации еврейских семей — «самом жестоком, самом грязном и самом бессмысленном из всех их преступлений». Черчилль не знал, что большинство этих людей — мужчин, женщин и детей — отправляли в Аушвиц. Вероятно, его вполне удовлетворяло объяснение немцев, что европейских евреев помещают в трудовые лагеря на востоке[612].
Великобритания и США всё еще не осознавали того, что Аушвиц стал эпицентром холокоста. Британские и американские чиновники по-прежнему считали факты преследования евреев единичными случаями, остановить которые способна только военная победа над Германией. Высокопоставленные чиновники обеих стран преуменьшали масштабы геноцида евреев и не выражали заинтересованности в расследовании зверств нацистов. В конце августа в Лондоне и в Вашингтоне получили сообщение немецкого промышленника Эдуарда Шульте о том, что Гитлер планирует уничтожить европейских евреев. Официальные лица союзников отреагировали с недоверием. «У нас нет подтверждений этим сведениям из других источников», — отметил британский дипломат. «Дикие слухи, основанные на еврейских страхах», — заключил американский чиновник. Государственный департамент США попытался предотвратить передачу телеграммы с информацией Шульте ее конечному получателю — влиятельному американскому раввину Стивену Вайзу. Однако телеграмма все же была отправлена. И даже после этого власти США убедили Вайза и других еврейских лидеров хранить молчание, пока достоверность информации Шульте не будет окончательно установлена[613].
Государственный департамент США решил провести собственное небольшое расследование и в сентябре 1942 года направил в Рим своего представителя, который должен был получить в Ватикане подтверждение информации Шульте. Можно с уверенностью заявить, что летом 1942 года папа Пий XII уже знал о массовых убийствах евреев и о судьбе депортированных людей от своих епископальных отделений в Польше и папского нунция в Берне. Несмотря на это, он отказался от комментариев, дабы не навлекать гнев Гитлера на церковь[614].
Судя по всему, далее американцы обратились к полякам. В середине октября польское правительство в изгнании направило в Варшаву срочный запрос с требованием предоставить последние данные о массовых убийствах евреев. Именно в этот момент лидеру подполья Ровецкому стоило бы раскрыть все, что ему было известно об Аушвице. Присланный Витольдом курьер Станислав Ястер доставил отчет об отравлении евреев в газовых камерах Биркенау в середине августа, донесение Стащека о гибели 35 000 евреев также было получено и подготовлено к отправке. И все же Ровецкий молчал об убийствах в Аушвице. Он упомянул о лагере в сообщении Сикорскому от 3 октября, но представил Аушвиц и другие концентрационные лагеря как места, где «осуществляется политика уничтожения поляков»[615].
Непонятно, почему Ровецкий не подчеркнул тот факт, что нацисты превратили Аушвиц в лагерь смерти для евреев. Безусловно, руководитель варшавского подполья был глубоко разочарован отсутствием реакции на его усилия по привлечению внимания к преступлениям нацистов. «Весь мир молчит, в то время как [мы] оказались свидетелями молниеносных массовых убийств миллионов человек», — отмечал он в письме, отправленном в Лондон в сентябре. Возможно, Ровецкий решил, что, поскольку Запад явно не интересуют проблемы евреев, ему стоит сделать упор на бедственном положении этнических поляков, которые могут стать следующей мишенью нацистов. Не исключено и то, что Ровецкий не хотел злить ультранационалистов, которые считали Аушвиц символом польских (другими словами, христианских) страданий[616].
Расследование американцев затянулось, а между тем 20 ноября появились неопровержимые доказательства того, что нацисты используют Аушвиц как лагерь смерти — причем это заслуга отнюдь не британских, американских или польских спецслужб, которые собирали доклады Витольда, а небольшой сионистской организации под названием Еврейское агентство. Ее офис в Иерусалиме получил показания 114 палестинских подданных, 69 из которых были евреями. Нацисты выпустили этих людей в рамках соглашения об обмене заключенными. В числе свидетелей была женщина из польского города Сосновца. Она сообщила о существовании в Аушвице трех крематориев, где сжигают тела отравленных газом евреев. Ее показания попали к корреспонденту газеты «Нью-Йорк таймс» в Лондоне, и он написал небольшую статью, которая была опубликована 25 ноября на странице номер 10 под заголовком «Подробности, дошедшие до Палестины». Правда, об Аушвице упоминалось всего лишь в одном предложении: «Представленная здесь информация о методах, с помощью которых немцы в Польше уничтожают евреев, включает сведения о целых составах, заполненных взрослыми и детьми, идущих в большие крематории в Освенциме [sic], недалеко от Кракова»[617].
Это было первое упоминание об Аушвице как о лагере смерти в западных СМИ. Тем не менее никакой реакции не последовало. В тот же день в Вашингтоне проходила пресс-конференция раввина Вайза, и все внимание было приковано только к этому мероприятию. Государственный департамент США закончил свое расследование и разрешил Вайзу обнародовать информацию Шульте о планах Гитлера по уничтожению евреев. Вайз сообщил, что погибли уже два миллиона человек[618].
Заявление Вайза не осталось незамеченным. Восьмого декабря Вайз и еще трое раввинов были приглашены в Овальный кабинет. Президент Рузвельт сидел за огромным заваленным бумагами столом и курил. Он был настроен весьма дружелюбно и согласился выслушать раввинов. Вайз зачитал подготовленный доклад и вручил президенту подробный отчет о массовых убийствах, где вскользь упоминался и Аушвиц. Впрочем, такие подробности Рузвельта не заинтересовали[619].
«Правительству США прекрасно известно большинство тех фактов, которые вы только что довели до нашего сведения», — сказал президент собравшимся в Овальном кабинете. Он объяснил, что делать официальное заявление еще слишком рано, и принялся размышлять вслух, насколько эффективным оно может быть. Рузвельт умолчал о том, что опасается всплеска антисемитских настроений, который могут спровоцировать истории о страданиях евреев. Среди высокопоставленных сотрудников администрации президента были евреи, и нацисты уже неоднократно заявляли, что Рузвельт заодно с евреями. Менее чем через полчаса еврейской делегации вежливо указали на дверь[620].
* * *
Нацисты продолжали убивать людей, масштаб их зверств увеличивался, и Сикорский должен был в очередной раз попытаться заставить США и Великобританию действовать. Воспользовавшись интересом общественности к информации Шульте, он обратился к союзникам с просьбой сделать совместное официальное заявление и осудить преступления нацистов. Второго декабря министр иностранных дел Польши Эдвард Рачинский встретился со своим британским коллегой Антони Иденом. Поляки предлагали созвать конференцию по вопросу проводимого нацистами геноцида[621].
Поначалу Иден был настроен скептически. Один из его заместителей писал, что поляки «всегда рады возможности, во-первых, устроить сенсацию за счет союзников и, во-вторых, показать, что они не антисемиты». Однако давление со стороны еврейских организаций, трудные дискуссии в парламенте и сообщения о преступлениях нацистов, регулярно поступавшие от польского правительства и из других источников, заставили мистера Идена переосмыслить свое вдение ситуации. Правительство Великобритании попадет в «крайне неловкое положение», если информация о зверствах нацистов окажется правдивой, а британские власти никак не вмешались, заметил один чиновник. Иден надеялся, что, сделав такое заявление, он закроет этот вопрос и не будет к нему возвращаться, пока война не закончится[622].
Министр иностранных дел Великобритании Антони Иден беседует с госсекретарем США Корделлом Халлом.
Предоставлено Государственным департаментом США
Пятнадцатого декабря в так называемой «норе» — тайной комнате для совещаний под Уайтхоллом — Иден представил кабинету министров проект декларации. Ранее Черчилль ознакомился с коротким докладом о массовых убийствах, который был подготовлен польским правительством. В тексте упоминались некоторые лагеря смерти (например, Белжец), но об Аушвице не было ни слова. Черчилль поинтересовался у Идена, правдивы ли сообщения о «массовых расправах над евреями с помощью электричества»[623].
Иден ответил: «Евреев вывозят из Норвегии и отправляют в Польшу, очевидно, для каких-то таких целей». Однако Иден не смог «подтвердить метод» убийства или конечный пункт назначения. За неделю до этого разговора в Аушвиц привезли норвежских евреев: 529 человек, 346 из которых были отравлены газом сразу после прибытия[624].
* * *
Семнадцатого декабря Иден открыто заявил перед палатой общин, что Германия начала «отвратительную политику хладнокровного истребления» людей. Он рассказал, что евреев со всей Европы свозят в Польшу, которую нацисты сделали «главным местом бойни», и что «ни о ком из увезенных людей ничего не известно». Член парламента Джеймс Ротшильд, еврей, выразил уверенность, что слова Идена придадут «слабую надежду и смелость» тем, кто находится в плену у немцев. Затем вся палата общин встала, чтобы минутой молчания почтить память погибших[625].
После выхода декларации Идена общество наконец признало факт массовых убийств евреев. Газета «Нью-Йорк таймс» опубликовала на первой полосе статью под заголовком «Союзники осуждают войну нацистов против евреев» и напечатала полный текст декларации. Эдвард Марроу из «Си-би-эс ньюс» заявил: «Формулировка „концентрационный лагерь“ устарела… Теперь можно говорить только о „лагере массового уничтожения“». Европейская служба новостей Би-би-си в течение недели по несколько раз в день зачитывала текст декларации Идена. Дикторам было поручено вставлять «хотя бы одну фразу, которая будет звучать ободряюще для евреев». Йозеф Геббельс, министр пропаганды нацистской Германии, делал все возможное, чтобы глушить сигналы Би-би-си, но безуспешно. В своем дневнике он жаловался на «поток рыданий», доносившийся из британского парламента[626].
Британское правительство оказалось не готово к столь сильному общественному резонансу, последовавшему за освещением преступлений нацистов. Министерство иностранных дел было завалено просьбами помочь евреям бежать в страны, соблюдавшие нейтралитет, и спасти тех, кто уже находился в лагерях беженцев в других государствах, например в Швейцарии. Член парламента Элеонора Рэтбоун призывала надавить на союзников Германии, таких как Венгрия и Румыния, и заставить их прекратить сотрудничество с нацистами или разрешить местным евреям выехать в страны антигитлеровской коалиции. («Ужасная перспектива», — отметил один британский чиновник, имея в виду эту инициативу, после того, как Румыния в декабре 1942 года предложила освободить семьдесят тысяч евреев.) У британского министерства иностранных дел не было никакого желания заниматься проблемами тысяч еврейских беженцев, особенно если все они хлынут в Палестину, подконтрольную Великобритании[627].
Поляки снова начали требовать от британского правительства организовать ответную бомбардировку немецких объектов, особенно после известия об операции СС против этнических поляков в Замощце в восточной части Польши. Ровецкий сообщил, что физически крепких поляков немцы отправляют в трудовые лагеря, а всех остальных — в Аушвиц. Он опасался, что нацисты будут применять «еврейский метод» и в отношении поляков. И действительно, нацистское руководство намеревалось существенно сократить число поляков на своих территориях — приблизительно на 85 процентов, — но тотальное истребление, судя по всему, не планировалось. Один немецкий чиновник заметил: «Такое решение… бросило бы тень на немецкий народ, и весь мир осудил бы нас»[628].
Черчилль попросил главу британских ВВС Чарльза Портала оценить, насколько реально разбомбить цели, расположенные на территории Польши. С того момента, как Портал исключил возможность бомбардировки Аушвица, прошло два года, и потенциал Королевских ВВС значительно вырос. Теперь у них на вооружении находились бомбардировщики «ланкастер» с дальностью полета 4000 километров и боевой нагрузкой более трех тонн боеприпасов. Весной 1942 года «ланкастеры» уже бомбили немецкие верфи для подводных лодок в Данциге. Казалось, что нанесение удара по железнодорожным линиям, которые вели в Аушвиц, и по газовым камерам, где в течение следующих двух лет будет убито еще восемьсот тысяч евреев, — задача выполнимая. Однако именно тогда во всей своей трагической полноте раскрылась неспособность британцев осознать роль Аушвица. Идея бомбардировки лагеря в конце 1942 года даже не обсуждалась, ибо никто из британских политиков и военных не понимал, что Аушвиц из знаковой цели, не имевшей особой важности с военной точки зрения, превратился в эпицентр крупнейшего в истории человечества геноцида, в рамках которого людей уничтожали в беспрецедентнх масштабах и самыми жесточайшими методами[629].
В адресованной Черчиллю записке от 6 января 1943 года Портал подтвердил, что удар низкой интенсивности по цели в Польше возможен, но отметил, что подобный акт станет всего лишь символическим жестом и едва ли сможет сдержать нацистов. Портал беспокоился, что бомбардировка сыграет на руку Гитлеру и убедит многих людей в правдивости его версии о том, что причина войны — международный еврейский заговор. Репрессиям могли подвергнуться пленные британские летчики. Кроме того, Портал задавался вопросом: не поставит ли политика возмездия под сомнение моральный аспект операций Королевских ВВС, которые проводятся против немецких городов как «обычные военные операции, направленные против военных (и, конечно, промышленных) объектов»?[630]
Черчилль мог бы переубедить Портала, однако делать этого не стал, что послужило четким сигналом для британских официальных кругов плавно переключиться на другие проблемы. Официальная позиция Великобритании звучала так: евреи будут спасены после освобождения Европы, и все ресурсы следует направить на достижение этой цели. Аналогичную тактику избрали и США. Госдепартамент даже рекомендовал дипломатическому представительству в Швейцарии прекратить отправку по официальным каналам материалов от еврейских организаций, которые могли бы взбудоражить общественность. Казалось, что истинная роль Аушвица так и останется неизвестной, но в середине февраля 1943 года польское правительство в изгнании получило сообщение, что Наполеон уже в пути[631].
Глава 16. Упадок
Аушвиц, ноябрь 1942 года
В Аушвице выпал первый снег. В тот вечер Витольд стоял на плацу с несколькими другими узниками. Вдруг его кто-то окликнул. Витольд обернулся и увидел, что через серые лужи к ним идет Станислав Вежбицкий, один из офицеров Ровецкого. С того момента, как Витольд попал в лагерь, это был его первый контакт с человеком из ближайшего окружения Ровецкого. Возможно, этот человек привез новости из Варшавы. Станислав крепко обнял Витольда и сказал, что прибыл в лагерь совсем недавно. Он отметил, что Витольд находится в добром здравии. В Варшаве думают, добавил Вежбицкий, что все заключенные — «ходячие скелеты»[632].
Витольд поморщился. Он трудился на сыромятне и занимался обработкой волос, которые состригали с трупов еврейских женщин, убитых в Биркенау. Человеческими волосами нацисты набивали матрасы и подкладки немецкой военной формы. Витольд хотел узнать, как были встречены его донесения. Как мир отреагировал на сообщения о массовых отравлениях людей в газовых камерах, об инъекциях фенола и о том, что нацисты безжалостно грабят евреев, отбирая у них вещи и ценности? Могут ли подпольщики рассчитывать на поддержку восстания извне?[633]
Станислав подтвердил, что отправленный Витольдом курьер Стефан Белецкий добрался до Варшавы — Вежбицкий лично отвез его в штаб-квартиру варшавского подполья. Однако никакой реакции не последовало. Дело в том, пояснил Станислав, что происходящее в Аушвице практически никого не заботит. Варшаву интересует положение на Восточном фронте. Гитлер заявлял, что разгром Советского Союза уже близок, но бои продолжались. Польша должна быть готова заявить о своей независимости прежде всего в крупных городах, таких как Варшава и Краков, поэтому про Аушвиц никто и не думает[634].
Витольд был настолько ошарашен, что едва не зашелся истерическим смехом. Люди, которые стояли рядом с Витольдом и слышали слова Станислава, замерли, как громом пораженные. Работа подпольщиков, рисковавших своими жизнями, донесения, отправленные в Варшаву, немыслимые зверства нацистов — от всего этого просто отмахнулись. Станислав попрощался с Витольдом и удалился. Витольд не сдвинулся с места. Он пытался осмыслить произошедшее и понять, что делать дальше. Без поддержки Варшавы бесполезно убеждать людей в том, что восстание вполне осуществимо, и просить их пожертвовать собой. Моральный дух людей и без того был крайне низок. Витольд боялся, что, лишившись общей цели, подполье распадется[635].
Опасения Витольда подтвердились через несколько дней, когда один из подпольщиков, Фред Штоссель, подчинился приказу эсэсовцев и начал вводить заключенным фенол. Кон, узнав об этом, сразу же потребовал от Фреда объяснений[636].
— Зачем ты делаешь за них эту грязную работу? — возмущенно спросил Кон[637].
Фред пожал плечами и сказал, что ввел фенол нескольким евреям, которых привезли в госпиталь. Нацисты уже приговорили этих людей к смерти.
— Как бы ты предпочел умереть — быстро или чтобы тебя жестоко избивали в течение нескольких дней? — добавил Фред[638].
— Ты заблуждаешься, — возразил Кон. — Ты, видимо, забыл, что немцы создали эти лагеря для уничтожения поляков, евреев и людей других национальностей. Почему мы, поляки, которые сражаются с немцами даже здесь, в Аушвице, должны помогать им осуществлять этот жуткий план?
Кона не покидало ощущение, что Фред получает удовольствие от осознания собственной власти над жизнями других людей, но он не знал, как поступить. Несколько дней спустя Витольда потрясла новость: Чеслав Совул, член социалистической ячейки Стащека, взял инициативу в свои руки и оставил в ящике для доносов записку с именем Фреда — это был абсолютно необдуманный шаг, поставивший под угрозу всех подпольщиков лагеря[639].
На следующий день Фреда вызвали в штаб гестапо, допросили и отправили в штрафной блок. Несколько дней подряд его водили на допросы. В ту зиму обершарфюрер СС Вильгельм Богер практиковал особый вид пыток: заключенных подвешивали за руки и за ноги и били по половым органам до тех пор, пока человек не признавался во всех обвинениях. С каждым днем Фреда избивали все сильнее, и с каждым днем он выглядел все более отчаявшимся. Казалось, еще немного — и он окончательно сломается[640].
Примерно через неделю Фред передал через уборщиков штрафного блока записку, в которой сообщал, что не раскрыл подполье, но его силы на исходе и он просит дозу цианида. Однако доставить таблетку с ядом было не так-то просто: обыскивали даже его еду. Решено было подбросить в камеру Фреда зараженных тифом вшей — диверсию совершил один из уборщиков. Вскоре Фред заболел. Под конвоем его сопроводили в госпиталь, где за ним присматривали люди Витольда. Как только Фред вылечился от тифа, эсэсовцы, потеряв к нему интерес, расстреляли его[641].
Тем не менее опасность дальнейшего раскола и разоблачения подполья сохранялась. Члены социалистической ячейки пригрозили доносами на любого из санитаров, кого заподозрят в излишней лояльности к немцам. Некоторые прямо указывали на Деринга[642].
Осенью 1942 года новый главный врач лагеря, штурмбаннфюрер СС Эдуард Виртс, предложил своим подчиненным воспользоваться изобилием человеческого материала, доступного для исследований. Пациентам давали экспериментальные препараты для лечения таких заболеваний, как трахома, тиф, туберкулез и дифтерия. Очень часто заключенных заражали умышленно и беспорядочно накачивали непроверенными лекарствами, после чего оставляли умирать в страшной агонии. Один из врачей-эсэсовцев изучал то, как на пациентов влияет голод. Сначала он беседовал с жертвой и выяснял, чем и как человек питается, затем фотографировал жертву, делал инъекцию фенола и производил вскрытие. Извлеченные из тела жертвы внутренние органы — печень, селезенку и поджелудочную железу — он хранил в банках[643].
Заключенные работают на строительстве нового крематория и газовых камер в Биркенау. Ок. 1943 года.
Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау
Деринг отличался от других заключенных: во-первых, он занимал важную должность в госпитале, а во-вторых, не боялся компрометировать себя — делился с капо лекарствами, которые контрабандой проносили в лагерь, и демонстративно выполнял приказы нацистов о ненужных операциях. Однако нельзя забывать и о том, что многие санитары незаметно старались облегчить страдания пациентов и давали им лекарства и еду. В условиях существования в концлагере, когда от соучастия в убийстве зависела твоя собственная жизнь, никто не мог с уверенностью сказать, какие действия следует расценивать как сотрудничество с врагом, а какой поступок с этической точки зрения является допустимым. В конечном счете большинство заключенных лагеря прямо или косвенно были вовлечены в функционирование смертоносного механизма Аушвица.
Деринга всё чаще обвиняли в сотрудничестве с нацистами, и Витольд осознавал, что тоже в какой-то степени причастен к гибели множества людей. Он удвоил усилия по сбору сведений о преступлениях нацистов, несмотря на то что знал: его сообщения, скорее всего, никого не заинтересуют. Один из подпольщиков, Бернард Щверчина, работал на складах. Он составил список всех погибших заключенных главного лагеря с указанием вероятной причины смерти — 16 тысяч имен. В это же время появились первые результаты операции по сбору разведданных о масштабах массовых убийств заключенных в Биркенау. Людей, отравленных газом, в Биркенау не регистрировали, поэтому подпольщики, оценивая количество жертв нацистского террора, исходили из того, сколько составов с заключенными прибыло в лагерь. Полученная цифра — 502 тысячи отравленных газом евреев — существенно отличалась от реального показателя примерно в 200 тысяч человек.
Бернард Щверчина. Ок. 1939 года.
Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау
Вскоре стало известно, что пропали копии чертежей новых крематориев, которые строились в Биркенау, — чертежи выкрали подпольщики из отряда землеустроителей. Нацисты планировали, что после постройки новых крематориев производительность фабрики смерти в Биркенау многократно увеличится. Архитектор СС Вальтер Деяко внес существенное изменение в разработанный ранее проект. Нацисты решили превратить морги новых крематориев в газовые камеры. Вместо желобов, которые предназначались для сбрасывания тел в подвальный морг, архитектор добавил ступеньки, чтобы жертвы могли самостоятельно входить в газовые камеры. Новые объекты, строительство которых нацисты рассчитывали завершить в 1943 году, позволили бы ежедневно уничтожать минимум четыре с половиной тысячи человек. Когда о пропаже секретных чертежей узнал главный архитектор СС Карл Бишофф, весь строительный отдел на два дня погрузился в тихий хаос. В конце концов Бишофф заказал еще одну «оригинальную» копию чертежа и скрыл утечку данных от вышестоящего руководства.
Чертеж крематория, украденный землемерами. На чертеже нанесены ступеньки, по которым заключенные должны были спускаться в морг, приспособленный под газовую камеру.
Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау
В конце декабря 1942 года Витольд помог организовать дерзкий побег из лагеря. Курьером Витольда стал двадцатичетырехлетний офицер военно-морского флота Мечислав Янушевский, работавший в отделе трудовых назначений. Витольд поручил Янушевскому доставить в Варшаву документы. Вместе с Мечиславом из лагеря бежал Отто, немец-капо, который помогал подпольщикам переходить из одних трудовых отрядов в другие, а также работник сыромятни Ян Комский и лагерный дантист Болеслав Кучбара. Все произошло 29 декабря. Болеслав надел заранее украденную эсэсовскую форму, они с Отто взяли повозку, нагруженную мебелью из столярной мастерской, — якобы для доставки в расположенный неподалеку дом одного из эсэсовцев. По пути они подобрали Мечислава и Яна, которые спрятались в шкафах, и покинули лагерь[644]. Немцы нашли только брошенную телегу и полосатые тюремные робы. В одной из рубах лежала записка, в которой в побеге обвинялся главный капо Бруно Бродневич[645].
Мечислав Янушевский, Ян Комский, Отто Кюзель и Болеслав Кучбара после побега, а также Анджей Харат и его дочь Владислава[646]. Предположительно декабрь 1942 года.
Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау
Витольд был восхищен остроумной выходкой беглецов — Бродневича потом долго допрашивали в штрафном блоке, — но чувство удовлетворения вскоре прошло. Эсэсовцы с особым рвением взялись за борьбу с подпольем. С 25 января начались массовые допросы. Последовали аресты и казни. Среди расстрелянных были и товарищи Витольда: работник морга Генек Обойский, Збигнев Рушчиньский, собравший радиопередатчик, и руководитель ячейки в Биркенау Ян Карч. Витольд приказал всем подпольщикам свернуть деятельность и предельно осторожно вести себя с новичками, приходившими в отряды. Поговаривали, что осведомители Грабнера наконец раскрыли заговор, целью которого был захват лагеря, и грядут массовые казни. Зиму заключенные провели в напряжении, а из отделения гестапо постоянно доносились жуткие крики[647].
В память Витольда врезалась одна сцена. Как-то вечером, возвращаясь из сыромятни, он увидел перед крематорием группу мужчин, женщин и детей. На улице было темно и холодно. Лица людей казались серыми как асфальт. Витольд понял: этих несчастных сейчас будут убивать, и они, скорее всего, тоже знали, что их ждет. Отравления газом нацисты проводили в Биркенау, а морг старого крематория в Аушвице иногда использовали для казни политзаключенных или еврейских семей, пойманных в окрестностях лагеря. Витольд старался не смотреть людям в глаза. Однако его взгляд выхватил из толпы мальчика лет десяти, такого же возраста, как и его сын Анджей. Ребенок недоумевающе оглядывался. Распахнулись ворота крематория. Мальчик и все остальные люди вошли внутрь. Последовали глухие выстрелы[648].
В ту ночь Витольд не сомкнул глаз. Он думал о том мальчике, и чувство горького стыда переполняло его сердце. Он столько рассуждал о восстании и Сопротивлении, но не смог сделать ничего даже ради одного-единственного ребенка. Еще хуже было осознавать то, что и эта боль пройдет, лицо мальчика сотрется из памяти и канет в небытие. Думая об убийствах евреев, Витольд испытывал ощущение внутренней пустоты, словно душа его медленно умирала. На сыромятне его повсюду окружали материальные свидетельства безжалостного уничтожения людей, но Витольд старался не отождествлять себя с убитыми нацистами евреями. «Видеть тела здоровых людей, убитых в газовой камере, страшно только в первый раз», — заметил он[649].
Чувство безразличия, охватившее Витольда, лишь усилилось из-за того, что нацисты немного изменили правила и начали чуть лучше обращаться с заключенными в главном лагере. Нацистское руководство столкнулось с огромным дефицитом рабочей силы, поэтому вынуждено было использовать в системе военно-промышленного производства труд узников концлагерей. Помимо строившейся фабрики IG Farben вокруг Освенцима появились десятки небольших заводов и вспомогательных лагерей. Заключенные в Аушвице занимали различные административные должности. В блоках были смонтированы санузлы, кроме того, эсэсовцы отменили утреннюю перекличку. Теперь заключенные могли помыться и побриться. Поскольку ткани для роб не хватало, заключенным разрешили носить гражданскую одежду, только на руке или на спине узников чертили красную полосу — метку заключенного. Комендант Хёсс даже велел прекратить издевательства над узниками. Разумеется, время от времени капо все-таки брали в руки дубинки, но даже тогда они словно были вынуждены напоминать заключенным: как-никак это лагерь смерти[650].
* * *
Витольд начал задумываться о побеге. Возможно, он единственный, кто сумеет убедить Ровецкого атаковать Аушвиц. В 1942 году было совершено почти сто семьдесят попыток побега из лагеря, но успешными оказались лишь чуть больше десяти из них. Витольд лично участвовал в разработке нескольких планов побега, но теперь придумать действенную схему никак не получалось. Один из его товарищей, трубоукладчик, рассказал Витольду о том, что под лагерем проложена разветвленная канализационная сеть, причем размер труб позволяет пролезть по ним взрослому человеку. Чтобы изучить этот вариант, Витольд перешел в отряд, сортировавший посылки: отряд работал в ночную смену, и совсем рядом находился один из канализационных люков. За работой отряда присматривал всего один эсэсовец, который обычно засыпал к двум часам ночи. Витольд раздобыл фонарик и комбинезон и темной февральской ночью выскользнул на улицу.
Канализационный люк располагался между двумя бараками, и охранникам на сторожевых вышках не было его видно. Витольд поднял крышку люка и спустился внутрь. Проход преграждала металлическая решетка на замке. Витольду пришлось немного повозиться, прежде чем замок поддался. Туннели расходились в четырех направлениях, повторяя уличную сеть. Диаметр труб не превышал шестидесяти сантиметров. Стоял тошнотворный запах экскрементов. Витольд присел на корточки и двинулся по трубе. Местами он опускался на четвереньки и даже ложился на живот. Он преодолевал сантиметр за сантиметром, пока туннель не сузился настолько, что можно было застрять. Витольд медленно пополз назад. Несколько ночей подряд он исследовал канализационную систему, но в итоге решил, что этот вариант не годится[651].
В начале февраля на сыромятню привезли целую кипу вещей, явно принадлежавших польским крестьянам: сабо, жупаны, простые четки. Вечером заключенные узнали, что из города Замощць на востоке Польши прибыл состав с поляками, половину из которых нацисты сразу же отправили в газовую камеру. Это был один из первых случаев, когда нацисты уничтожали этнических поляков теми же бесчеловечными методами, что и евреев, и Витольд наверняка думал о том, что он и другие польские узники тоже могут стать жертвами геноцида[652].
Канализация главного лагеря.
Предоставлено Катажиной Чижиньской
Еще одна страшная новость пришла 23 февраля: тридцать девять польских мальчиков из Замощця были разлучены со своими семьями, детей отвели в госпиталь, раздели и оставили в помывочной. Несколько ребятишек догадались, что их сейчас убьют, и начали плакать. Прибежали санитары, принесли детям суп и пели им песни. Наконец дети успокоились. Вдруг санитар Станислав Глова не выдержал и разрыдался. «Значит, мы умрем», — произнес один из мальчиков, который был чуть постарше других[653].
Станислав подошел к санитару-поляку, который по приказу эсэсовцев делал инъекции фенола, и сказал: «Если ты убьешь этих детей, клянусь, ты не доживешь до ночи». Санитар испугался и спрятался в одном из блоков. Несколько часов спустя двое эсэсовцев убили детей фенолом. Госпиталь содрогался от душераздирающих криков: «Мамочка, папочка, помогите мне! Господи, почему мы должны умереть?»[654]
«Мы уже видели в лагере горы трупов, — вспоминал Витольд, — но эта… повергла в шок всех, даже бывалых». Через неделю еще восемьдесят польских мальчиков были убиты инъекциями фенола. Он должен выбраться из лагеря. Но как?[655]
* * *
В марте у Витольда появилась надежда. Прошел слух, что пять тысяч заключенных-поляков, почти половину от числа узников главного лагеря, переведут в другие немецкие концлагеря, а их место в Аушвице займут евреи. Витольд подумал, что вполне может попасть в список, но его одолевали сомнения. С одной стороны, он хотел покинуть лагерь, с другой стороны, понимал, что из-за перевода ему придется отложить на какое-то время побег, а значит, в Варшаве не скоро узнают обо всех ужасах нацистской машины смерти. В новом лагере ему потребуется несколько месяцев, чтобы создать сеть и разработать план побега. Витольд колебался[656].
Отправку первой партии заключенных запланировали на 10 марта. Людей должны были принять два лагеря: Бухенвальд, расположенный вблизи города Веймар, в центральной части Германии, и Нойенгамме, находившийся под Гамбургом. Эсэсовцы прекрасно понимали, что некоторые заключенные, чтобы не потерять хорошее рабочее место или не утратить позицию в иерархии лагеря, будут сопротивляться переводу. Начальник лагерного гестапо Грабнер держал в строгом секрете имена вошедших в список узников и приказал провести отбор вечером — так у заключенных будет меньше шансов спрятаться между бараками или поменяться номерами. Блок Витольда оказался одним из первых, куда пришли эсэсовцы. Заключенные сидели на своих койках, а капо зачитывал список. Некоторые ворчали, что придется привыкать к порядкам нового лагеря. Другие говорили, что хуже, чем в Аушвице, уже не будет. «Значит, тут меня больше не будут мучить», — пробормотал сосед Витольда, попавший в число отобранных[657].
Подозрения Витольда подтвердились: его номер был в списке. Новость о предстоящем переводе он воспринял с невероятным облегчением, хотя и удивился этому чувству. Витольда и еще тысячу человек, ожидавших отправки, разместили в отдельном блоке. Эдек, друг Витольда, недавно устроился работать санитаром. Рано утром Эдек нашел Витольда в одной из комнат спецблока. Никого из санитаров не включили в список, поскольку они относились к важному персоналу, необходимому для функционирования лагеря. Эдек прошептал, что придумал, как Витольду остаться. Он пояснил, что будет окончательный медицинский отбор. Можно попытаться избежать отправки, симулируя физическое увечье. Ночью санитары соорудили для Витольда накладку для ношения на талии, чтобы сымитировать грыжу. Рискованный план, но Витольд согласился[658].
Едва забрезжил рассвет, заключенных вывели на Березовую аллею и построили для итогового осмотра. Стоял туман, такой же, как в первое утро Витольда в лагере. Врачи медленно шли вдоль шеренг, разглядывая каждого человека. Витольд мысленно проговаривал имена своих павших товарищей, чтобы в последний раз отдать им честь. Он знал, что ради них обязан остаться в лагере и выполнить свою миссию.
Осмотр шеренги Витольда начался далеко за полночь. Увидев раздутый живот Витольда, члены медицинской комиссии вычеркнули его из списка. Витольд обменялся прощальным взглядом с Коном, которого отобрали для отправки в Бухенвальд[659].
В течение трех следующих дней из лагеря вывезли четыре тысячи поляков. Через неделю — еще две с половиной тысячи человек, однако Витольду снова удалось остаться в лагере, потому что его включили в число незаменимых работников. Его сеть была разрушена, а способ побега он так и не придумал[660].
* * *
В начале марта в Биркенау заработали два новых крематория и газовые камеры. Первыми жертвами стали евреи из Краковского гетто. В одном из блоков главного лагеря нацисты устроили медицинскую лабораторию, где проводили дикие эксперименты: половые органы еврейских мужчин и женщин подвергали воздействию радиационного излучения и химических препаратов, чтобы изучить возможность применения программы массовой стерилизации для народов, нежелательных с точки зрения расовой принадлежности[661].
— Мир летит в преисподнюю, — бормотал Витольд в один из дней, сортируя посылки. Вдруг его размышления прервал молодой заключенный Эдмунд Забавский[662].
Они разговорились. Витольду понравился этот серьезный тридцатилетний мужчина. Вскоре Эдмунд рассказал, что один из его друзей планирует сбежать из пекарни, расположенной за пределами лагеря, и добавил, что тоже подумывает о побеге. Другом Эдмунда был Ян Редзей, учитель начальной школы, двухметровый здоровяк. Он работал в отряде, который развозил по лагерю хлеб. Ян прибыл в лагерь в одном составе с Витольдом, однако они никогда не общались. В конце марта Эдмунд устроил их встречу[663].
После вечерней переклички Витольд, Эдмунд и Ян остались на плацу. Моросил дождь. Ян вымок еще на работе, его лысый затылок блестел от дождя. Он улыбнулся и изложил свой план. Пекарня, откуда Ян забирал хлеб, казалась идеальным местом для побега: она находилась в полутора километрах от лагеря, рядом с открытыми полями. Там работали пекари из числа местных жителей и отряд заключенных. Местные жители приезжали в пекарню на велосипедах и оставляли их у одной из стен здания. Ян предлагал каждому взять по велосипеду — и «вперед»[664].
Эдмунд Забавский. Ок. 1942 года.
Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау
Витольду не понравился этот план, но он понял, что саму идею можно использовать более продуктивно. Витольд был убежден, что если они выйдут на работу в пекарню в ночную смену, то смогут ускользнуть под покровом темноты. Ян согласился получше изучить пекарню и подкупил своего капо, чтобы тот разрешил ему перейти в отряд пекарей[665].
Ян Редзей. Ок. 1941 года.
Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау
Несколько дней спустя Ян доложил о результатах. Хорошая новость состояла в том, что пекарню охраняли всего два эсэсовца. Однако были и сложности. Во время работы охранники закрывали дверь на замок. Кроме того, уходящая смена снаружи запирала дверь на засов. Других дверей нет, все окна заколочены. Ян прикинул, что можно попробовать выкрасть ключ от двери: один ключ всегда висел на поясе у охранника, а дубликат лежал за стеклянной дверцей в шкафчике в тамбуре. Нерешенной оставалась одна проблема: даже если им удастся вытащить второй ключ и отпереть дверь, как они откроют засов?
Из-за «проклятой задвижки» ничего не получится, заключил Ян. Витольд посоветовал Яну еще раз обдумать детали. Эдмунд попросился бежать с ними и предложил направиться к родственникам его жены в Бохню — это небольшой городок к югу от Кракова, примерно в 160 километрах от лагеря. Дорога займет несколько дней, и двигаться придется только ночью, чтобы их не заметили[666].
На следующий день Ян принес хорошую весть: засов опирался на крюк, который был ввинчен сквозь дверное полотно и изнутри закреплен гайкой. Если знать размер гайки, ее можно попытаться открутить и сместить задвижку. Через несколько дней Ян из куска теста сделал отпечаток гайки. Витольд передал его знакомому слесарю и попросил подобрать гаечный ключ нужного размера. Немного сложнее оказалось достать ключ от двери, но, когда охранники отвернулись, Яну удалось вытащить тот ключ, который хранился в шкафчике, и тоже сделать с него слепок. Витольд договорился со слесарями, и они изготовили дубликат ключа. Ян попробовал провернуть ключ в замке. Ключ подошел.
Итак, для побега все было готово[667].
ЧАСТЬ IV
Глава 17. Последствия
Женева, ноябрь 1942 года
Наполеон больше не мог ждать, пока в посольстве Польши в Швейцарии ему оформят визы, и 7 ноября отправился в Женеву, на границу с Францией. Там он нашел контрабандиста, который заверил Наполеона, что достанет необходимые документы. Однако, получив деньги, контрабандист исчез. Ночью Наполеон пересек границу, а несколько часов спустя его поймали французские жандармы. Через неделю французская полиция освободила его без предъявления обвинений — возможно, полицейские поверили в легенду о том, что он солдат вермахта и возвращается в свое подразделение. В это время Гитлер оккупировал оставшуюся часть Франции и в ответ на вторжение союзников в Северную Африку закрыл границу с Испанией. Немецкие военные заполнили улицы южных французских городов. Гестапо охотилось за евреями и участниками движения Сопротивления[668].
Наполеон добрался до дома надежного человека в Перпиньяне, в предгорьях Пиренеев. Местный проводник потребовал двойную плату за то, что проведет его через горные перевалы в Испанию. Выбора у Наполеона не было, и он заплатил, но и этот человек скрылся с деньгами. Наполеон пробирался через горы в одиночку и неделю спустя, 24 ноября, дошел до Барселоны. Он планировал остаться здесь на несколько часов, а затем направиться на юг, в британский протекторат Гибралтар. Однако город жестко контролировался полицией, и Наполеона снова арестовали. Официально Испания не состояла в союзе с Германией, но генерал Франко симпатизировал нацистам. На этот раз быстро освободиться Наполеону не удалось[669].
Два месяца Наполеон пробыл в камере, а в начале января 1943 года его перевели в концлагерь Миранда-де-Эбро в Кастилии, где содержались другие иностранные граждане, пойманные при пересечении границы. В лагере уже находилось пять тысяч заключенных. Плохо одетые, полуголодные люди целыми днями таскали из русла соседней реки камни для строительства дороги. Наполеон прокручивал в голове разные схемы побега. В итоге он решил объявить голодовку и выступить против невыносимых условий жизни в лагере. Он убедил несколько сотен польских заключенных присоединиться к голодовке, и они потребовали от англичан, которые управляли делами Польши в Испании, вызвать к ним консула. После двухнедельной голодовки заключенных испанские власти вызвали из Мадрида британского посла. Судя по всему, Наполеону удалось встретиться с дипломатом и убедить его в том, что он действительно является агентом, прошедшим подготовку у британцев. Вероятно, это и обеспечило ему освобождение[670].
Наполеон прибыл в Гибралтар 3 февраля 1943 года, после того как стало известно о катастрофическом поражении Германии в битве под Сталинградом: около девяноста тысяч немецких солдат сдались в плен и еще свыше ста тысяч составили потери. Советские войска отбросили немцев с территории, захваченной за весь предыдущий год, и готовились начать крупное контрнаступление. Ход войны изменился[671].
Наполеон сел на торговое судно, одно из тех, что регулярно курсировали между Гибралтаром и заливом Ферт-оф-Клайд в Шотландии, который служил крупным транспортным узлом для флота союзников. Воды Атлантики патрулировали немецкие подводные лодки, и, пока судно не достигло берегов Шотландии, Наполеона не покидало чувство тревоги. Девятнадцатого февраля он прибыл в Соединенное Королевство. Путешествие, на которое Наполеон планировал затратить пару недель, длилось более полугода. Он назвал эту задержку «душераздирающей». За это время нацисты убили в Аушвице почти четверть миллиона евреев[672].
Маршрут следования Наполеона, 1942–1943 годы
Джон Гилкс
* * *
Скорее всего, англичане беседовали с Наполеоном в Королевской викторианской патриотической школе — прибывавших иностранцев обычно допрашивали в этом огромном готическом здании в южном пригороде Лондона Уондсворте. Разговаривал с Наполеоном Малкольм Скотт, майор разведки, имевший хорошие манеры и аналитический склад ума. Скотт в основном проводил допросы на беглом польском языке (его мать была полькой). Никаких записей о сведениях, сообщенных Наполеоном, не найдено[673].
Из соображений конспирации Наполеон попросил внести в полицейские записи его новое имя — Ежи Сальский. По всей видимости, он ожидал следующего задания. Майор О’Рейли, занимавшийся его делом, передал это заявление своему начальству[674].
Ответ был таков: «Как вам, вероятно, известно, мы финансируем польских агентов на сумму шестьсот тысяч фунтов стерлингов, и их деятельность — это наша деятельность».
В конце февраля Наполеона отпустили. Теперь с ним работали представители Министерства внутренних дел Польши. В последующие дни он рассказал все, что знал о массовых убийствах евреев в Аушвице и Биркенау, о газовых камерах, и изложил свои неверные теории об использовании давления воздуха и электрического тока для расправы над людьми. Записей о том, послал ли Сикорский депешу в Варшаву, нигде нет, но стандартная процедура предусматривала подтверждение прибытия курьеров и, как правило, сопровождалась обменом сообщениями. После приезда Наполеона в Лондон поток сведений из Варшавы об Аушвице увеличился. Третьего марта Ровецкий отправил в Лондон радиограмму с данными Витольда о том, что за 1942 год в лагере погибли уже 502 тысячи евреев. Двенадцатого марта Ровецкий доложил, что в Биркенау заработали два новых крематория, каждый из которых способен сжигать по две тысячи тел в день. Эта же информация была повторно передана в Лондон 23 марта. Неделю спустя Ровецкий известил союзников, что Краковское гетто ликвидировано, а четыре тысячи его жителей отправлены в Аушвиц[675].
Польское правительство было шокировано масштабами убийств. Тогда же появились новости о том, что в стране осталось не более двухсот тысяч евреев. Член Национального совета еврей Шмуэль Зигельбойм попросил Министерство внутренних дел Польши перепроверить эти данные (Национальный совет состоял из тридцати одного члена, лишь двое из которых были евреями). Жена Зигельбойма и двое его детей жили в Варшавском гетто — если так можно назвать то, что от него осталось[676].
— Я не знаю, как история будет судить нас, — сказал Зигельбойм на заседании совета в марте, — но я чувствую, что миллионы людей в Польше не могут поверить, не могут понять, что мы здесь не в силах изменить мнение остального мира или сделать хоть что-нибудь, чтобы положить конец этим нечеловеческим страданиям[677].
Зигельбойм призвал союзников выступить с очередным совместным заявлением в свете открывшихся обстоятельств, однако шансов на то, что Великобритания и США отреагируют, было крайне мало. Союзники не желали развивать тему массовых убийств и не собирались предпринимать какие-либо меры по спасению жертв нацистского террора, чтобы не оттягивать силы от основного театра военных действий. Государственный департамент США предложил провести международную конференцию и обсудить тяжелое положение евреев и других вынужденных переселенцев. Это была весьма циничная попытка отложить военную и дипломатическую реакцию, и британцы охотно подыграли. Сикорский продолжал настаивать на атаке лагеря в том или ином виде, и тогда один из чиновников Министерства иностранных дел Великобритании написал: «Мы неоднократно заявляли полякам, что удары возмездия как таковые исключены». Другой дипломат отметил: «Из-за своих требований поляки начинают сильно раздражать»[678].
Несмотря на отсутствие интереса со стороны британцев, Наполеон составил письменный отчет, где изложил свои выводы. Скорее всего, отчет был передан Фрэнку Сейвери, чиновнику из Министерства иностранных дел Великобритании, в прошлом консулу в Варшаве. Сейвери решал, что делать с теми или иными разведданными. Похоже, что Сейвери довел информацию о роли Аушвица до сведения Исполнительного комитета по политическим вопросам при британском правительстве. Этот комитет контролировал все, что попадало в эфир Би-би-си — важнейшего канала коммуникации для политиков и британской общественности. В начале апреля Комитет по политическим вопросам собрался на заседание, чтобы обсудить, стоит ли включать в новостные выпуски сообщения об убийствах евреев в газовых камерах Аушвица. Высокопоставленные британские чиновники впервые открыто признали роль лагеря в массовом уничтожении евреев. Однако они решили не транслировать сообщений об этом внутри страны и ограничиться репортажами польской службы радиостанции[679].
Одиннадцатого апреля польская служба Би-би-си подготовила к трансляции новости об Аушвице. Студию устроили в подвале штаб-квартиры Би-би-си, пострадавшей от немецких бомбардировок. Стены и потолок студии были покрыты брезентом для улучшения акустики, а у двери стояла масляная лампа на случай, если во время авианалета отключится электричество. В комнате обычно было шумно — редакторы носились туда-сюда с текстами на разных языках (все трансляции велись из одной студии). Британские чиновники тщательно проверяли тексты для польских дикторов. Во время каждой радиопередачи рядом с диктором находился один из чиновников, готовый выключить рубильник при малейшем отклонении от написанного сценария или если кто-то «вдруг выкрикнет „хайль Гитлер“», вспоминал бывший сотрудник Би-би-си[680].
На этот раз трансляция прошла достаточно гладко, хотя в текст закрались кое-какие ошибки — возможно, из-за того, что он успел побывать в нескольких руках. В начале репортажа сообщалось, что в марте немцы ликвидировали пятнадцатитысячное Краковское гетто. Затем объяснялось, что жителей гетто вывезли в «лагеря смерти» и убили. Далее следовал вывод, что «оставшиеся отправлены грузовиками в концлагерь Аушвиц, где, как известно, имеются специальные приспособления для массовых убийств — газовые камеры и железные полы, пропускающие электрический ток». Последнее утверждение, вероятно, основывалось на неверных догадках Наполеона о предназначении сооружений в Биркенау[681].
Однако эти передачи не вызвали широкого общественного резонанса. Вероятно, Ровецкий слушал трансляции Би-би-си или, по крайней мере, как и немцы, знал о них. В это же время из Берлина пришли шокирующие новости: в лесу под Катынью на западе Советского Союза обнаружена братская могила. Немцы утверждали, что в могиле находятся тела трех тысяч польских офицеров, расстрелянных советскими властями в 1940 году (на самом деле тогда по приказу Сталина было убито и захоронено в братских могилах около двадцати двух тысяч человек). Это известие потрясло поляков, и судьбы тех, кто умер или был близок к смерти в Аушвице, снова отошли на второй план[682].
* * *
Аушвиц оставался в тени новых событий. Девятнадцатого апреля подразделения СС и полиции развернули операцию по ликвидации шестидесяти тысяч евреев, находившихся в Варшавском гетто. На этот раз еврейское подполье решило сопротивляться, и началась неравная схватка: у еврейских бойцов было несколько пулеметов, пистолеты и самодельные гранаты. Немцы же подогнали танки и тяжелое вооружение и принялись методично разрушать гетто, квартал за кварталом.
С помощью подпольного радиопередатчика о событиях в Варшаве доложили в Лондон. Польское правительство и еврейские организации были практически бессильны, хотя и продолжали призывать к активным действиям. Зигельбойм в отчаянии умолял союзников разбомбить подразделения СС в Варшавском гетто и Аушвиц. Упоминание лагеря в связи с массовыми убийствами евреев наконец поставило его в один ряд с другими объектами для атаки. Зигельбойм уже знал, что рассчитывать на помощь британцев бессмысленно, поэтому он обратился с просьбой к американцам через своего друга из американской разведки. Судя по всему, военные США пришли к тому же выводу относительно целесообразности и эффективности бомбардировки Аушвица, что и Королевские ВВС Великобритании, и Зигельбойм получил отказ[683].
Одиннадцатого мая, после разгрома гетто, Зигельбойм принял смертельную дозу снотворного в своей лондонской квартире. Рядом с его телом была найдена записка: «Своей смертью я хочу выразить глубочайший протест против равнодушия, с которым мир наблюдает, как уничтожают еврейский народ». Его жена и сын погибли в гетто[684].
Шмуэль Зигельбойм. Ок. 1941 года.
Предоставлено Мемориальным музеем холокоста
О смерти Зигельбойма почти никто не говорил, и международная общественность начала забывать о бедственном положении евреев. В середине апреля 1943 года Великобритания и США организовали на Бермудских островах конференцию для обсуждения кризиса, вызванного притоком беженцев, однако она закрылась без подписания резолюции. Внимание союзников было приковано к предстоящему вторжению в Италию. На Восточном фронте немецкие и советские войска вели под Курском величайшее танковое сражение. Между тем в Аушвиц один за другим шли составы с заключенными: из Югославии, Италии, Греции, Франции, Нидерландов. К маю 1943 года лагерь смерти в Хелмно был ликвидирован, а другие лагеря готовились к закрытию{14}. Аушвиц стал эпицентром геноцида. Всего в лагере будет уничтожено более миллиона человек. Весной 1943 года две трети из них были еще живы.
Наполеон хотел вернуться в оккупированную Европу, но Павел Сюдак, сотрудник министерства внутренних дел польского правительства в изгнании, не увидел в этом особого смысла. «[Наполеон] скормил нам невероятные слухи после своего возвращения, — передал Сюдак по радио в Варшаву в июне 1943 года. — Нам не нужна его болтовня. Он больше не будет курьером»[685].
После такого сурового вердикта Наполеону не давали заданий. Его отправили в отставку, а к дипломатической миссии в США готовили другого курьера по имени Ян Карский. Он прибыл из Польши в ноябре 1942 года с показаниями свидетелей о ликвидации Варшавского гетто и информацией о транзитной станции возле лагеря смерти Белжец. Об Аушвице Ян Карский сказать ничего не мог. Лагерь попал в серую зону: о нем было известно всем, но никто не признавал его роли[686].
Глава 18. Побег
Аушвиц, апрель 1943 года
Витольд и Ян запланировали побег на пасхальный понедельник, рассчитывая на то, что половина лагерного гарнизона уйдет в отпуска или будет навеселе после праздника. Эдмунд отказался бежать — опасался за свою семью. По этой причине в оставшиеся до побега дни Витольд все делал сам. Он спрятал в пекарне гражданскую одежду, раздобыл деньги, приготовил карманный ножик, сушеный табак (они собирались разбрасывать его за собой, чтобы сбить собак со следа), взятки для пекарей — яблоки, варенье, мед, мешочек сахара — и капсулы с цианидом калия на случай, если их поймают[687].
Теперь Витольду необходимо было устроиться на работу в бригаду пекарей, но это оказалось непростой задачей. Чтобы предотвратить его депортацию в другой лагерь, Витольда зарегистрировали в отделе посылок как незаменимого работника. Попытка перейти из отряда в отряд выглядела бы подозрительно. Ему придется симулировать болезнь, чтобы попасть в госпиталь. Затем нужно найти капо пекарского отряда и попытаться убедить его, что Витольду разрешили работать под его началом. Для побега у Витольда будет всего несколько часов, прежде чем его хитрость раскроют.
Теперь Витольд должен был сообщить другим руководителям подполья о своем скором уходе. Он постарался как можно проще объяснить свой выбор.
— Здесь у меня было задание. В последнее время я не получал никаких инструкций, — сказал Витольд одному из своих заместителей. — Я не вижу для себя смысла оставаться в лагере[688].
— Значит, вы считаете, что можете сами решать, когда приезжать в Аушвиц и когда уезжать? — слова заместителя звучали странно, учитывая, какому риску подвергался Витольд[689].
Утро предпасхальной субботы, 24 апреля, выдалось теплым и пасмурным. Приступив к работе в отделении посылок, Витольд начал жаловаться на головную боль. После обеда он остался в своем блоке и постарался, чтобы капо услышал, как он мучается от болей в суставах и икрах — это типичные симптомы тифа. Капо приказал Витольду немедленно отправляться в госпиталь. Витольд настаивал, что у него лихорадка, но санитары ему не поверили. Кто-то из них подметил, что этот заключенный уже болел тифом. Однако Витольду удалось зарегистрироваться в госпитале без осмотра — помог его приятель Эдек.
Витольд не обратился к Дерингу — возможно, из-за все более возраставшей отчужденности доктора. В это время Деринг находился под давлением своего начальства из СС — его принуждали участвовать в радиационных и химических экспериментах над половыми органами заключенных и проводить хирургические операции по удалению матки у женщин и по кастрации мужчин. Деринг еще не принял окончательного решения, но уже провел одну секретную операцию по удалению яичек у немца-гомосексуалиста. Заключенные относились к Дерингу враждебно, и он чувствовал, что тучи над ним сгущаются. Новый капо госпиталя, Людвиг Вёрль, испытывал неприязнь к полякам и старался распустить польский медперсонал или перевести его в Биркенау. После того как евреям позволили лечиться в госпитале, Вёрль начал брать на работу санитаров-евреев вместо поляков. Деринг сохранил свою должность, но подвергался нападкам со всех сторон[690].
На следующее утро, 25 апреля, Витольда разбудил Эдек. Витольд объяснил ему свой план и сказал, что надеется на помощь Эдека в оформлении выписки[691].
— Эдек, я буду с тобой честен — я ухожу. Ты устроил меня в госпиталь, избежав обычных формальностей, и ты же поможешь мне с выпиской. Кого они схватят после моего побега? Тебя. Именно поэтому предлагаю тебе идти со мной[692].
— Я доверяю вам, — ответил Эдек, даже не спросив, каков план побега[693].
В тот же день Ян пришел в госпиталь навестить Витольда. Услышав, что к ним присоединится Эдек, Ян поморщился. Найти место в пекарском отряде даже для одного Витольда было непросто, не говоря уже о втором человеке. Витольд твердо сказал, что решение принято. «Ну хорошо», — пожал плечами Ян[694].
Вечером Эдек устроил скандал: он кричал на Вёрля, что ему надоело видеть, как в госпитале обращаются с поляками, и он хочет уйти. Капо огрызнулся: «Тогда проваливай, куда хочешь, идиот!» Витольд слышал эту ссору из своей палаты и понял, что она разрешилась наилучшим для них образом. Чуть позже раздались крики и шум драки. Впоследствии Витольд узнал, что Эдек избил санитара, которого все ненавидели, так как он делал заключенным инъекции фенола[695].
Утром в понедельник, 26 апреля, Эдек отправился в госпиталь, чтобы оформить документы себе и справку на выписку для Витольда. Сделать это было нелегко: Витольд предположительно страдал от тифа и должен был находиться в карантинном блоке минимум две недели. Эдек придумал отговорку: Витольду поставлен неверный диагноз, и на самом деле у него просто отравление. Они пришли в пекарню и увидели Яна, игравшего в карты с капо отряда пекарей, судетским немцем. Ян какое-то время уже задабривал его. На столе стояла недопитая бутылка водки. Витольд объявил, что они новые пекари. Капо удивился, а Ян наклонился и зашептал ему на ухо[696]: «Капо, эти болваны думают, что будут объедаться тут хлебом и что у нас легкая работа. Оставь их мне на ночную смену, и я покажу им, что к чему»[697].
Это был момент истины. Витольд достал яблоко, немного сахара и маленький горшочек с вареньем, взятый в отделе посылок. У капо загорелись глаза. «Ладно, давайте посмотрим, какие вы пекари», — сказал он[698].
Итак, они приняты. Теперь нужно было убедить двух пекарей уступить им место в ночной смене. Заключенные-пекари отдыхали на своих койках перед вечерней сменой, начинавшейся в шесть часов вечера. Витольд и Эдек затеяли громкий разговор о посылках, которые получили на Пасху. Это привлекло всеобщее внимание. Сообщники раздали яблоки и уговорили двух пекарей отказаться от смены. Был ранний вечер, и им едва хватило времени на то, чтобы раздобыть гражданскую одежду для Эдека. Он надел ее под полосатую робу. Спустя несколько минут бригаду пекарей позвали на смену[699].
Они прошли через ворота. Солнце спряталось в облаках, и буквы надписи «Труд освобождает» озарил оранжевый свет. С юга надвигалась гроза. Из трубы крематория шел дым: в тот день для сжигания привезли тридцать три трупа, а в отдалении, в Биркенау, разводили костры для 2700 евреев из греческого города Салоники[700].
Отряд пекарей сопровождали четыре охранника-эсэсовца. Шла Пасхальная неделя, поэтому охранники были новые. Витольд надеялся, что благодаря этому охранники не заметят, что в отряде пекарей есть новички, следить за которыми нужно особенно пристально. Однако охранники были крайне бдительны, и даже привратник призвал их «не забывать об осторожности»[701].
«Ни за что больше не пройду через эти ворота», — подумал Витольд, покидая лагерь[702].
* * *
Дорога из лагеря в пекарню шла вдоль реки. Вода в реке казалась серой. Двое охранников повернули в сторону моста в город — вероятно, решили напиться в честь праздника. С заключенными остались только два эсэсовца. Когда Витольд и его спутники дошли до пекарни, наступили сумерки и начался дождь. Они остановились перед большим зданием из красного кирпича рядом с мельницей. Охранник достал из своего кожаного ранца ключ и открыл дверь. Из пекарни вышли заключенные, работавшие в дневную смену. Они ворчали, что на улице льет как из ведра. В это время Витольд и другие пекари проследовали через коридор в раздевалку. Охранник запер за ними тяжелую дверь, и они услышали, как снаружи задвинули засов[703].
Профессиональные пекари уже приступили к работе. Витольд и другие заключенные быстро сняли свои полосатые робы и надели белые фартуки, висевшие у двери. Они прошли котельную и через небольшой коридор попали в главный зал. Возле открытой печи котла охранники поставили стол и стулья, а у стены — узкую койку. В коридоре висел телефон — охранники каждый час отмечались в главном лагере. Витольд взял с собой перочинный нож, чтобы перерезать протянутые по потолку провода[704].
План пекарни.
Предоставлено Мартой Гольян
Главный зал пекарни представлял собой прямоугольную комнату с несколькими открытыми печами. Пекари быстро распределили обязанности между работниками ночной смены. Витольд должен был вымешивать тесто в большом электрическом тестомесе, установленном на полу, а затем формовать хлеб и выкладывать на противни. Он моментально взмок, но изо всех сил старался выдерживать темп. Эдек накидал уголь в печь для первой партии из пятисот буханок, а затем выгреб угли кочергой. Он несколько раз обжегся, вскрикнул и упал на пол. Ян бросился к нему.
— Не беспокойся, со мной ничего не случилось, — прошептал Эдек. — Я притворяюсь, чтобы мне не давали тяжелую работу[705].
Подошел рыжеволосый немец, примерно того же возраста, что и Эдек.
— Сколько тебе лет? — спросил он[706].
— Семнадцать, — ответил Эдек. На самом деле ему был двадцать один год.
— Как давно ты здесь?
— Больше двух лет.
— И ты еще жив?
Немец пожалел Эдека, велел ему взять пустой мешок из-под муки и лечь в коридоре.
Ночная смена выпекала пять партий хлеба. План побега состоял в том, чтобы уйти после первой или второй партии, около десяти часов вечера. Витольд уже был готов подать знак остальным, что пора выбираться, но Ян взглядом показал на окно кладовой: он заметил дежурного эсэсовца и его подругу, укрывшихся от дождя под карнизом крыши. Придется ждать, пока ливень ослабнет.
Ян продолжал следить за парочкой, волнуясь все сильнее.
Эдек лежал в коридоре и отсчитывал минуты. Партии хлеба вносили и выносили, а шансы на побег таяли. Эдек даже обрадовался, когда охранник приказал ему сделать несколько приседаний и принести уголь для котла.
Дождь прекратился около полуночи, и влюбленные ушли. К тому времени осталось выпечь только одну партию хлеба, и темп работы замедлился. Рыжий охранник жарил сосиску в печи котла. Второй немец, сидя за столом, писал письмо. Пекари сделали небольшой перерыв. Витольд понял: сейчас или никогда.
Витольд и Ян сказали пекарям, что идут за топливом на склад. Эдек последовал за ними с тачкой. Ян уже переоделся. Он вытащил ключ, заранее спрятанный на угольном складе. Витольд принялся шумно рубить дрова, а Ян проскользнул к входной двери.
Сначала нужно было открутить гайку, которая крепила засов к двери. Не без труда Яну удалось отвернуть гайку и протолкнуть болт наружу. Затем он занялся двумя другими болтами. Сдвинуть их было сложнее. Витольд и Эдек старались как можно сильнее шуметь, чтобы заглушить звуки, которые производил Ян.
В этот момент на склад заглянул рыжеволосый охранник.
— Где третий? — спросил он[707].
Витольд и Эдек замерли.
Немец направился к выходу. Казалось, теперь Яна точно поймают, но он успел забежать в туалет и спустить штаны. Там его и нашел эсэсовец.
— А, вот ты где, — сказал охранник, все еще подозрительно глядя на Яна. Немец подошел к двери и включил фонарик, чтобы осмотреть ее. К счастью, он не заметил, что болты и гайка задвижки отсутствуют. Охранник вернулся к приготовлению сосиски.
Следующий шаг — отключить телефон в коридоре. Было почти два часа ночи. Охранники должны отметиться в штабе. Витольд протянул Эдеку карманный ножик. Тот взял тачку и повез ее к печи. Рыжий охранник смотрел в сторону коридора, где находился телефон, но, казалось, был поглощен своей сосиской и созерцанием огня. Второй охранник спал на кровати. Эдек как можно тише опустил тачку, встал на мешок, вытянул руку и обрезал телефонный провод в двух местах. Он поймал падающий кусок провода, поспешил к печи, бросил улику в огонь и сразу понял свою ошибку, когда запах горящей резины наполнил комнату.
Подбежал рыжий охранник и спросил у Эдека, что тот бросил в огонь. Ничего не увидев, он обругал Эдека и вернулся к котлу. Эдек уже направился к выходу, когда один из пекарей приказал ему принести воды для теста. Эдек знал, что охранники могут в любой момент позвонить в штаб и обнаружить, что телефон не работает. Однако выбора не было. Он принялся носить ведра с водой из котельной, но тут появился раздраженный Витольд.
— Мы немедленно уходим из пекарни, — прошипел он. — Важна каждая секунда[708].
Эдек поставил ведро и вслед за Витольдом проскользнул мимо охранников в раздевалку. Витольд и Эдек схватили свертки со своей одеждой — переодеваться было некогда — и подошли к двери. Ян уже вставил дубликат ключа в замок. Ключ не сдвинулся с места. Ян попробовал еще раз, навалился на дверь всем телом. Витольд и Эдек помогали. Дверь прогнулась, а затем внезапно распахнулась, и внутрь ворвался холодный воздух. Витольд увидел звезды, Ян уже бежал к реке. Витольд и Эдек рванули за Яном[709].
Раздались выстрелы. Беглецы не оглядывались — через двести метров их скроет ночная мгла. Витольд крикнул Яну, чтобы тот остановился. Витольд планировал пересечь Солу по городскому мосту, а затем по противоположному берегу пойти в обратном направлении, в сторону лагеря, и дальше на восток, к Кракову, — он надеялся, что эсэсовцы никогда не догадаются о таком маршруте. Однако Ян побежал в противоположном от лагеря направлении.
— Ты же говорил, что знаешь, куда идти, — сказал Ян, наклонившись и тяжело дыша, когда Витольд и Эдек наконец догнали его[710].
Мост через реку Солу
— Да, — ответил Витольд, но возвращаться было уже поздно. Им придется пересечь реку в другом месте. Они побежали друг за другом вдоль берега реки прочь от города, одновременно натягивая на себя гражданскую одежду. Приготовленный мешок с табаком порвался. Впереди они услышали грохот поезда, а затем увидели освещенные вагоны, двигавшиеся по мосту через реку. Это был основной путь в Краков[711].
Мост наверняка под охраной.
— У нас нет выхода, — сказал Витольд, направляясь к мосту. — Мы пойдем самой короткой дорогой[712].
Увидев будку часового на железнодорожной насыпи, они упали на мокрую землю, затаились. Вокруг было тихо. Через несколько минут они приблизились к будке и обнаружили, что в ней никого нет.
Витольд ступил на мост первым, Ян и Эдек последовали за ним. Справа угадывались очертания Освенцимского замка, слева расстилалось открытое поле, через которое бежала река. Железнодорожная линия исчезала в черной пустоте. Сколько заключенных проехало по этому мосту, чтобы никогда больше не вернуться?[713]
Они достигли противоположного берега, спустились с насыпи на мокрое поле. Сола удалялась от железной дороги и примерно через три километра впадала в Вислу. И Висла, и железнодорожные пути тянулись на восток — туда, куда направлялся Витольд со спутниками. Беглецы планировали пересечь Вислу, чтобы к рассвету добраться до лесистого северного берега. Они шли вдоль берега, густо поросшего камышом и крапивой. Пахло диким чесноком, в воздухе витал восхитительный миндальный аромат цветущей черемухи. По другую сторону путей прожекторы метались вокруг дымоходов огромного завода синтетического каучука IG Farben. Тысячи людей погибли при возведении этой фабрики, а она все еще не была достроена. Почти час они обходили рвы и канавы[714].
К тому времени беглецы находились километрах в пятнадцати от лагеря. Начинало светать. Вдалеке на противоположном берегу реки виднелись деревья, обещавшие укрытие. Река здесь была шире, утренний туман клубился над поверхностью воды и постепенно таял.
— Хорошо бы переплыть реку на лодке, — сказал Ян.
Им повезло: вскоре они наткнулись на заполненную водой лодку, прикованную к колышку у берега. За деревьями, чуть в стороне, темнели хозяйственные постройки. Цепь держал навесной замок с простым болтом. Ян достал гаечный ключ. Ключ подошел, и они отвязали лодку. Витольд нашел пустую консервную банку, чтобы вычерпывать воду. Они прыгнули в лодку, оттолкнулись от берега и поплыли. Достигнув песчаной отмели, они оставили лодку и последние несколько метров до берега брели в ледяной воде[715].
Витольд поднялся на берег и увидел, как под лучами солнца тает утренний туман. До леса полтора километра открытой местности. Год назад в окрестных деревнях прошли этнические чистки, и теперь там проживали немецкие поселенцы. Витольд понимал, что бритые головы и грязная одежда сразу выдадут в них сбежавших заключенных. Ян вытащил из кармана цветной шарф, обернул его вокруг головы Эдека и пошутил, что Эдек похож на очень уставшую женщину[716].
Они ковыляли на онемевших ногах, вдруг послышался вой лагерной сиреныи рев мотоциклов вдалеке. Ощутив всплеск адреналина, Ян помчался в сторону леса, а Витольд с Эдеком едва поспевали за ним. До леса Ян добрался первым[717].
Висла на рассвете
Посаженные местным землевладельцем сосны росли аккуратными рядами. Витольд и Эдек потеряли Яна из виду и пошли по одному из рядов, пока не оказались в тенистом лесном полумраке. Внезапно из-за дерева вышел Ян. Он раскинул руки и широко улыбнулся[718].
— Позвольте поприветствовать вас в редколесье! — объявил он[719].
Друзья обняли его и расцеловали. Витольд упал на спину на ковер из мха и сухой сосновой хвои и устремил взгляд вверх, на сужавшиеся стволы деревьев.
«Сосны перешептывались, покачивая огромными верхушками, — вспоминал он. — Между стволами деревьев виднелось голубое небо. Роса искрилась на кустах и траве, как маленькие драгоценные камни… Местами сквозь ветви деревьев пробивались солнечные лучи»[720].
Менткув лес, где Витольд, Ян и Эдек остановились для отдыха
Ранним утром лес был наполнен голосами птиц — трелями жаворонков и карканьем ворон. Витольда же больше всего поразила стоявшая тишина: «…тишина, далекая от людского шума… от людских интриг… тишина, в которой не было ни единой живой души… невероятный контраст с лагерем, где, как мне казалось, я провел тысячу лет»[721].
Он нащупал в кармане баночку с медом и чайную ложечку и предложил Яну и Эдеку подкрепиться. «Мы были очарованы всем, — писал Витольд. — Мы были влюблены в этот мир… но только не в его людей»[722].
* * *
Чувство умиротворения постепенно ушло, вернулась настороженность, и они снова приготовились бежать. Что-то подсказывало Витольду, что граница между рейхом и генерал-губернаторством должна быть недалеко. Каким-то образом им нужно ее перейти, а затем добраться до дома надежных людей в Бохне, в 160 километрах отсюда. У них не было ни еды, ни денег, ни документов, а лагерное гестапо, несомненно, уже разослало ориентировки на них во все полицейские управления этого района.
Они продолжили путь во второй половине дня и вскоре встретили лесника, который попытался вступить с ними в разговор. Беглецы скрылись от него в густой поросли молодых сосен. В сгущавшихся сумерках они перешли главную дорогу. Рельеф местности поменялся, и они поднимались по склону в лиственный лес из бука и граба. На вершине холма они увидели известняковые стены полуразрушенной крепости и направились туда.
Никаких признаков жизни в крепости не было, но они не стали задерживаться возле нее. Неподалеку от крепости они нашли овраг, засыпанный прошлогодней листвой. Беглецы зарылись в листву, было мокро и холодно. Ян и Эдек уснули, а Витольду нездоровилось. Он лежал и обдумывал их дальнейшие действия. Граница хорошо охраняется. Им нужен проводник, но кому можно довериться? После двух с половиной лет в лагере он не знал, как будут настроены люди, которых он встретит. Большинство его соотечественников по-прежнему против нацистов, но из-за голода, страха или амбиций люди вынуждены договариваться с оккупантами. Нацисты давно покровительствуют полякам, у которых есть хотя бы немного немецкой крови, а сейчас активно стараются привлечь на свою сторону еще больше поляков.
Около четырех часов утра Витольд задремал, но вдруг вспомнил один разговор. В прошлом году кто-то из заключенных рассказывал, что его дядя служит священником прямо на границе. Витольд запомнил имя этого человека и название города — Альверня. Это должно быть где-то недалеко.
Эдек ворочался рядом с ним, во сне он бормотал о хлебе и сахаре, а потом внезапно вскочил и потребовал: «Ну? [Витольд] принес хлеб?»[723]
Витольд улыбнулся и осторожно разбудил его.
«Спокойно, дружище. Посмотри вокруг: лес, крепость, мы спим в листьях. Это сон»[724].
Надо было вставать и идти, пока темно. Мышцы задеревенели. Беглецы медленно спустились по лесистому склону холма. Небо посветлело, и сквозь редеющие деревья они увидели дорогу. Впереди на холме возвышалась церковь, вокруг раскинулся город, на улицах появились первые прохожие. Витольд поручил Яну спросить дорогу: Ян был лучше всех одет и к тому же он был лысым, а не бритым. Витольд и Эдек издалека наблюдали, как Ян дошел до дороги и догнал какого-то человека. Перекинувшись с ним парой слов, Ян вернулся. Он подтвердил, что город на холме — Альверня и до границы осталось меньше полутора километров, а у въезда в город стоит таможенный пост. Они стали рассматривать дорогу, и им показалось, что вдали они заметили пограничника.
Единственный способ незаметно добраться до церкви — идти через лес. Они перебежали дорогу, а затем, прячась за деревьями, двинулись дальше. Беглецы едва держались на ногах, когда подошли к церкви. Обессиленные, они опустились на землю возле старого дуба. Зазвонил церковный колокол.
— Ничего не поделаешь, дорогой [Ян], в церковь придется идти тебе, — сказал Витольд[725].
Ян покорно встал и пошел, а Витольд и Эдек забылись тревожным сном. Вскоре Ян вернулся. Священник, которого он нашел, не поверил в то, что они сбежали из Аушвица, и заподозрил Яна в попытке заманить его в ловушку. Витольд отправил Яна обратно, сообщив ему все, что знал о семье священника, вспомнив даже какие-то подробности из рождественского письма его друга, адресованного родным. На этот раз Ян привел с собой священника. Тот очень волновался, пока не увидел ужасного состояния Витольда и Эдека и не убедился в правдивости их слов. Он ушел, но вскоре возвратился. Священник принес кофе, молоко, пакеты с хлебом, сахаром, маслом, ветчиной, пасхальными яйцами и куличом.
Мужчины открывали пакеты один за другим, радуясь каждому. «Чего только нет в этих свертках!» — воскликнул Эдек[726].
Была даже мазь для втирания в суставы и сигареты. Поев, они закурили.
Оказалось, что это не тот священник, которого они искали, но он был знаком с семьей друга Витольда и обещал помочь беглецам. Он знал проводника, который сможет провести их через границу в генерал-губернаторство, но они должны оставаться в укрытии, пока он не вернется с проводником, ведь повсюду рыщут пограничники.
В обед священник принес новые пакеты с едой, сотню марок, темные береты и рабочую одежду. Он сказал, что придет с проводником, когда стемнеет[727].
* * *
Беглецы поели, немного поспали. К десяти часам вечера священник привел проводника и принес еще немного провизии. Витольд и его товарищи уже были готовы двинуться в путь. Ночь стояла ясная. Проводник был пожилым человеком, худощавым и молчаливым. Он вел их по холмам, пока они не достигли труднопроходимой расщелины, заваленной упавшими деревьями и заросшей ежевикой. Проводник сказал, что генерал-губернаторство начинается в ста метрах по другую сторону. Беглецы пробрались через бурелом и оказались на дороге. Они шли по ней до рассвета, а потом до вечера прятались в придорожных кустах. Было настолько влажно и грязно, что они не могли уснуть. С наступлением сумерек Витольд, Ян и Эдек продолжили свой путь.
Вскоре они подошли к полноводной Висле. На противоположном берегу стоял бенедиктинский монастырь и небольшой городок Тынец. Паромщик согласился перевезти их на лодке. Пока они усаживались, он пристально рассматривал их. Паромщик предупредил путников, что приближается комендантский час. Они переправились на другой берег и поспешили в сторону города. Крестьяне гнали с пастбищ скот. В одном из домов открылась дверь, и на пороге появилась хозяйка. Ян хотел попросить у женщины молока и хлеба, но она быстро захлопнула дверь. На другом конце города беглецы еще раз попробовали найти еду и кров. Женщина собиралась прогнать их, но тут подошел ее муж. Несмотря на возражения жены, он предложил им немного свекольного супа[728].
Читать бесплатно другие книги:
