Кассандра Веллер Михаил
11. В силу своей повышенной интеллектуально-нравственной возбудимости они всегда немного реформаторы. Им всегда надо не так, как сейчас, лучше, чем сейчас.
Им потребно считать себя самостоятельно мыслящими. Поэтому общественное мнение обычно стремится дистанцироваться как от политики с одной стороны, так и от толпы с другой стороны. Потому что политика грязна, а толпа глупа. Совпадать с ними нельзя.
Они хотят быть моральными, поэтому во главу общественного мнения ставят мораль – как они на этот момент ее понимают. Они хотят считать себя умными, поэтому во главу общественного мнения ставят умность, истину – как они сейчас ее представляют. Ну, а если мораль и истина не совпадают? О:
Характерная черта общественного мнения та, что оно, утверждает примат морали над истиной. Мораль главнее, первее, истиннее истины. Морально -следовательно, истинно. Истина прицепляется к морали, как прицепной вагон трамвая к моторному. Если истина противоречит морали – она не истина, она плохая, ошибочная, безнравственная, неподходящая, порочная, неприменимая, чуждая.
Общественное мнение – это прикладная мораль элиты в применении к общественным вопросам.
12. По какому же принципу формируется такая мораль?
По принципу утверждения идеала. Или, что то же самое, по принципу маятника. Или, что то же самое, от обратного. А именно:
Вот в жизни есть что-то. Это «что-то» несовершенно. Плохо. Можно лучше. Хочется лучше. Не так, как раньше, прогрессивнее. И общественное мнение говорит: правильно и нравственно будет наоборот, и к этому «наоборот» должны стремиться все честные и порядочные люди. Например:
Воровать нехорошо. Надо наказывать, да так, чтоб неповадно было. И общественное мнение требует: рубить руки! Рубят. Это больно, жестоко, негуманно. Общественное мнение проникается нехорошестью такого наказания и формирует новую точку зрения: не сметь наказывать телесно, обращаться с ворами гуманно, давать адвокатов, а в тюрьмах создать хорошие бытовые условия. Воры наглеют быстро, в темпе индивидуальной психологии – но общественное мнение инерционно и, за исключением экстремальных общественных ситуаций, меняется медленно, традиции держат. И вот все уже стонут от наглости воров в их безнаказанности и кар жаждут, а общественное мнение все еще пребывает в неповоротливом гуманизме. Когда об. мнению продолбят, наконец, темечко, оно сменит точку зрения и потребует опять рубить ворам руки.
13. Иногда кажется, что общественное мнение формируется в сумасшедшем доме и набирает силу в интернате для умственно дефективных. Просто материал для суицидологии.
14. Сегодня, в начале XXI века, главная проблема, стоящая перед «европейской», «христианской», «белой», «традиционной» цивилизацией – это проблема стремительной гибели, самоубийства, самозамещения, рассасывания, исчезновения, мутации. (Об этом – см. главу «Гибель Запада».)
Что же «общественное мнение»? Успешно способствует.
Под «ксенофобией» понимается уже любое проявление инстинкта этнического самосохранения. Под «равными правами для меньшинств» – преимущественные социальные права неравнозначных социальных, сексуальных и этнических групп. Под «неприкосновенностью границ» и «недопустимостью сепаратизма» -отрицание права зависимых и несуверенных нации на самоопределение и независимость. Под «гуманизмом» и «миролюбием» – практическая ненаказуемость терроризма и запрет на уничтожение откровенных и непримиримых агрессоров.
Если подняться над индивидуальной психологией до уровня социальной систематики – то общественное мнение есть аспект и проявление существования цивилизационной системы в ее конкретной фазе. Сегодня – это аспект и проявление системной дегенерации европейской цивилизации. Человек может думать, что он искренне за все хорошее. А объективно через его мироотношение проявляют себя объективные, системные закономерности – в данном случае системное самоуничтожение.
15. Если сегодня физически ликвидировать терроризм и наркоторговлю, юридически ликвидировать все формы тунеядства и разврата, категорически ужесточить борьбу со всеми видами жульничества и коррупции, разъедающих цивилизацию, и радикально реформировать Закон в сторону соблюдения его духа и стряхивания букв, сложившихся в противоестественные ребусы – ну любому же понятно, что цивилизация оздоровится и деградация ее как минимум резко замедлится.
А общественное мнение – против. Боится тирании, жестокости, потери свобод и демократий. Не поступимся принципами! Исчезнем вместе со своей цивилизацией, уступим место прямым и жестким варварам, но останемся при своем мнении.
Будем гомиками и наркоманами, не будем рожать и выполнять черные работы, будем импортировать гастарбайтеров и делать их гражданами своих стран, будем содержать бездельников и жить богато за счет дешевой рабсилы третьего мира. Сдохнем?! Ай-яй-яй, не надо так говорить, не надо об этом думать, надо быть оптимистами и уповать на свой великий человеческий разум. Какой у вас разум, господа бараны?
16. Как зарождается в людях общественное мнение? Малыши во дворе или в детском саду избирают изгоя – жирного, или хилого, или бедного, или богатого – отличающегося, короче, в непопулярную сторону, – и начинают обществом его травить. Взрослые им говорят, что это нехорошо. Так засаживается комплекс вины.
Лидер группы может набить морду, противостоять сильному врагу, отобрать хорошую вещь. А взрослые учат, что кто лучше учится и послушнее себя ведет – тот лучше. Так засаживается комплекс стремления к превосходству в том, в чем ты можешь превосходить вернее и легче.
И вот у некоторых душевно особо чутких комплекс превосходства возбуждает проявление комплекса вины. Он бедный, он слабый, а ведь он в этом не виноват, мне дано больше, а за что, в сущности? – надо его пожалеть, как-то мне перед ним неловко.
Пока нравы суровы и жизнь трудна – не до мелихлюндий, землю пахать надо и врагов отражать, требуется сила безо всяких комплексов. А когда жизнь налажена, цивилизация обустроена, и жратвы и тряпок на всех хватает, и мы здоровее всех – этот вот комплекс вылезает наружу и начинает играть роль большую, нежели раньше.
И доброе общественное мнение говорит: не смейтесь над дикарями, надо их пожалеть и дать им всяких хороших вещей. А дикари говорят: жирные суки, вы нас эксплуатировали, вы еще полагаете, что должны оказывать нам милости -ну погодите, мы вам еще покажем.
17. Если лягушку бросить в кипяток – она, обжегшись, мгновенно выпрыгнет и ускачет подальше. А если посадить в кастрюлю с холодной водой и подогревать на маленьком огоньке – она будет сидеть, терпеть, вначале будет комфортно, потом не так плохо, потом терпимо – а потом уже сил не будет выпрыгнуть, сварится к черту.
Если бы воры, убийцы, наркоманы, развратники, террористы, исламские радикалисты и гастарбайтеры сразу показали белой цивилизации, на что они способны и что выйдет в результате – народ бы ужаснулся и оборонил себя драконовскими законами. Но поскольку перечисленные группы поднимаются до критического рубежа медленно и постепенно из своего первоначально мелкого, незначительного, неопасного для всей цивилизации, малозаметного состояния -то общество, по мере постепенного нагревания воды в кастрюле, предпочитает терпеть и находить положительные стороны в этой ситуации – – пока вдруг не окажется, что уже поздно, уже не выскочить, уже погибли, хотя еще живы.
Общественное мнение сегодня – это голос лягушки, которой все еще неплохо в теплой воде, делающейся все горячее, и она гонит прочь черную мысль, что уже варится.
18. Сегодня, 17 апреля 2002 года, когда и пишу эти строки, израильские войска продолжают операцию «Защитная стена» на территориях палестинской автономии. И мировое общественное мнение требует вывода войск и возобновления мирных переговоров, признавая израильские действия агрессией. Потому что гибнут люди и разрушаются дома.
То, что мировое общественное мнение пятьдесят лет наблюдало арабский терроризм и не пресекало его – не считается. То, что арабские государства в первый же день по провозглашении ООН государства Израиль напали на него -не считается. То, что они продолжают не признавать его и тем остаются в международном статусе агрессоров – не считается. То, что Израиль имеет целью сохранение себя при сосуществовании с арабскими странами, а те декларируют целью его уничтожение – не считается. То, что арабы Палестины, Сирии, Иордании, Египта, Ливана и др. – единый народ, искусственно разделенный границами в 1948 г. – не считается. То, что арабы в сто раз многочисленнее и владеют в пятьсот раз большей территорией – не считается. Считается только одно: кто сейчас выстрелил – тот сейчас и неправ.
Господа: а кому, наконец, выгодно мировое общественное мнение?
19. Предоставляя всем право голоса – не забудь, что в первую очередь им воспользуются самые крикливые, в равной степени – самые глупые, и больше других – самые незанятые.
20. Первое. Цивилизации нужна нефть, поэтому с арабами надо дружить.
Второе. Мир с арабами сегодня – это низкие цены на нефть, что и выгодно сегодня.
Третье. Война в регионе – это повышение цен на нефть, что выгодно экспортерам.
Четвертое. Мусульман в странах первого мира все больше, и голоса их как избирателей нужны политикам, поэтому их надо задабривать.
Пятое. Любая спецслужба и любое пиар-агентство знает, как формируется общественное мнение. Прикажи и заплати.
21. Идиотские проявления общественного мнения есть издержки демократии, каковыми отчасти компенсируются ее преимущества.
22. Почему вечно про евреев? А пример показательный. Народ удобный. Словно создан для опытов над собой. Вроде бы и как ты, а вроде бы одновременно и чужой. Вроде бы полноправный сосед, а вроде бы и гость неукорененный. Вроде бы преимуществ им не прописано, даже наоборот – а наверх так и пролезают. Невольно вызывают к себе неравнодушие, причем не в любовном смысле. И отношение к ним – издревле один из индикаторов состояния общества.
После II Мировой войны в моду пошла в Европе юдофилия – комплекс вины заработал: их уничтожили в печах шесть миллионов, они так пострадали, надо любить, каяться, возместить. Такова была «официально-общественная» точка зрения. А эдакая любовь, замешанная на комплексе вины, всегда переходит меру, начиная внутренне раздражать самого любящего: он тяготится императивным характером своей любви, утомляется. Такая любовь вообще не кончается добром.
А еще такая заботливая, виноватая любовь развращает и портит любимого – хоть ребенка, хоть народ. Провоцируется халявно-потребительское отношение к дающему: мне причитается, дай сюда, так и должно быть. Что постепенно увеличивает накопление раздражения в любящем и виноватом давателе. Тем более что неформально, вне окоема общественного мнения, никто особой любовью ни к евреям, ни к Израилю и так не пылал. Нет, соглашались, что они такие же люди, и зверства по отношению к ним недопустимы, как и по отношению ко всем другим, но сколько же можно с ними носиться.
А еще европейцы в конце XX века стали звереть от иммигрантов-мусульман. Ходит в твоем доме все больше чужих, постепенно наглеет от хорошего отношения, уже требуют крикливо то, что им по твоей доброте и гуманизму выделено, и пахать по-черному согласны, и все пособия проглатывают, и все больше их, и воруют, к чему ты не привык, и к девушкам твоим пристают, и вообще начинают держаться по-хозяйски и уж минимум на равных с тобой в твоем доме, и кричат о равных правах. Нет – раздражают!
Но ругать, бить и гнать их не моги. Это фашизм, расизм, ксенофобия, это постыдно и недопустимо, это позор тебе же. Гм. А что с раздражением-то делать?! Физиологию организма и структуру психики ведь не изменишь! Поорать-то на кого, кому врезать?!
И тут Израиль вводит войска на территории. И арабы по всей Европе выходят на демонстрации, а также левые и пацифисты. Э, ребята, кажется, сегодня евреи канают за сволочей! Даешь общественное мнение! Истина здесь никого не интересует. Здесь срабатывает канализация общественных эмоций. Обворовывают, обманывают, телевидение лжет, политики продажны, чужаки заполонили, кругом наркомания, как жить дальше – неясно, но делать-то что-то надо, необходимо, хочется! Может, хоть еврейский погром устроить?
23. Фантастика. Боевики автоматными очередями сбивают замки с дверей Храма Рождества Христова. Оттесняют служителей, пытающихся их сдержать. Захватывают в заложники около полусотни христианских священников и монахов. И заявляют, что будут отстреливаться в случае штурма и перебьют заложников, если израильские солдаты попробуют напасть. Оные солдаты передают воду и пищу для заложников. Боевики делят это промеж собой. Что же говорит общественное мнение? «Израильские войска продолжают осаждать христианскую святыню, в которой укрылись боевики, и это надо прекратить».
То есть. Израильтяне не штурмуют храм, чтобы не повредить христианскую святыню. А исламские террористы в той же святыне отправляют свои физиологические потребности – а где им еще их отправлять, коли забаррикадировались. Но виноват Израиль. Почему? А надоел.
Тебя взрывают – терпи. Мы тебе посочувствуем. Вообще всех перебьют? Примем резолюции, осудим, наложим санкции. И даже пробомбим, если захотим. Но отвечать войной на войну не смей. А вот мы так решили. Мы ж не террористы.
24. Мы сожгли с воздуха полмиллиона детей, женщин и стариков в Дрездене, Кельне, Киле, Гамбурге и это не было вызвано никакой военной необходимостью.
Мы сожгли атомными бомбами четверть миллиона мирных жителей в Хиросиме и Нагасаки, и это не имело ничего общего с адекватными ответными мерами -японцы бомбили базу военного флота в Пирл-Харборе, уничтожали боевые корабли и живую военную силу, а мирное население США они не трогали.
Мы шакалы, которые понимают только свою нужду и боль и прощают себе любые зверства.
25. Мировое общественное мнение было в 1936-39 гг. полностью на стороне испанских республиканцев и против «кровавого генералиссимуса» Франко. И слава Богу, что Франко победил. В противном случае пролились бы моря крови, а страна была отброшена в средневековье типа севернокорейского.
Вы думаете, общественное мнение признало, что было неправо? Что прекрасной души и честные люди в интербригадах не ведали, за что они сражались? За идеалы… А что единственно могло выйти в реальности из этих идеалов?
Молчит общественное мнение. Эдакая совесть-многостаночница.
26
….
….
…
(в этом разделе много общеизвестных горьких фактов и еще более общеизвестных нехороших слов)
27. Прогнило все в датском королевстве, вывихнуло время коленный сустав, и несется речь с шумом и яростью, в которой мало смысла.
28. Во времена черные и глухие общественное мнение может играть роль благой и честной оппозиции. Во времена трудные общественное мнение может играть роль поддержки духа, вдохновлять.
Неподконтрольные властям совесть и ум – вот, казалось бы, суть общественного мнения.
Но ведь и общество бывает – и нередко! – глупым и бессовестным. Жадным, несправедливым и тупым.
Меняются времена, и меняется общество, и меняется вместе с ними общественное мнение.
Каково мнение – таково, значит, и общество. Э?
Сегодня общество больное на голову.
IV Фашизм: психологические и социальные корни
1. Представьте себе военный гарнизон, затерянный в бескрайних просторах Советского Союза, один из множества – через десять лет после Великой Отечественной войны. Все офицеры, кроме лейтенантов, – бывшие фронтовики. Их дети, кто трех-шести лет, ходят в гарнизонный детский сад. И вот в этом детском саду некоторые мальчики, поодиночке или вдвоем-втроем, иногда рисуют углем свастику на песочнице или заборе.
Они что, тайные малолетние фашисты? Да нет, они воспитаны в абсолютной убежденности, что русские (они же советские) – самые лучшие: храбрые, самоотверженные, сильные, справедливые и победоносные. А фашисты (они же немцы) – самые плохие: жестокие, трусливые, кровожадные, несправедливые и глуповатые. Кино, книжки, обрывки взрослых речей – все свидетельствует об этом. Они гордятся наградами и подвигами отцов и победой своей Родины над гнусным и подлым врагом.
И более того: рисуя свастику, они знают, что делают дело нехорошее, запретное, осуждаемое, заслуживающее наказания. Если их ловят и уличают, они потупливают глаза и молчат, каменеют, никак не в силах объяснить, зачем они это сделали. И выслушивают в осуждение то, что и так отлично знают. И если наказывают – принимают наказание как должное. И совершенно не упорствуют -назавтра назло уличителям рисовать свастики даже не думают.
Если ловят – им стыдно и неловко, их поймали за нехорошим.
Может, они дебилы, дефективные? Нет, нормальные и вполне развитые дети.
1-А. Кстати о птичках. Трудно встретить ребенка, который не прошел бы через опыты детской жестокости. Будь то кошка, цыпленок или паук. С болезненным, азартно-тошнотворно-сладострастным любопытством мучают, увечат, убивают. Удовольствия не получают. В повторяемую привычку не превращают. Вспоминают с содроганием – и однако это внутреннее содрогание, память о кислой слюне под языком и легкой холодно-подрагивающей тошноте под ложечкой, вспоминают с известным удовлетворением. При этом отлично знают, что поступают нехорошо. Свой поступок не одобряют. От взрослых скрывают. Обычно проводят такие опыты в одиночку. Редко делятся даже со сверстниками. Если перед ними и бахвалятся подобным – ощущают, что в этом больше защитного цинизма, напускной бравады, скрывающей под собой самоосуждение и на словах оправдывающей собственную нехорошесть. То есть потребность самооправдаться как аспект бравады.
Запомним этот опыт и будем иметь его в виду.
2. И вот эти дети, несколько повзрослев – уже не 4-6, а 5-11 лет -играют в войну. Делятся на «наших» и «ихних». Самый обычный в течение десятилетий вариант в СССР – на «наших» и «немцев», то бишь «фашистов». Заранее известно, что наши победят, иначе и невозможно, да и на самом деле так ведь было. В фашисты идти никто не стремится, но – надо: делятся, причем наши конечно поздоровее будут, получше и многочисленней, и главный лидер всегда среди наших. Наше дело правое, победа будет за нами. Наши способны совершать подвиги, фашисты – нет. Наши готовы на самопожертвование, фашисты обязаны отвечать на допросах и стараться сберечь свою жизнь.
И «немцы» мигом входят в роль. Засучивают рукава, выставляют «шмайссеры», придают зверский вид лицам и позам. И с садистским удовлетворением «расстреливают госпиталь» или «мирное население». Им приятно быть страшными, жестокими, беспощадными. Приятно побыть в шкуре жутких и наступающих немецких солдат, как их показывали в советском кино про сорок первый год.
Это что – гениальная система Станиславского? Или игровое проявление скрытой немотивированной агрессии? И первое есть, и второе есть, но полностью объяснить явление они не могут.
Однако запомним: восьмилетние мальчики ставят себя на место своих страшных (и побежденных в данном случае) врагов, идентифицируют себя с ними – и, испытывают от этого острые положительные ощущения. Вот только «положительность» здесь надо оговорить. В общем ощущения желаемые, приятные, но присутствует и оттенок, нотка, прослойка, мазохизма. Вообще они не хотят быть фашистами, навсегда, постоянно – не хотят: да им это и не грозит. Но временно побыть в шкуре страшного Врага, причем в тех ситуациях, когда этот враг тебя побеждает,– это довольно отрадно. Манко. На критический момент поменяться с ним шкурами и вкусить своей победоносности и страшности -вместо того чтобы попасть под чужую победоносность и страшность в качестве жертвы. Запомним.
3. Август 1968 года. Нет, не Прага. Норильск, советское Заполярье. Ленинградский сводный студенческий строительный отряд. Две тысячи рыл, зеленая форма, большинство при добытых офицерских ремнях. Работы кончены, наряды закрыты, деньги получены, завтра и послезавтра – на самолеты и домой. В качестве прощальной церемонии районный штаб ССО (студстрой-отрядов, кто не знает аббревиатуру) придумал факельное шествие. Отметим фамилии факельных криэйторов: Раскин и Элькин. Арийская кровь отсутствует. Связи с НСДАП невозможны.
К вечеру холодает. Порхают отдельные снежинки. Замерзший народишко звереет. Радость окончания работ мешается с отвращением к показухе. Образуется молотовский коктейль: веселье и злость.
Темнеет уже рано. Подровняли колонну по четыре. Команда: «Поджигай!».-Факелы – плотная пакля, смоченная скорее всего мазутом, в жестяной защитной розочке на палке. Поджигается тяжело, но горит долго. «Шагом – марш!»
Попытки заставить нас петь советские песни провалились. А вот ножку по центральной улице двухтысячная колонна дала как могла, а смогла неслабо. По-моему, эта магистраль носила традиционное наименование проспекта Ленина.
И вот вдоль да по этому проспекту злобно-оживленная колонна из двух тысяч сплошь комсомольцев и студентов выдала факельное шествие в стиле III Рейха. Молчание носило угрожающий характер. Мы всем видом показывали, что готовы разгромить все встречное и поперечное. Аборигены-норильчане наблюдали с тротуаров в некоторой задумчивости: нас было до фига, и попытки пошутить покрывались злобным хоровым рявканьем: «Ахтунг!!!». Некоторые предполагали, что это, может быть, киносъемка.
До скандирования лозунгов дело не дошло, да их никто и не знал. Но время от времени то там, то сям, гремело рубленое: «Айн, цвай, линкс! Линкс! Линкс!» Короче, зрелище выглядело однозначно.
До оргвыводов дело не дошло. Спустили на тормозах, как бы все и нормально. Заострять на этом внимание нашему районному штабу было ни к чему.
Эпатаж? Шутка? Глупость? Игра? Это не объяснения. Слушайте, мы были взрослые люди, девятнадцать-двадцать лет на круг, мы были студенты Ленинграда, и наш коэффициент интеллекта был достаточно выше среднего. И клянусь, что никто из нас не симпатизировал фашизму. Но нам хотелось и нравилось так делать.
Если попытаться сформулировать мотив, то будет примерно так: «Это мы! Мы самые крутые – мы организованы и нас много, и вместе мы круче всех! Можем вломить кому угодно, если что, и мы собою представляем самое сильное, значительное и потенциально опасное, что здесь есть. Мы сильны, молоды и мы все можем – и сокрушим все, что попытается встать поперек! И все, кто не мы – ниже, незначительнее, неинтереснее, немужественнее, слабее нас!» Комплекс ощущений вроде вот такого.
Вот что такое настоящий парад, ребята. Чтоб все ощущали грозную стройную мощь и радовались, что эта мощь за тебя, потому что если против -горе врагам ужасное.
А если ты парадируешь в качестве победителя среди придавленных врагов – психологическая мощь такого парада на порядок усиливается. Запомнили?
4. Прилетев в Ленинград и засев в застолье, мы уже никем не сдерживались. «На столах было все, что надо: бутылки, бутылки, бутылки и закуска».
Теплый последний день августа. Открытые окна квартиры на пятом этаже. В комнате – полтора десятка бухих, но твердо держащихся студентов. Со стуком сталкиваются водочные стаканы – и – стоя – оглушительный рев: «Зиг! -хайль!!!» Трижды. Остолбенение внизу во дворе.
Студенты-комсомольцы скалятся, глотают, закусывают. Очень довольны собой. Интеллектуальная элита России. Будущее страны. Надежда и опора. Усраться и не жить.
Фома удивлен, Фома возмущен: неправда, товарищи, это не сон.
Думаю, что громче, чем мы, орали только в мюнхенских пивных в 23-м году. Если кто предположит, что все дело в пьянке, так ему быстро ответят, что что у пьяного на языке, то у трезвого на уме. Или наоборот.
Слушайте, нам было страшно весело. Энергия из нас перла. Нам требовалось максимальных ощущений. Предельного выражения переполнявших нас положительных эмоций. И вот таким пограничным-образом мы их выражали.
Орать «Слава КПСС!!!» было не смешно. Глупо. Неинтересно. Бред. Это никому в голову не приходило. Тьфу…
А вот вразрез волны. А вот то, чего как бы нельзя. Нонконформизм, нарушение запрета, совершение максимального действия: чтоб все там внизу, снаружи, присели и рты открыли, возмутились и даже хорошо бы взорвались. А вообще – плевать на всех,, главное – что внутри себя вот такое было отношение.
5. Если бы мы жили в государстве с узаконенной фашистской атрибутикой, фиг бы мы так развлекались. Мы бы орали «Рот фронт!» и пели «Интернационал». Молодости особенно остро надо не то, что есть. Учтите, что коммунистическая символика всем уже обрыдла, следовать фальшивым предписаниям было скучно, все в жизни было предопределено, начинался застой, для личных инициатив места оставалось все меньше. Мы этого не понимали еще на уровне формулировок – но в силу той же, еще мало способной к объемному анализу, молодости чувствовали ясно и остро.
Острые сильные ощущения через нонконформизм.
6. Есть такое мнение, что высшее образование в столичном городе, в элитном вузе, морально подпорчивает человека. Эдакая в нем появляется интеллигентская гнильца. Нетвердость в нравственных устоях. Моральный релятивизм как следствие и аспект избыточной информации, усвояемой некритически, как мог бы выразиться какой-нибудь остепененный социопсихолог. Как мог бы, если бы мог. Короче, испортили нормальных ребят вседозволенностью вредных и ошибочных мнений и учений, вот они и заколбасились. Любую гадость умно обоснуют, а надо просто не сметь ее делать, и все. Пожелание, переходящее в заклинание.
Хоросе! Вот вам обычная средняя школа в обычном областном центре. Июнь, выпуск, рассвет, нарядные и даже трезвые десятиклассники с диапазоном оценок в аттестатах. Романтика и вперед проживаемая ностальгия – авансная грусть расставания, так сказать.
Пустынная центральная площадь – имени Ленина, естественно. В середине – памятник. Кому? Да, не Троцкому. По низу памятника – трибуна. В пролетарские праздники областное руководство приветствует с нее демонстрации трудящихся.
Главный спортсмен класса, уже в семнадцать кандидат в мастера по баскетболу (не по шахматам), добрый и незатейливый троечник, влезает на трибуну, простирает правую руку и с не слишком умной усмешкой провозглашает: «Хайль Гитлер!» В ответ на что стоящие внизу мальчики класса также выбрасывают руки и весело подтверждают хором: «Хайль Гитлер!»
Это что – местная ячейка нацистов? Или группа дебилов в увольнении? Да вы что – добропорядочные дети добропорядочных родителей. Ну -развлекаются. Ну – смеются. Вот если бы возглас прозвучал: «Да здравствует Брежнев!» – это были бы дебилы. Или выпускники спецшколы для лишенных чувства юмора. Потому что абсолютно ничего интересного в таком лозунге не было бы.
7. Может, кто уже решил, что. я оправдываю и защищаю фашизм. Отнюдь. Я не настолько демократ – я полагаю, что фашизм можно, нужно и необходимо запрещать категорически и во всех формах. Но я решительно против того, что запрет подразумевает ненужность понимания. Более того: запрет без понимания того, что, собственно, запрещается, способен загнать процесс в подполье, создать благоприятные условия для его скрытого бесконтрольного развития и способствовать появлению мучеников идеи, что идею всегда поддерживает и популяризирует.
Осудить не означает отбросить без анализа. Без анализа не то отбросишь и не то оставишь.
Заклинание «Фашизм – это недопустимо» стало общим местом. Без понимания – это такой же конформизм, такая же стадность, как рев толпы «Огня! Еще огня!», или «Собачья смерть троцкистско-бухаринским выродкам!», или «Царизм – тюрьма народов!», или «Распни его!», или «Смерть неверным собакам!», или «Долой капитализм!», или «Долой коммунистов!», или «Аристократов на фонарь!» или – и так далее.
Без понимания – Россия, заплатившая беспрецедентным в истории количеством жизней за победу над фашизмом, сегодня выращивает фашистов собственных – вроде все и против, а они есть.
8. Определимся наконец, о чем мы говорим. Фашизм (итальянский fascismo от fascio – пучок, связка, объединение) оформился в 1919 году в Италии. Все, что знает обычный человек сегодня об этом фашизме – это Муссолини, он же дуче, и чернорубашечники. Более просвещенный знает об агрессии в Абиссинии и на Балканах, возможно, добавит с вынужденным одобрением, что Муссолини придавил и почти уничтожил мафию. Знают, что была жесткая однопартийная система, диктатура, – уже реже знают, что в программе не было геноцида. Насилие, жестокость, единомыслие, нетерпимость: знаем. Единство народа, счастье и процветание для него же, верность историческим традициям славного прошлого: как бы не знаем. И вообще нам меньше есть дела до фашистской Италии, у нас перед глазами встает гитлеровская Германия.
Национал-социалистическая рабочая партия Германии фашистской себя не считала и не называла. Основой программы было создание достойной жизни для всех трудящихся немцев. Что объявлялось невозможным без борьбы против повсеместного засилья еврейского капитала. Однопартийность, диктатура, репрессирование инакомыслящих. Декларировались чистота нравов, здоровая мораль, укрепление семьи, благо отечества превыше всего – т. е. патриотизм. Превосходство арийской расы: расизм и национализм. Объединение германского народа, возврат заселенных немцами территорий, отторгнутых в результате Первой Мировой войны. Геноцид, захватнические войны. Излагать историю III Рейха здесь подробнее нет смысла – о том написаны библиотеки.
Для обычного человека фашизм выглядит так: черепа на черной форме эсэсовцев, сожжение книг, факельные шествия штурмовиков, погромы, пикирующие бомбардировщики, танковые колонны, фанатизм, беспощадность, истребление евреев, концлагеря, комплекс национального превосходства, дисциплина, организованность, нетерпимость, мракобесие, идеологизация всех сторон жизни, тотальная милитаризация, претензия на мировое владычество. Борьба с безработицей и коррупцией, равенство перед эффективно действующим законом, разрыв унизительных и грабительских международных договоров и прочие возможные плюсы в расхожее понимание фашизма не включаются.
То есть: оперируя термином «фашизм», мы имеем дело не с реальным явлением во всем его объеме, а с символом. Сугубо отрицательным. Если вы не фашист. Вроде бы получается так. А если фашист? Тогда он имеет дело с положительным символом.
9. Как только явление сводится к символу, этот символ начинает получать расширенное толкование. Жестокость, диктатура, нетерпимость к инакомыслию, силовое решение проблем в самых разных масштабах, от мельчайших до мировых – все это иногда называется фашизмом. От повешения малолетними хулиганами кошки – до военного переворота в Латинской Америке.
Фашизм стал символом мирового злодейства вообще. Для советских детей, скажем, и Бармалей был фашистом. Проповедь расовой нетерпимости – фашизм. Уничтожение демократических свобод – фашизм. И т.д.
Но обычного убийцу-уголовника фашистом не назовут. Может, он маньяк, садист, пьяный дурак. Для фашизма желательно подбивать идеологическую базу и стремиться к масштабу: т. е. жестокость (с гуманной точки зрения неоправданная) должна рационально обосновываться и стремиться к приятию обществом, к узакониванию. Требовать введения смертной казни за мелкое воровство, скажем, – это уже вполне может быть названо фашизмом.
10. Ныне очень многие полагают, что немецкий фашизм и советский коммунизм – один черт, тоталитарной жестокости не меньше. И в родоначальники фашизма возводят Ленина – это лысый и картавый первым обосновал и ввел массовые кровопролития и прочие прелести.
Мы наблюдаем стремление посадить символ на реальную и исторически близкую базу. Нам так понятнее.
Почему не Хаммурапи? Он жил раньше – 18 век до нашей эры. Жестокий. Завоеватель. Проливатель крови. Организация. Жесткие законы. Единство. Насилие. Уж всяко круче какого-нибудь парагвайского генерала.
Символ превращается в табличку-знак, типа «Осторожно! Мины!» или «Не влезай – убьет!» – и череп с костями. Правда, монтер и сапер лезут. У них работа такая.
Табличка – удобная вещь. Навесил – и все ясно. Простейший способ понимания и оценки явлений: сводим то, что нужно понять, к уже понятому и известному, уже оцененному: по принципу подобия, по аналогии. Но:
Захваты заложников практиковались «всю дорогу» – от фараонов до Наполеона.
Древние китайцы устраивали такие массовые казни пленных, что куда там новому времени.
Святая инквизиция пытала и жгла людишек, как могла, а могла немелко.
Гильотина французской революции стригла головы «подозрительным» -только корзины оттаскивай.
Славный город Тир не сдался просвещенному ученику Аристотеля Александру – и был вырезан.
Разве не христианский священник запустил перед штурмом чудную фразу: «Убивайте всех подряд – Господь на том свете отсортирует своих»?
Тактику «выжженной земли» придумали фашисты?
Цезарь Борджиа был членом НСДАП?
Варфоломеевскую ночь организовало гестапо?
Чингиз-хан носил черный мундир?
Настольная книга Бен Ладена – «Майн кампф»?
Еврейские погромы в древних Александрии и Киеве устроили штурмовики Рема?
Про них тоже, про всех деятелей эпох прошедших, могут вдумчиво сказать: «Да это были те же фашисты!». И все понятно. Фашизм – явление однозначно скомпрометированное, отрицательное, недопустимое, осужденное всеми достойными людьми. Все такие гадости и зверства ходят у нас после Второй Мировой войны под символом «фашизм».
11. Беда здесь только в одном. Все, что ни делалось фашистами, может быть объявлено недопустимым на основании одного того, что оно делалось фашистами. Значит – фашизм. Это неважно, что ничего принципиально нового в сфере поступков фашисты не изобрели. Есть символ? Значит, общественное мнение застолбило за фашистами приоритет. И тем самым вывело поступок из сферы обращения приличных людей.
Пример. Лет пять назад несколько чеченских «активистов» захватили в турецких территориальных водах теплоходик с российскими, в основном, гражданами. Объявили их заложниками и выставили требования. Турки почувствовали себя задетыми и отреагировали быстро. В сорок восемь часов вычислили и арестовали всех родственников этих террористов: или, господа террористы, сдаетесь без всяких условий – или взятые нами заложники ответят за все ваши действия. Результат – на удивление: курс к берегу и по трапу с руками за головой. Ай-яй-яй-яй-яй, так действовали фашисты! Но население сильно одобряло. Однако?..
Пример. 82 год, ливанская война, арабская боевая организация захватила четверых советских специалистов. А попробуем: а чем, собственно, русские хуже других? И требование: давить авторитетом и силой на Израиль и Запад, выводить из Бейрута их войска, или – ваши ребята отвечают головой. СССР еще не вовсе сдох, и те наши ребята, которые в Москве, огорчились. И послали парнишек из «Альфы». И те быстро умыкнули четверых приближенных конкретного лидера боевиков. И голову одного из них лидер через сутки получил в ящичке. С сообщением: двенадцать часов на возвращение наших целыми и невредимыми -или еще три головы в подарок плюс личная ликвидация и уничтожение баз и лагерей. Вернули как милые. Страна узнала об этом много спустя, когда командир тех альфовцев рассказал историю по телевидению. И страна просто аплодировала. Какой ужас, какое зверство… ну, потеряли бы четверых честных граждан, так ведь чисты были бы перед всем светлым и хорошим, и позор пал бы на бритые мусульманские головы.
В данном случае я ни к чему не призываю. Да вы с ума сошли, мы все -отъявленные гуманисты. Я просто констатирую. Что экстремальные средства бывают самыми эффективными в экстремальной обстановке. И приносят наилучший результат. И даже я не это констатирую. А то, что население такие средства сильно одобряет. А их запрет – не сильно одобряет.
И не надо обвинять народ в фашизме. Надо, как бы это выразиться помягче, лояльнее относиться к некоторым способам добиваться справедливости в экстремальных условиях. И не отдавать «эксклюзивно» фашизму права на все подобные способы. Не то мы будем видеть фашизм и там, где им не пахнет. И любого голливудского благородного мстителя фашистом объявим.
Не надо безмерно раздвигать понятие символа «фашизм».
12. Об атрибутике и сути. Мы их, ясен день, различаем. Торговлю на блошином рынке символикой III Рейха к пропаганде фашизма не приравниваем. Рокера в каске и с Железным крестом на шее в фашизме еще не обвиняем.
Но что такое атрибут? Знак сути. Перенос значения с явления на условный предмет (условный жест, условный возглас).
Неформальное тяготение к атрибутике сильного и опасного врага – вещь довольно обычная. Ничем нельзя мне так польстить, как моей черкесской посадкой и умением носить горский костюм, отмечал Печорин. Щеголяли трофейным оружием и перенимали манеры – и близко не имея в виду предательства или смены взглядов. Когда курсанты Ленинградского артиллерийского училища перешивали пилотки на немецкий манер – их «правильное понимание политики партии» изменений не претерпевало. Можно отметить определенное озорство, эпатаж, черный юмор, желание выделиться -но не растление фашистской идеологией: уж воспитывали в старые времена советских офицеров крепко.
Так в чем же все-таки причина этой тяги?
13. Не было в СССР семидесятых годов более популярного сериала, чем «Семнадцать мгновений весны». И не было более популярных персонажей, чем Штирлиц и Мюллер. Ну, Штирлиц – советский герой-разведчик, красавец-рыцарь без страха и упрека. А папа Мюллер, Мюллер-гестапо – к нему откуда симпатии? Что, дело только в обаянии сыгравшего его Броневого? Почему фразы главы гестапо разошлись в народе на цитаты? Ум, ирония, выдержка привлекали? А жестокость и преданность злодейству почему не отталкивали: почему образ не был воспринят как именно отрицательный?
14. Почему фашисты в кино так хорошо, элегантно, одеты и производят впечатление частиц мощной, опасной, стройной силы? Эта черная форма, стройнящая фигуру, эти высокие тульи фуражек с черепами, эти блестящие облегающие сапоги? Солдаты: эта соразмерная крепость фигур в мундирах, глубокие каски, низкие подкованные (явно подкованные, по походке видно!) сапоги, засученные по локоть (помесь мясника и курортника) рукава, безотказные кургузые «шмайссеры» и готовность страшновато, равнодушно, неотвратимо убивать. А может быть, воин так и должен выглядеть: беспощадная смерть врагам в эстетизированном обличье?
15. Фашизм для нас восходит к III Рейху, который давно нами повержен и исчез. Соприкасаясь с ним сейчас, мы имеем дело не с реальным явлением, а с мифом. Миф создан уже не столько «ими», сколько нами. Подправили в соответствии со своими: социальным заказом; идеологией; психологией; законами искусства, каковые законы проявляются не только в литературе и кино, но и в историографии: писаная история весьма зависит от того, кто ее пишет, его не только сознания, но и подсознания – в историю неизбежно привносится личное отношение, и в этом ее родство искусству, и увы тут науке, с чистотой ее дело всегда обстояло не совсем…
16. Одна из сильных и опасных сторон мифа – коррекция идеи побежденного и канувшего явления. В реальном мире идея являет себя через реалии и тем всегда снижается, замусоривается, прибегает к осуждаемым средствам, она деформируется и подвержена дегенерации. Вполне прекрасен в идеале социализм и весьма скверен в реальности.
А вот ежели чего в реальности нет – можно сколько угодно говорить о высоте и прекрасности идеи. Ну, вроде того, что обожествить можно только мертвого, живой всегда сильно несовершенен.
Сегодня фашизм официально как идея – символ не просто зла, но зла отвратительного и кровавого.
А вот если кто-то, по каким-то причинам, вопреки официальной точке зрения и имеющейся негативной информации, склоняется к фашизму – он имеет дело с идеей, которая представляется положительной. Реалии прошлого он или отбрасывает, или подтасовывает, или отбирает только те, которые в его глазах работают на положительность идеи, или трактует в свою пользу.
Какие же привлекательные стороны фашизма как идеи мифа могут увидеться сегодня тому, кто пусть даже «на секундочку» и «не всерьез» решил в него поиграть?
Сила.
Мужественность.
Наведение страха на врагов.
Ощущение себя выше «чужих», которые не с тобой.
Объединенность в грозную для «чужих» систему.
Сокрушение любых препятствий любыми средствами.
Высокая степень энергетичности и экспансии, можно сказать.
Гм. Здесь просматривается идеал мужчины-бойца всех прошедших тысячелетий: сильный, жестокий, грозный, страшный, победоносный. С точки зрений гуманизма – кранты, мракобесие. С точки зрения сержанта-инструктора морской пехоты – это же его подопечный, каким он желает его видеть.
Здесь нет принципиального отличия фашиста от спецназовца, или ветерана Иностранного Легиона, или зеленого берета. Просто фашист яснее как идея: он – символ, очищенный от реальной мелочевки.
17. А еще, еще, еще? Каков смысл идентификации себя с врагом – когда октябренок рисует свастику или комсомолец орет: «Хайль!»?
Измещение страха. Человек сознает, что в случае чего он был бы жертвой этого самого фашиста. И он находит наилучшее убежище – внутри его шкуры. Чтобы фашист не был страшен мне – я сам стану им и стану страшен другим. Стремление избежать угрозы через собственное причащение угрожающей силы.
Это сродни «синдрому жертвы», когда убиваемый вдруг испытывает укол любви к своему убийце. Психологи сильно удивляются. Сродни «стокгольмскому синдрому», когда заложники при освобождении спецназовцами от террористов вдруг проявляли сочувствие к своим захватчикам и потенциальным убийцам и пытались оправдывать и даже защищать их. Как бы сознание «пытается спасти себя», удрав из обреченного человека в победительного и живого.
18. Психологическая самоидентификация с врагом имеет и обратную сторону: перетащить врага на себя, сделать его своим. Я становлюсь фашистом, но поскольку я остаюсь собой, то враг тем самым исчезает, и даже напротив -усиливает и обезопасивает меня.
Есть фильмы, где фашист (немец, эсэсовец), в разведке или для спасения своей жизни, внедряется к «нашим» и там по конкретным причинам зверски бьет вчерашних сотоварищей и вообще нехороших людей. Зрительские симпатии он вызывает огромные, даже больше, чем настоящие «наши».
19. А еще? Стремление к сильным ощущениям (острым ощущениям) через дикие, запретные поступки.
Искушение запретным.
Позыв к взлому табу.
Сходным образом тянет шагнуть вниз с балкона, или помочиться с театральной галерки в партер, или обнажить табуированные места за столом в приличном обществе, или с издевательской улыбкой послать на три буквы ничего не подозревающее высокое начальство.
Рисование мальчиком на заборе свастики или слова из трех букв -явления одного порядка.
20. А еще? Нонконформизм. Внутренняя ущемленность от необходимости следовать всем предписаниям общества – и желание продемонстрировать свое несогласие, свою отдельность. Выражение психологического протеста против господствующей так или иначе идеологии, заставляющей тебя держаться внутри предписанной системы взглядов и поступков. Если хотите – акт протеста как проявление стремления к свободе. Подсознательное: знаю, что нельзя, но уж очень много власти вы надо мной имеете, ну так получите и знайте, что не так уж вы всемогущи, я ведь могу и против вашей воли поступать: а, вас это задевает? вы дергаетесь? знайте, что я могу и против вас поступать.
Если бы в 45 году победила Германия, сегодняшние рокеры нацепляли бы на себя ордена Красного знамени, а хулиганы в детсаде рисовали на песочницах пятиконечные звезды. Тот, кто носит сегодня в России майку с американским флагом – родившись и живя в США носил бы вероятнее всего майку со щитом-мечом и буквами «КГБ».
Посмотрев «Семнадцать мгновений весны», советский партфункционер мог в шутку обратиться к коллеге «партайгеноссе» – точно так же, как телевизионный Мюллер мог обратиться к Шелленбергу: «Товарищ!».
21. Вот юмор и упомянули. Серьезный образованный человек, никак не замеченный в симпатиях к фашизму (а вдобавок он может быть еще и евреем, что лишит его возможности примазаться к расово чистым рядам), может в порядке дружеских шуток вскидывать правую руку или обращаться к собеседнику «экселенц», если не «бригаденфюрер». Он что, дурак? Да вроде нет, ни из чего другого это не следует.
Исследований эстетической природы смешного – библиотеки, и углубляться в эти библиотеки у нас здесь особой возможности нет. Упомянем лишь такой момент происхождения смешного, как неуместное, неожиданное, нехарактерное, стилистически инородное. Когда солдат отдает честь и обращается уставным образом – это ноль-поступок, юмор ни при чем. Когда те же слова и жесты воспроизводит, скажем, ну, профессор, при выходе из туалетной кабинки встретив своего доцента – это уже род юмора, пусть туалетного.
22. «Дети в подвале играли в гестапо – зверски замучен сантехник Потапов». Было такое двустишие в фольклорной поэзии черного юмора. Заметим, что появились во множестве подобные вирши в СССР второй половины шестидесятых и расцвели оранжереей в семидесятые, когда официальные предписания советской власти народишку изрядно обрыдли, и вера в устои тихо иссякала.
Хулиганы-садисты убили сверстника, да еще и изображая при этом что-то фашистское. В чем дело, откуда фашисты?
Ниоткуда. Не всякий зверь – фашист. «Отбраковывавший» падших женщин Джек-Потрошитель о фашизме не подозревал. Агрессивность и жестокость были всегда, кровь лили всегда.
Вот три хулигана дают в себе верх жестокой тяге к убийству. Чувствуют себя при этом сильными и страшными, и находят в том приятность. Подверстать себя к символу фашизма – означает быть еще более сильными и страшными. «Игра по-всамделишному».
Почему игра? Потому что садистское убийство как акт – вне социальных отношений и идеологических установок, вне политических доктрин. Такие убийцы ведь – не охранники-палачи в концлагере уничтожения, получившие приличное гимназическое образование, любящие музыку и жалующиеся в письмах к родным на тяжелую и неприятную работу. Наши убийцы – в охотку, по призванию, никаких идей за ними не стоит.
Они убийцы не из фашистских побуждений. Они «на минуточку» фашисты из побуждений убийства. Не знали бы о фашизме – все равно убили.
Прибегают к символу фашизма для усиления роли, которую на себя взяли. Символ в данной связи наиболее сильный и стилистически яркий. Римский легионер или чекист в расстрельном подвале – это менее выразительно. «Я -супермен-суперзверь, всем ужасаться!» Фашизм как символ жестокого убийства.
И одновременно – психология подсознательного самооправдания. Самоподкрепления. «Я творю зло, и знаю, что это зло, и как-то где-то в глубине души что-то не совсем в порядке. Ну так я не из зоны добра, я из зоны зла, я весь – носитель зла, часть вот такой злой и страшной силы, которая всем известна и понятна, и как с носителем этой силы со мной все правильно и ясно: я в своем праве творителя зла». Примерно вот такое использование символа.
Заметьте, что к такому «фашизму» прибегают не матерые убийцы-уголовники, не серийные маньяки, не профессиональные киллеры. Те убивают без игр и самооправданий – «по жизни», «работа такая». Если прибегают – то жестокие подростки, недоросли, которых потянуло «просто» преступить кровавую грань.
23. Фашизму как символу нельзя отказать в эстетической привлекательности. Имеется в виду сейчас эстетическое оформление атрибутики.
Стройные колонны и чеканный шаг – это прежде всего из знаменитого и разобранного на цитаты фильма Лени Рифеншталь «Триумф воли». А также мужественно красивые арийские лица – из немецких фронтовых хроник, отрывками повторяемых по телевидению в связи с фашизмом и Второй Мировой войной бесконечно.
«Сумрачный германский гений» всегда понимал в эстетике войны и смерти. Символика III Рейха разрабатывалась лучшими художниками и отбиралась на конкурсах из множества образцов. Силуэт, крой и цвет формы, орлы, значки, жгуты, молнии.
Мало кто знает, что кожаные пальто мотоциклистов и эсэсовцев были из дешевого кожзаменителя, черные глянцевые плащи воняли синтетической резиной, а солдатские мундиры были в основном из крапивного волокна: Германия была нища сырьем. Но в кино! Но на картинках! Ангелы смерти, рыцари черной идеи.
О картинках того времени говорить не будем: разница между рекламным буклетом и товаром ясна каждому. Реальный немецкий фронтовик был нормально грязен, расхристан и неэлегантен.
Но если – по картинкам – сравнить немецкого и русского (а также американского, английского, французского) солдата – то на этом конкурсе реклам немец займет первое место. Лицо и фигура – у всех одна: утрированная мужественность с положительным выражением. Словно с одного манекена рисованы: фигура атлета, квадратная челюсть, толстая шея и т. д. А вот формяга немецкая эстетически выразительнее оформлена. Сочетания черного, серого, бутылочно-зеленоватого, серебра, прямые плечи, ломаные линии силуэта – первое место. Выразительная форма. Сравниваем такого «идеального фашиста» (реальных не видим) с «реальным антифашистом» (это мы с вами): сравнение не в нашу пользу. Ага…
Но что гораздо интереснее – сравнить реальные кинохроники с эсэсовцами из наших кинофильмов. В сталинские времена нас могли бы обвинить в политической близорукости и вредительстве. Потому что созданные нами киношные эсэсовцы куда красивше реальных.
На хрониках мы видим, если говорить о бонзах, дурно сложенных, обмятых, неавантажных мужчин. И все чем-то больны, озабочены, усталы.
В нашем кино: отутюженная форма, подогнанная студийным модельером, выправка и движения профессионального актера, выпирающий из всех швов нордический характер, беспощадность и экспрессия. Вот это символ! Вот это фашизм!
Среди эсэсовцев часто бегает наш разведчик. Этот одет лучше всех и выправка у него идеальная. И зрительские симпатии к нему от этого еще больше: наш-то выглядит настоящее настоящих! Оно и понятно, чтоб не заподозрили. Ну, и прочие ему соответствуют: не должен же он выделяться.
Фашисты в русско-советском кино одеты просто-таки любовно. Экипировка и выправка радуют глаз. Даже если идиот – но упакован классно.
С портных спрос мал: специалист гордится своей квалификацией и работает в полную силу, чтоб языком прищелкнули. А что ответит вам режиссер: почему фашисты так здорово выглядят? Помычит режиссер, сошлется на реальные костюмы, на актерское телосложение и школу, и сообщит, что и хотел показать сильного и страшного врага, которого мы обманули, разбили, победили, тем больше наша слава, борьба была трудна. Режиссер – он ведь тоже имеет дело с символом. Он человек искусства.
В нашем кино наши военные одеты хуже немецких и выглядят менее воинственно. Такие дела. И в подсознании эти вещи откладываются, будьте спокойны. Недаром все серьезные лидеры придавали большое значение внешнему виду солдата, и лучшие модельеры разных эпох дрались за «госзаказ» -разработать военную форму. И конкурсы проводили, и лучшее отбирали, и короли лично монаршею рукой изволили поправлять эскизы и вносить ценные указания.
Вот такой аспект привлекательности фашизма.
24. Киномассовка: немцы гонят пленных по городу. Из толпы на тротуаре (звук пишут потом) – обязательно шутка: «Наконец-то наши пришли!». И беззлобный гоготок, мелкое развлечение.
Юмор – это не только реакция на несоответствие. Юмор – это еще защитная реакция на опасность. Здесь – обшучивается ситуация, опасность которой невсамделишная: воображаемая опасность, от которой гарантирована реальная безопасность. Данная шутка – продолжение киносъемки как игры, вовлеченность в акт искусства, маленький подогрев ощущений и сопереживаний. Стремление чуть-чуть обострить ощущения собственные.
Перерыв в съемке. Эсэсовец с моноклем в глазу, арийское лицо, ледяной взгляд, прямая выправка, деревянная походка, стук каблуков – входит в гастроном. Легкое замешательство. Подходит к кассе, взглядом расчищая пространство перед собой. Очередь как-то без движения, но подается от окошечка. Офицер пригибается не по-офицерски и житейски просит: «Двести грамм докторской, пожалуйста». Секунда паузы (чтоб дошло и набрать воздуха) – и гомерический хохот в гастрономе. Актер сыграл этюд. Нормально сыграл. Но подыгрывали ему не профессионалы, случайная публика! А хохотали от души: адреналин пошел.
В нашем социокультурном, социопсихологическом пространстве фашизм присутствует как символ страха, символ зла. И индивидуальная реакция на этот символ может быть, и часто бывает, непроизвольна, подсознательна, рефлекторна.
Мы шутим не над фашизмом. Предметом юмора, предметом обыгрыша работает символ, живущий в нашем сознании и подсознании. Реакции на него могут быть разнообразны, в зависимости от обстановки и нашего сиюсекундного психологического состояния.
Юмор как сталкивание символа с неуместным окружением. Юмор как фиксация гарантированной безопасности от сути символа. Юмор как измещение, избывание страха, несомого символом.
Читать бесплатно другие книги:
