Самая страшная книга 2023 Погуляй Юрий
– Я тебя тоже! Антон…
– Что?
– Сильно занят?
Оля прислушалась: шум города стих, значит, муж где-то в помещении.
– Как раз обедаю. Нашел укромный уголок.
– Чем кормят на телевидении?
– М-м-м, сейчас посмотрю. Селедкой под шубой. Компотом. Пирожками. Ты хотела что-то спросить.
– Да. Я заглянула в папку. Эта Каширская – кто она была?
– Дождись выпуска и посмотри, – хитро предложил Антон, явно радуясь, что Оля снова проявляет интерес к жизни семьи.
– Я видела ее могилу. На кладбище. Антон?
– Ты ездила на кладбище? Одна? Когда? – от радости в голосе мужа не осталось и следа.
– Еще до аварии. Все нормально, – уверила Оля, скрывая, что авария произошла в тот самый день и что могила Каширской соседствует с могилой Нины. – Я в полном порядке. Просто подумала, что это странное совпадение. Рассказывай.
Антон вздохнул. Оля слышала звон чайной ложечки о стекло. Представила, как муж размешивает сахар в чае. Он всегда пил сладкий: когда пишешь, мозг жрет прорву энергии, так он говорил.
– Каширская работала в родильном отделении местной больницы, которую потом снесли. Днем. Ночью принимала женщин по другим вопросам: делала нелегальные аборты. Сколько – не пересчитать. Принимала женщин и на большом сроке… – Антон сделал паузу.
Оля затаила дыхание.
– Останки было логично, – Антон замялся, – утилизировать. У нее были все возможности, но детей, которые были уже далеко не зародышами, она хоронила. Не просто закапывала в землю, а укладывала в фанерный ящик, в таких раньше отправляли посылки. За больницей был закуток у пустующего после пожара крыла, который выходил к лесопарку. Женщины шли через лесопарк, чтобы их не видели, а детей она закапывала под шиповником. И каждому давала имя.
– Я видела перечень на тетрадном листе.
– Да. Всего их там двадцать два. При реконструкции того самого крыла останки раскопали, был большой скандал, конечно, причем замять его не удалось. Раскрыли дело быстро, Каширская там еще работала, тетрадь хранила в ящике стола. Да она и не отпиралась, признала все сразу и без оговорок. На суде повторяла: имя – это свидетельство бытия. Это слово, а из слова Бог сотворил целый мир.
У Оли по спине ползли мурашки. Она отчетливо ощущала, как всю ее сковывает, окутывает мраком, холодом кладбищенской стылой земли.
– Ее почти признали невменяемой, но что-то там не срослось. Коротко говоря, она отправилась отбывать срок, но вышла по амнистии и жила до самой смерти в этом городе, всеми забытая. Муж ее умер очень рано, от тифа. Родственники где-то затерялись, я так и не нашел концов, часть документов пропала. Пока что. Детей у нее не было.
Не было, как же, с подступающей тошнотой подумала Оля.
– Следствие шло долго, потому что слишком там много всего наслоилось, по телефону не расскажешь, Олененок. Посмотри выпуск, если интересно! Выйдет на следующей неделе! Я уже вернусь.
Ольга почувствовала, как теплеет на сердце от благодарности к мужу. Он всегда был рядом. Даже сейчас.
– Спасибо. Извини, что отвлекла.
– Да что ты, как раз поел. Тебе спасибо, за папку. Люблю!
– Я тебя тоже, – прошептала Оля.
Пальцы без перчаток, держащие телефон, окоченели до полного бесчувствия.
Прежде, чем сделать следующий звонок, Оля зашла в кафе, выпила большую порцию горячего кофе с молоком и заела приторно-сладким эклером. Ничего, в самый раз, сейчас будет горько.
Но подготовка была напрасной – мать не взяла трубку.
Оля вернулась к школе, немного подождала в пустом дворе, глядя на окна, пытаясь угадать, в каком классе дочь, на каком уроке.
Сашка предсказуемо сползла по учебе. Репетиторы. Всего этого просто не могло быть. Следствие длилось долго. Петенька, Толечка, Лизонька. Все под шиповником. Бред. Дышать.
Усилием Ольга велела себе широко открыть рот и глотнуть морозного воздуха, как следует, от души.
Дверь школы открылась, оттуда, как яркие драже из упаковки, посыпали дети, и Оля заставила себя отвлечься на поиск яркого пятна знакомой куртки.
– Я тебя не вижу, – шептала Сашка. – Тебя нет.
Уже по привычке она с головой укрылась одеялом, но в непроглядной тьме стало еще страшнее: не знать, что делает Петька, было даже хуже, чем видеть его мерзкое лицо.
Она рывком села на кровати.
Петька смотрел на нее снизу вверх. Он развалился на ковре, подперев голову рукой.
– Саша… Я же не хочу тебе ничего плохого.
– Так я и поверила! – прошипела Сашка.
– Слезай, поговорим, – поманил он.
– Еще чего.
– Так я сам поднимусь.
– Не смей!
Сашка поспешно соскочила с постели. При мысли о том, что он ляжет к ней, ледяной, чужой, нездешний, ее начинало мутить от отвращения.
Это было уже мучительно. Она почти рассказала обо всем Алине – психологу из гимназии, в ее маленьком уютном кабинете на первом этаже, с бежевыми стенами, с мягким диванчиком, с игрушками на полках, с мягким светом настольной лампы и даже с чашкой чая.
Почти.
Каждый раз, когда она собиралась с духом и собиралась произнести первое слово, ее швыряло в ту самую глубину черного беспамятства. Когда Сашка приходила в себя, время на часах необъяснимо убегало вперед.
Алина смотрела на нее с тревогой и лаской, чашка с чаем стояла почти пустой. Она провожала Сашку до дверей кабинета, чуть подталкивая в спину рукой, от которой пахло удушливо сладким кремом.
– Убирайся, – упрямо велела Сашка, не отступая. – Я тебя ненавижу.
– Ну, Саш, зачем ты так. Вместе мы могли бы сделать столько всего интересного! Ты станешь королевой класса, обещаю. Я тебе помогу.
Сашка даже не стала спрашивать, что взамен.
– Я найду способ рассказать о тебе маме и папе! – процедила она.
– Зачем же что-то искать? – Петька резко сел и вдруг положил ей руку на плечо: холодную и такую тяжелую, что Сашка осела. – Я сам представлюсь.
Сашка упала в черноту.
– Мам, кто такая Елена Каширская?
Мать перезвонила ей поздно вечером: весь день провела у врача, анализы плохие, ноги так болят, давление скачет, а у тебя-то что случилось?
– Понятия не имею, – отрезала мать, но по затянувшейся перед ответом паузе Оля догадалась, что это неправда.
– Мам, я знаю, что ее могила рядом с Нининой, а ее фотку я видела у нас дома. Не отпирайся, пожалуйста. Просто скажи, кем она нам приходится.
– Что, муженек раскопал? – с неожиданной злостью отозвалась мать. Антона она никогда особо не жаловала, но и явной неприязни вроде бы не питала. – Хороша работенка: мертвым покоя не давать. Достойно.
– Мама!
– Ну так пусть он тебе и рассказывает.
– Мам, он уже и рассказал. Я знаю, чем она занималась. Просто скажи, откуда у нас ее фото? Ты к ней ходила? Тогда?
– В аварии голову повредила?
Оля устало прикрыла глаза. Историю о том, как Ниночку три года ждали, а она пришла, когда уже и надежды не было, и всевозможные вариации сюжета «бог дал, бог и взял» знали все соседи, родственники и даже случайные люди, которым мать, выпив на кладбище водки, желала излить свое неисчерпаемое, неупиваемое горе. Так что, вероятно, клиенткой Каширской она не была.
– Тогда откуда?
– Это бабки твоей сестра! – рявкнула мать. – Довольна? Я о ней ничего не знаю, она замуж вышла в семнадцать, и я ее видела за всю жизнь без пяти минут час. Твоя бабка с ней не общалась. Все узнала, что хотела?
– Так поэтому их могилы так близко? – оторопело спросила Оля. – Родственницы. Я видела… Почему ж за ней никто…
– Дура ты и впрямь совсем! – выплюнула мать и бросила трубку.
Что ж, ожидаемо. Оля вздохнула, открыла глаза и вскрикнула. В темноте коридора неподвижно стояла маленькая фигурка в рубашке до колен. Стояла и смотрела на нее, склонив голову к плечу. Ее дочь. Или не ее?
Они молчали долго, Оля слышала, как пожурчала и стихла этажом ниже вода. Как где-то пролаяла собака, кто-то уронил что-то тяжелое на пол.
– Привет, Оля, – сказала дочь не своим, но знакомым голосом.
– Димочка? – спросила Оля сквозь зубы. – Алешенька? Ты кто, мать твою?
– А ты забыла?
Дочь выступила из темноты коридора в кухню, прошлепала босыми ногами, отодвинула стул, села напротив.
– Я вот тебя сразу узнал.
– Петенька.
Дочь-не дочь усмехнулась чужой знакомой усмешкой. Налила чая в пустую чашку, без сахара. Сашка всегда сластила, как Антон. Шмыгнула носом.
– Петенька. Ты выросла, Оля. А я – нет.
– Оставь мою дочь в покое.
Саша-Петенька лениво оперлась на стол локтем и уставилась на Олю. И дочь и не дочь. Это было до того жутко, что Оля не могла отвести взгляд. Смотрела как прикованная на чужие жесты в родном теле, на изменившееся неуловимо, но заметно для матери лицо, словно оно служило лишь маской для чего-то, что пряталось за ним и проступало в прищуре глаз, в дрожании губ.
– Что тебе нужно?
– То же, что и тогда, – Петька дернул плечом.
– Убивать? Хочешь убить меня? Как убил Нину?
Он вскинул брови.
– Я не собирался убивать Нину, – он удивился, и, кажется, совершенно искренне. – Но ты так хотела, чтобы родители принадлежали только тебе, тебе одной, а я хотел помочь. Мы были друзьями, помнишь? Пока ты не уехала.
– Замолчи, замолчи, заткнись! – Оля уронила лицо в ладони. Руки, шея, щеки, даже ступни – все тело пылало от того тайного отвратительного желания, похороненного под плитами стыда, под памятником неизбывной вине: чтобы Нины не было, чтобы она, Оленька, была первой – той, кого ждали три года, дождались, а не той, которая получилась случайно, впопыхах, в душных одеялах, на потных застиранных простынях, под хныканье младенца.
Уехать, вдруг пронеслось в голове. Уехать. Туда, где он не сможет меня достать. Далеко, в другой город, далеко от матери, от Каширской и всех ее чертовых детей, от Петеньки.
– Но на этот раз я не отпущу, – серьезно сказал Петька, прекрасно понимая ход ее мыслей. – Ни тебя, ни Сашку. Помни, что я – в ней. Я – это она.
– Ничего подобного, – прошептала Оля. – Я тебя ненавижу.
– Занятно, – вздохнул Саша-Петенька, отхлебывая давно остывший чай. – Твоя дочь так же говорит. Хотя вы такие разные.
– Иди ты к черту.
Саша-Петенька покачал головой, постучал пальцем по подбородку.
– Ты спрашивала, чего я хочу, Оля? Чего я хотел.
Оля посмотрела на Сашу-Петеньку, не впуская в сердце надежду. Ничего хорошего за этим не последует.
– А чего хотят дети? – подсказал Петенька, но, глядя на окаменевшее Олино лицо, сжалился и продолжил: – Маму, я думаю, – объявил он совершенно серьезно. – Ты будешь моей мамой?
После школы они бродили по пустому парку развлечений. Две остановки на трамвае или пять минут на машине. Аттракционы на паузе напоминали скелеты фантастических зверей. Из всех зимних забав – коньки на катке размером с пятачок да неунывающий паровозик, возивший по кругу замотанных в шарфы детишек с красными от морозца щеками.
Холодина.
Но таков был уговор. Время в школе целиком принадлежало Сашке. После школы – два часа для Петеньки.
Антон задержался в командировке, и Оля мысленно благодарила провидение. Это было как нельзя более кстати.
Вчера вечером вместе с Петькой они посмотрели выпуск «Тайн прошлого» про Каширскую. Он назывался «Все ее дети».
Оля надеялась… Сама не знала на что. Петька дернул плечом: тайна его происхождения не вызывала в нем интереса.
Сегодня сразу после школы они по настоянию Оли поехали на кладбище. Постояли над могилой Каширской, припорошенной первым снегом. Табличку опять пришлось расчищать.
– Что-нибудь чувствуешь? – с надеждой поинтересовалась Оля.
– Не-а, – протянул Петенька. – Да и с чего бы.
– С того бы. Она тебе дала имя. А имя – это слово. А из слова бог сотворил мир, – зло сказала Оля, повторяя слова треклятой своей бабки Каширской.
Они помолчали.
– Это нечестно, – сказала Оля. – Нечестно, я о ней вообще не знала. Ну и что, подумаешь, родственники. Она бы стала твоей мамой. Ты вообще ничего не чувствуешь? Там, где ты, ее нет?
Петька покачал головой.
– А что там есть? Что это за Нигде или как его там?
– Нигде и есть Нигде, как я тебе объясню? – буркнул Петька. – Ничего там нет.
Они положили на могилу Нины свежие цветы – те же розы. Белые. Без всякой фантазии. Посмотрели на горюющего ангела, покрытого легким инеем.
– Зачем ты устроил аварию? – спросила Оля. – Если не желал моей смерти.
– Может, и желал, – признался Петька. – Да только понял, что все без толку.
– Ты о чем? – Оля соображала. – Постой… Ты думал…
Петька дернул плечом.
– Думал, если я или Сашка умрем, окажемся там же, где… ты? В Нигде? Но ведь сам говоришь, Каширской там нет. Ничего там нет!
– Что ты заладила, – поморщился Петька Сашкиным носом. – Каширская-Каширская. Проверить-то стоило. Но потом я знаешь что подумал?
– Что? – безнадежно спросила Оля.
– Что с вами здесь лучше, чем там. Туда никто не попадает, кроме нас. А здесь у меня есть вы.
Оля закрыла глаза.
Ужас.
Потом они и отправились в пустой парк развлечений. Петенька обожал это место. Летом заработают качели, горки. Оля кивала и думала: лето для тебя не наступит. Не знаю как, но не наступит. Я просто не вынесу.
Прошло всего три дня с той ночи на кухне, Оле казалось – три года. Где-то должно быть решение. Они бродили по безлюдным аллеям, дорожки покрывались первым снегом.
– Купи мне сладкой ваты, – велел Петенька.
Насквозь продрогший продавец передал сладкий ком на палочке.
– Не замерзли, барышни? Может, глинтвейну? Есть безалкогольный.
Оля взяла себе стаканчик, не думая о «барышнях».
Глинтвейн был вкусный.
– А ты помнишь… Точнее, знаешь, кто твоя мама?
– Теперь ты, – беззастенчиво заявил Петенька, погружая лицо в розовое облако.
У него были свои предпочтения, но розовую сладкую вату обожали оба: и Сашка, и Петька. Это было удивительно.
Где его настоящая мать? Где-то живет эта женщина. Сколько ей лет?
Оля старалась гнать от себя мысль, которая не давала ей покоя с того дня, когда она, держа окоченевшими пальцами телефонную трубку, выслушала от мужа историю Елены Каширской.
Если у ее матери была связь… Ведь могла быть – позорная, скрытная, например с женатым… Тогда Петька… Вполне мог быть ее братом.
Оля не хотела признаваться в этом даже самой себе, но в Петьке было что-то, что ей нравилось. В нем было меткое остроумие и странное холодное обаяние. Оля не заметила, как привыкла к его ухмылке на Сашкиных губах. К долгому серьезному взгляду. К неожиданному участию. Как в детстве, Петька интересовался ее жизнью, кажется, вполне чистосердечно.
Сгорая от чувства вины, Оля напоминала себе, что Сашка вообще-то ее дочь, чью жизнь пьет и чье время крадет этот мальчишка. Она твердо пообещала себе, что вытурит Петьку вон. Даже если он ее брат. Даже если с ним ей бывает так легко, как никогда не бывало с дочкой.
На дорожку села стайка нахохлившихся голубей. Петька бросил розовый клочок.
– О чем задумалась?
– Слушай, – начала Оля. – На кладбище ты сказал, что в Нигде никто не попадает, кроме «нас». Ты говорил о… – Оля, запинаясь, подбирала слова, еще не совсем осознавая свою идею. Что-то мельтешило на краю сознания. – Значит, были и другие дети? Лизонька, Толечка…
– Ну да, – кивнул Петька. – Мы были вместе. Потом они исчезли. Остались я и Алешенька.
– Алешенька и сейчас там? – изумилась Оля. – С тобой, когда ты не…
«Не в Сашке», хотела она сказать, но не осмелилась.
– Ага, – Петька облизал липкую палку. – Но он молчит все время. Он тихий.
Оля задумалась. На самом краю сознания маячила догадка, как встающее, озаряющее всю темную землю солнце.
– А исчезали они по одному?
– Ну, – Петька повернулся к ней, не понимая, к чему та клонит.
– Но не сразу?
– По очереди.
– Ну конечно! – вскрикнула Оля так, что потревоженные голуби взлетели. – Их матери умирали! Понимаешь? Те женщины. Уходили и забирали вас. Вот чего вы там все ждете!
От возбуждения она схватила Сашу-Петеньку за руку.
– Ты тут не навсегда застрял!
Петька выдернул руку и соскочил со скамейки.
– Петька! – крикнула Олька ему в спину.
Проходящий мимо смотритель бросил удивленный взгляд на Петьку с длинными локонами, выбивавшимися из-под сиреневой шапочки с сердечком.
– Если эта женщина умрет, тебе не надо будет ждать. Понимаешь? – кричала Оля, забыв обо всем на свете.
Сашка обнимала ее, жалась, как котенок. Сердце у Оли сводило судорогой, когда она видела, как Петька уходил, покидал тело, лицо приобретало выражение дочери, сначала растерянное, беспомощное, когда она обнаруживала себя после школы – сразу в машине. Это было пыткой. Стоило больших трудов уговорить ее не рассказывать ни папе, ни Алине, никому. Стоило больших трудов объяснить ей, что она не сходит с ума. Но, кажется, Сашке полегчало после того, как она поняла главное: мама все знает. Мама ищет решение. И найдет.
Оля тряхнула головой, на глаза в последние дни сами собой наворачивались слезы, иногда в совсем неподходящий момент.
– Нет, Олененок, – сказал муж, скрывая удивление. – Как ты себе это представляешь? Эти женщины приходили тайно, по ночам, через заколоченную дверь. Если бы их поймали, наказание грозило не только Елене, но и им. Ни имен, ни фамилий. Мы искали кого-нибудь для выпуска, но никто не проявился. Сама понимаешь. Останки потом перезахоронили в общей могиле. Невозможно извлечь их и сравнить с материалом каждой женщины в городе.
Оля слушала и понуро кивала.
– Я соскучился. Скоро уже приеду.
Оля ждала этого и боялась.
С тех пор, как она вернулась в этот город, она только и делала, что ждала и боялась. Ждала и боялась.
Когда умрет эта женщина – Петькина мать? Через год? Через пять лет? Через десять?
Оля прикинула, сколько может еще прожить ее собственная мать. Что там она сказала? Анализы не порадовали врача?
Десять лет с Сашей-Петенькой?
С дочерью, родней которой нет. С мальчиком, с которым так хорошо гулять по молчаливым аллеям зимнего парка.
Десять долгих лет.
Оля не знает, когда умрет эта женщина, может даже ее собственная мать, но клянется себе, что сделает все, чтобы эти годы, сколько бы их ни было – два, пять, десять – были годами счастливой. Семейной. Жизни.
Они подружатся. Должны подружиться.
А если как-то она найдет эту женщину раньше.
Если только это каким-то образом произойдет.
Петенька знает, что делать.
Оля сидела на той же облупленной скамейке, наблюдая за детьми в школьном дворе. Стояла цветущая весна.
– Саша как-то изменилась, – рядом с ней снова сидела Светина мама с ясным лицом. Имени ее Оля так и не вспомнила. А ведь имя – это важно. Свободный плащ не скрывал округлившийся живот. – Но не могу понять, в чем именно. Это после аварии? – с сочувствием поинтересовалась она.
Оля устало обернулась, прищурилась. Фигурка в белой куртке и красных сапожках стояла в центре круга из мальчишек. Смеялась. В ответ на чей-то вопрос дернула плечом.
Петенька.
Оля вздохнула.
– Да. После аварии. А вы – ждете второго?
– Вторую, – женщина мягко улыбнулась, положила руку на живот.
– Поздравляю.
– Спасибо. А вы? Не планируете еще одного?
– Еще одного?
Оля обернулась к площадке.
Фигурка в белой куртке и красных сапожках бежала вприпрыжку, размахивая пакетом со сменкой, как ветряная мельница.
Сашка.
Они были здесь.
Все ее дети.
Ольга Дорофеева. Фотография из Устиновки
Давно он не видел таких конвертов.
Когда-то в детстве маленький Коля Столяров каждый день проверял почтовый ящик. Волшебство начиналось с ключика, почти игрушечного по сравнению с ключами от квартиры. Голубая дверца открывалась с легким скрипом, и за ней обнаруживалась пахнущая краской газета, иногда – плотный цветной журнал. Но самыми интересными были письма. В потертых надписанных конвертах таились сюрпризы: открытка с курорта или новости незнакомых Коле родственников. Письма мама открывала не сразу: сперва читала обратный адрес, разглаживала конверт, и только потом брала нож и вспарывала бумагу. За ужином она зачитывала новости вслух, опуская то, что не предназначалось для ушей мужа и детей; она бормотала: «Так, это ясно, так, а, вот!..» – и дальше что-то вроде: «У „запорожца“ опять поржавело правое крыло. Наверное, пора его продавать». Марки с конверта доставались Коле, он отпаривал их над чайником, стараясь не подставиться под струю пара, а потом складывал в старый, распадающийся на страницы кляссер.
Но прошли годы. Конверты изменились, вытянулись в длину; «запорожец» стал иномаркой и скончался на помойке, а родственники перестали писать письма и тихо забыли о существовании друг друга.
Иногда Столяров думал, как здорово было бы опять получать такие письма и отпаривать марки вместе с сыном, и вместе смотреть кляссер, или фотографии, или даже мультфильм про бременских музыкантов. Вместе ужинать. Целовать стриженую макушку. Но сын был далеко, а письма больше не приходили. Обмен новостями, признаниями и просто информацией взяла на себя электронная почта.
Но этот конверт был настоящим.
Слева был изображен зимний лес, под ним – рамка для индекса. Столяров помнил, как непросто было рисовать цифры по намеченным штрихами прямоугольникам, особенно странной формы тройки и семерки. Что-то в них казалось неправильным, слишком острым, слишком изломанным и болезненным. Справа была наклеена настоящая марка с надписью «Почта СССР» и напечатаны линейки для адресов. Как письмо вообще дошло с маркой давно несуществующей страны, оставалось только удивляться. Столяров пробежал глазами адрес получателя: да, ошибки не было, письмо предназначалось ему. Но вот адрес отправителя… Какая-то деревня в Рязанской области, Марченко М. И. Что за Марченко? Наверное, Мария Ивановна? В конверте прощупывалось что-то плотное, как открытка.
Поднявшись в квартиру, Столяров небрежно бросил письмо и ключи на столик у трюмо, снял плащ, ботинки. Пора было распечатать конверт и разобраться, зачем ему написала незнакомая М. И. из неизвестного, богом забытого места. Странным образом Столярову не хотелось этого делать, словно послание могло оказаться вредным или даже опасным для него. Но почему? «В крайнем случае, седьмая вода на киселе – нашли адрес и просят денег», – постарался успокоить он себя и взял нож.
На стол вывалился желтоватый картонный прямоугольник с волнистыми краями. Бумага была очень старой, но хорошего качества, из дорогих, с тиснением и аккуратным обрезом. И – это была фотография.
Столяров повернул ее лицом к себе.
Женщина в возрасте, почти старуха, видная, статная, сидела в кресле, похожем на трон из-за обилия подушек в рюшах и бантах. Русые волосы разделял прямой пробор, платье было светлым, но закрытым, застегнутым до подбородка. Правой рукой женщина опиралась на подушку, из пышного рукава выглядывало запястье – неожиданно тонкое, худое, словно после долгой и изнурительной болезни. Но самым странным на фотографии были глаза: огромные, немного навыкате, обведенные черными кругами, они – голубые, наверное, – из-за вспышки получились не серыми, а совершенно белыми. Два белесых овала с пронзительными точками зрачков. Женщина не производила впечатления счастливой или веселой: она не улыбнулась даже ради снимка, уголки сжатого рта были опущены.
«Старая вещь, антиквариат, – машинально отметил Столяров. – Почему мне ее прислали? Если продают, то это очень странный способ. И кто она такая?»
Он заметил, что из конверта торчал еще один листок, на этот раз тонкий и в клеточку. Столяров вытащил его – обычная страничка из блокнота, с одной стороны исписана синей ручкой на две трети: «Здравствуй, Коля…»
Читать бесплатно другие книги:
