Самая страшная книга 2023 Погуляй Юрий
Но шкаф никогда не открывали. Темные гости же больше не уходили, и они с Леней привыкли друг к другу. Мальчик обнимал их, вспоминая, как забирался раньше в кровать к родителям и ложился между ними, наслаждаясь их теплом и запахами. И надежда выбраться превращалась во что-то другое. Во что-то темное.
Гости тоже пахли приятно. Они жалели его, заботились о нем. Иногда опутывали руки, и тогда Леня дотягивался до дверец шкафа, приоткрывая их. Напротив было окно, и за ним виднелись деревья над шоссе. То покрытые белыми шапками снега, то зеленые. Он смотрел на дождь, на солнце. Иногда – на прячущиеся среди листвы фонари, раскрашивающие ветви по ночам. Мир за пределами дома казался чужим, враждебным, но безумно красивым. Окно напоминало о чем-то из прошлого. Чем-то похожим, куда он мог смотреть часами, вместе с братом. От этого было теплее.
Папа приезжал все реже, и в такие дни гости иногда прятались, оставляя Ленчика одного. Опять. Леня звал их. Просил вернуться, но они будто боялись ходящего по пустому дому человека. Наверное, именно тогда он стал злиться на отца. Он ведь бросил его, не нашел, а теперь еще мешал быть с ним тем, кто не отвернулся!
Но когда в следующий раз дверь отворилась и Леня увидел папу – то злость улетучилась. Он не сразу узнал отца. Тот был весь в черном, с белыми прожилками в прежде темных волосах, его лицо будто помяли и расправили. Глаза запали. Он смотрел на оставшиеся мамины платья пустым взором. А потом, как сломанная кукла, стал снимать их и складывать в большой чемодан. Бережно, аккуратно. Не так как в прошлый раз. Леня наблюдал за ним молча, не понимая, почему он так изменился.
А когда рядом с ним появился еще один дядя, то не сразу узнал в нем Славика. Он стал высоким, как папа. Тоже весь в черном. Над верхней губой росли усы. Леня заволновался, заворочался, но теплые тела гостей окутали его, успокаивая. Сегодня они не ушли, лишь настороженно следили за людьми.
Брат и папа не разговаривали. Славик молча помогал отцу укладывать мамины платья в чемодан и почему-то плакал, иногда поднося ткань к носу. Когда дверь шкафа закрылась, Леня еще долго смотрел в щелочку между дверцами, и ему, неизвестно по какой причине, было больно. Будто он потерял даже больше, чем всё.
Когда дом снова замолчал, внутри неприятно тянуло. И даже гости не могли унять тревогу. Сидя в своем углу, он пытался вспомнить лицо мамы, но оно было словно затянуто паутиной. Что-то стирало маму из головы. Оставался лишь силуэт и волосы. Все остальное – серый гнилой полиэтилен, облепивший фигуру… Скрывающий все старое…
Однажды папа снова заглянул в шкаф. Он был совсем сед. Усталый, хромающий отец, чьего лица Леня почти не узнавал, показывал дом мужчине и женщине с большим животом. Они ходили по полу в ботинках, и Ленчик вспомнил, как кто-то близкий ругался на это. Кто-то стертый. В нем вспыхнула злоба, но семья зашевелилась, обнимая покрепче.
Слов людей он почти не понимал. Будто бы уже их слышал, но что они значили… Леня просто наблюдал, пока не закрылась дверца. И нервничал, предчувствуя перемены. В его дом пробрались чужаки…
Шкаф стали открывать чаще. Гораздо чаще, и это его бесило. Леня щерился каждый раз, когда внутрь заглядывала незнакомая женщина, развешивая свою одежду и расставляя коробки, совсем как когда-то делала… другая. Он рычал, когда небритый мужчина запихивал на верхнюю полку шапки или брал их оттуда. Конечно, новые жильцы не слышали живущего в шкафу Леню.
По ночам он просил семью обвить руки и открывал дверцы, никогда не закрывая. Наутро незнакомцы с раздражением их захлопывали. Женщина, лишившаяся живота, требовала от мужчины что-то, и тот с отверткой возился с петлями, ворчал, показывал, что дверцы работают как надо, но наутро все повторялось, и он снова лез в шкаф с инструментом. А потом стал приходить раньше и, увидев распахнутое нутро Лениного тайника, лишь тихонько прикрывал его, опасливо глядя наверх, в сторону спальни тех, кто жил тут раньше. Ночами оттуда часто раздавался противный визг. Леня хотел выползти и добраться до второго этажа, чтобы прекратить этот крик, но семья никогда не трогала его ноги, а покинуть угол сам он не мог.
Поэтому Леня сдирал висящие на вешалках вещи, а иногда бил семьей по стене шкафа. Глухие стуки вызвали небритого мужчину со второго этажа, он осторожно подходил к створкам. Под грузным телом скрипели половицы. Потом он тихонько открывал дверцу, светил внутрь фонариком, и семья убегала. Леня бессильно скалился, ненавидя вынужденное одиночество и глядя в слепо таращащиеся глаза человека.
Женщина стала вешать платья в другом конце шкафа, с подозрением глядя на угол, откуда на нее смотрели невидимые, но ненавидящие глаза. Мужчина, проходя мимо, всегда ускорял шаг. Семья же была недовольна выходками Ленчика. Иногда она и вовсе не приходила. Он звал ее, он просил прощения, а потом сладко нежился в объятьях, обещая больше никогда не безобразничать. Но однажды не выдержал и, распахнув дверцы шкафа, выкинул наружу все коробки, какие мог.
Новые жильцы даже не положили их обратно. Мужчина оттащил их в соседний шкаф. Женщина орала на него, держа на руках плачущий сверток, и указывала на убежище Лени. Требовала чего-то. Небритый лишь отмахивался и крутил пальцем у виска. А потом захлопнул дверь, и что-то щелкнуло снаружи.
Семья же ушла и больше не навещала Ленчика. Он слышал, как она ползает по дому, как шепчется, но никто больше не приближался к шкафу. Никто не слушал умоляющих криков и обещаний. Леню снова предали. В доме же появился новый звук. Топот маленьких ножек, торопливый, неуклюжий. От счастливого детского смеха хотелось выть от зависти и злобы. Он понял, почему наскучил семье. Понял, что теперь ей нужен другой мальчик. Леня пытался разглядеть обидчика сквозь щель в шкафу, но не мог.
Запертый в своем углу, брошенный всеми, он днями и ночами неотрывно смотрел в узкую полоску света, пока однажды не услышал что-то знакомое. Что-то из той жизни, которая была у него когда-то. Внутри сладко потянуло.
– Раз, два, три, четыре, пять… – говорил кто-то, и Леня вытянулся в струнку. Когда-то, бесконечность назад, эти слова наполняли радостью. Когда он еще не потерял их смысл.
Что-то щелкнуло снаружи. Дверца шкафа открылась, и внутрь залез чужак. Глаза его горели азартом и забытым Леней счастьем. Тихонько хихикая, мальчишка пробрался в угол. Замер, прикрыв рот ладошкой.
Леня приподнял руку. Со всех сторон хлынула семья, опутала его, согрела, ее шепот превратился в крик. Жадный, голодный. Она хотела чужака. Хотела так, что скользкие тела обжигали кипятком. Семья сжимала сильнее и сильнее. Кто-то кричал громче всех, убеждал, что Леня не пожалеет. Что это он забрал Леню много лет назад и подарил семье дом. Что надо торопиться! Ведь связь между потоками тает. Осталось сделать последний шаг, но им нужен новый братик. И Леня должен взять его, иначе исчезнет, растратив себя на мостик между временами. А они не хотят этого. Потому что они – семья. Каждый их них когда-то построил свою переправу. В шкафах, в чуланах, в землянках. И каждый раз семья становилась больше, сильнее.
«Возьми его!» – ревела она.
Ленины губы скривились, пальцы согнулись корявой лапой. Этот мальчик был его шансом выбраться из ловушки. Освободиться. Скользнуть по деревянному полу прочь из шкафа. Объединиться с семьей.
Но… Когда он почти коснулся гостя, в памяти всплыло плачущее лицо человека, выбрасывающего из шкафа тряпки и водящего рукой по стене. Леня почему-то знал, что этот мужчина искал именно его. И что небритый будет так же искать мальчишку. Будет плакать. Почему-то стало больно.
Он отшатнулся. Семья взвыла, и в ее голосах больше не было тепла. Она клонила руку Лени к чужаку. Она орала, что иначе нельзя. Что этот дом им нравится. Что второго шанса может не быть! Что они не возьмут его с собой! Им придется уйти. Придется искать новый дом, снова жертвовать кем-то из братьев, снова рисковать, поджидая того, кому выделено достаточно времени, чтобы провести их дальше. Снова прятаться, снова бояться. Ты не станешь одним из нас, кричали они, если упустишь его. Одумайся! Разве стоит это гадкое создание наших страданий?
Леня не шевелился. Рука дрожала в сантиметре от плеча гостя. Но тот вдруг дернулся, толкнул дверцу, распугивая тени. Снаружи кто-то тревожно ахнул, створки хлопнули, лязгнула защелка. Небритый испуганно закричал на сына.
Семья резко смолкла. Ругань человека таяла, будто шкаф улетал прочь. Свет померк. Наступили тьма и безмолвие, кружащиеся как на раскрученной карусели.
– Неужели Леня снова в шкафу? Не может такого быть! – рванулось откуда-то.
Дверцы отворились, яркий свет ослепил его, скорчившегося на полке. Смутно знакомый мужчина протянул к нему руки.
– А вот он где!
Леня ощерился, зашипел. И вырывался все то время, пока побледневший человек вытаскивал его из шкафа. Рычал, когда другой мальчик, которого он когда-то знал, совал ему в руки игрушки и все спрашивал:
– Папа, что с Леней? Папа, что с ним? Леня, это я, Славик! Леня, это Славик…
Он знал этих людей. Знал их. Но никак не мог вспомнить.
Школа русского хоррора
(статья)
Прежде чем мы перейдем к сути вопроса, давайте побалуем друг друга играми с пресловутой «магией чисел».
Это десятая по счету антология-ежегодник из серии «Самая страшная книга», датированная 2023 годом – и в нее вошли ровным счетом 23 истории. 23 – 23. Как вам такое совпадение?
Как обычно, прямое влияние на итоговый состав антологии оказывала читательская таргет-группа, в которую на этот раз вошло рекордно много читателей – 90 человек.
В серии «Самая страшная книга» и смежных, помимо таких ежегодников (про себя я их называю «годные антологии»), выходят еще и тематические подборки (линейки «13…», «черный» цикл и другие), авторские сборники («Зона ужаса», «Восхищение», «Шкаф с кошмарами» и другие), романы («Вьюрки», «Порча», «Идеальность» и не только), артбуки и даже комиксы. А еще спин-оффы вроде «Страшной общаги», а еще пугающие книги для детей и подростков… Всего уже более 50 изданий, выпущенных общим тиражом порядка 200 тысяч экземпляров.
Пожалуй, с 2014 года сделано – написано, опубликовано, продано и прочитано – уже вполне достаточно, чтобы можно было рассуждать о современном русском хорроре под вывеской «ССК» как о достаточно заметном явлении в литературе.
Частенько я говорю (в интервью, публичных выступлениях, стримах), что давно подметил: большинство наших авторов представляют, по сути, одно поколение. Не менее часто за эти годы нас, ССК-авторов, спрашивали о таких странных и непонятных для нас вещах, как «особенности русской литературы ужасов» и «отличия нашего хоррора от зарубежного». Мы обо всем этом никогда особо не задумывались, так что подобные вопросы обычно ставили нас в тупик и вынуждали нечленораздельно мычать, экать и мекать в попытках промямлить нечто, хотя бы отдаленно напоминающее умный и обстоятельный ответ.
Как авторы примерно одного поколения, одной волны («темной» волны), мы традиционно противопоставляем себя нашим предшественникам. С гордостью отмечая, что нам удалось сделать то, что не смогли сделать они – не просто заявить о себе, а утвердить сам жанр пугающих историй на литературном ландшафте России и ближнего зарубежья. Не затеряться где-то посреди безбрежного моря фантастики и псевдофантастики, а нести людям свое творчество под знаменем с горделивой надписью «хоррор, страшное». Это для нас важно.
И вот этому нашему шествию уже скоро десять лет, плюс-минус. И, может быть, уже не МОЖНО говорить о литературе ужасов как о явлении – может быть, уже ПОРА изучать это явление. Как насчет ШКОЛЫ русского хоррора?
Не школы в смысле парт и учебников, а школы как совокупности умений, знаний и общности подходов к жанру и литературе. Создано ли нечто подобное в рамках современного русхоррора? Несем ли мы в этом смысле что-то свое?..
Иначе говоря, те самые вопросы про «особенности» и «отличия», которые прежде заплетали языки даже самым болтливым из нас, настала пора задать себе и все-таки попытаться дать ответы.
И, конечно, есть еще один, самый главный вопрос, на который я дам ответ в конце статьи. Чтобы прийти к нему, нужны были все остальные. А я честно признаюсь, что, заморочившись темой, не рискнул бы транслировать вам исключительно свое мнение. Поэтому, пока наша уважаемая читательская таргет-группа занималась отбором рассказов в ССК-2023, я составил специальный опросник для авторов, который отправил нескольким писателям из числа тех, кто в наших сериях публикуются много и часто на протяжении долгого времени. Дюжина пунктов-вопросов, касающихся таких нюансов, как отношение авторов к литературе вообще и к литературе ужасов в частности. Своими мнениями со мной поделились Оксана Ветловская, Максим Кабир, Олег Кожин, Дмитрий Костюкевич, Александр Матюхин, Елена Щетинина. Затем я еще представил сокращенную версию опросника (она включала 8 вопросов) в соцсетях и собрал десяток-другой ответов от начинающих авторов и поклонников жанра (одно другому не мешает, так что зачастую это были одни и те же люди). Таким образом, удалось услышать как лидеров современного русского хоррора, так и тех, кто за этими лидерами вольно или невольно следует.
Осмысливая полученные ответы, я попытаюсь сейчас вычленить общее.
1. Что мы считаем главным в литературе вообще.
Для нас важна литература в классическом понимании – литература смыслов, литература как отражение жизни и осмысление жизненного опыта. Литература – «это путешествие в потемки чужой души», как написал Олег Кожин. «Литература говорит о том, кем мы были, кто мы есть и кем будем» (Максим Кабир). Елена Щетинина и Александр Матюхин в один голос говорят, что литературе важно сохранить или вернуть себе – себя.
Для нас также огромное значение имеет «качество» литературы, то есть то, КАК написан текст. По мнению Оксаны Ветловской, качество «это прежде всего стиль, сюжет, глубина». Дмитрий Костюкевич утверждает, что наиболее важен «стиль, язык – яркий, полнокровный, искренний. Без этого не будет настоящей литературы».
То есть мы «отрицаем отрицание». Авторы современного русского хоррора безо всякого пиетета смотрят на постмодерн, авангардистские эксперименты и любые модные тенденции – для нас это все не более чем еще один инструмент в писательском арсенале. Мы откровенно презираем псевдолитературный мусор и стараемся писать не просто «страшно», но еще и «хорошо».
2. Как мы понимаем конкретно «литературу ужасов».
Хоррор-жанр и смежные, родственные ему поджанры и направления («вирд», «сплаттерпанк» и т. п.) видятся нам как некая «территория свободы» – такое литературное пространство, в котором действует минимум ограничений для автора. По сути, ограничения эти весьма условны и сводятся к тому, что: а) автор должен «пугать» (пытаться пугать, то есть писать о чем-то страшном – в широком смысле, от экзистенциального ужаса до саспенса и шок-контента) и б) автор должен – опять-таки! – писать хорошо. Любопытно, но, пожалуй, вполне логично и даже естественно: если читатели и начинающие авторы отмечали, как правило, лишь пункт «а», то авторы поопытнее, наши сегодняшние «лидеры», практически единогласно говорили и про «б». Я и сам писал об этом, причем давно, так что могу лишь повторить – в словосочетании «литература ужасов» важны оба слова: и «литература», и «ужасы». Говоря словами Олега Кожина, «самое главное для литературы ужасов это умение напугать читателя, оставаясь при этом литературой».
В остальном же хоррор привлекает авторов ССК тем, что здесь можно экспериментировать, можно смешивать «пугающее» с любым иным жанром, будь то фантастика, детектив, драма, реализм или что угодно еще. Максим Кабир пишет о хорроре так: «Можно сказать, что это не жанр в общепринятом смысле, а определенный подход к другим жанрам. „Молчание ягнят“, „Дракула“, „Чужой“ – предельно далекие друг от друга произведения. Но все это хоррор». И хотя, как отмечает Елена Щетинина, на практике хоррор «оказывается одним из самых сложных жанров», он «соблазняет» авторов «легкостью вхождения», поскольку страшное и пугающее всегда рядом – достаточно оглянуться по сторонам или (еще лучше) заглянуть в самого себя.
3. Что для нас неприемлемо в литературе вообще и литературе ужасов в частности.
Политизированность или, точнее, – политическая пропаганда («выдавание политических пасквилей за хоррор», как это называет Елена Щетинина), равно как и чрезмерное морализаторство. Об этом говорит едва ли не каждый второй участник опросов. В остальном же авторы отмечают, опять-таки, свободу жанра от всяких табу и искусственных границ. И отмечают, что свои собственные рамки каждый автор здесь для себя устанавливает сам, индивидуально. Кто-то не любит писать о насилии над детьми, кого-то (многих на самом деле – и это, на мой взгляд, хорошо) раздражают заезженные темы… но на практике, как признают сами авторы, даже из этих персональных ограничений всегда бывают исключения.
Иначе говоря, ничего решительно неприемлемого и запретного в хорроре для нас не существует. Все зависит «от истории, ее подачи, авторской манеры» (Дмитрий Костюкевич), «лучшее в хорроре – это отсутствие рамок» (Александр Матюхин), «пусть каждый пишет, что хочет, но я также имею право не читать то, что не хочу» (Оксана Ветловская).
Получается, что даже «политота» и «морализаторство» могут быть приемлемы при соблюдении меры и соответствии литературному вкусу. Наш общий негатив в этом отношении, видимо, связан с известной заезженностью подобных тем в современной нам литературе и культуре в целом. Мы устали от этого, считаем это вредным и лишним. И не хотим видеть это в своем жанре – но не отрицаем как возможность, оставляя выбор за каждым автором.
4. Есть ли для наших авторов базовые общие темы, просматриваются ли схожие моменты в стиле.
В хорроре существует немало расхожих тем, сюжетных мотивов и тропов. Истории про «дома с привидениями», например. Или про зомби-апокалипсис. Или про детей, сталкивающихся со злом… или даже про детей, сталкивающихся со злом в доме с привидениями во время зомби-апокалипсиса. Несмотря на это, мы, авторы современного русского хоррора, по сути не можем выделить что-то прямо-таки «базовое» и «общее» в собственном творчестве. И даже когда речь заходит о произведениях коллег, в чем-то похожих на наши, упоминаем лишь отдельные тексты своих соавторов (если таковые имеются) и творческий опыт «перенятия», осваивания чужого стиля как просто поиска нового и попытки выйти за присущие каждому индивидуальные рамки. Вновь и вновь авторы рассуждают о своих личных вкусах и предпочтениях: кому-то интересна для изучения тема фашизма (Максим Кабир), кому-то – мир детства, мир детей (Олег Кожин), кому-то «тема одиночества и никчемности человека во вселенной» (Дмитрий Костюкевич), но никто не зациклен на чем-то одном. Каждый периодически заходит на «чужую» территорию и пишет новое для себя, словно пробуя на вкус то, с чем еще не работал и о чем еще не писал. Хоррор для нас это «большой и интересный литературный эксперимент – какие разновидности страшного и как ломают человека, а при каких обстоятельствах он может уцелеть нравственно и физически» (Оксана Ветловская). И просто развлечение – как и любая литература, в сущности.
5. Как русский хоррор видит себя в окружении иной национальной жанровой литературы.
Палитра мнений по связанным с этой темой вопросам оказалась весьма широка и богата, однако вдумчивый анализ показал, что, как ни странно, значимых противоречий, по сути, у авторов русского хоррора на сей счет не существует. Возможно, все дело в том, что, как пишет Елена Щетинина, «русскоязычный хоррор – он и экспериментирует, и подражает, и осторожничает, и лезет на рожон. Он нестабилен, разнороден – и этим-то очарователен». И когда Александр Матюхин говорит про «множество мелких и не очень табу, которых некоторые авторы стараются избегать», то уточняет, что «табу» эти «обычно возникают со стороны читателей, а не авторов». То есть речь идет о том, что не все читатели и не всегда бывают морально готовы погрузиться в ужас с головой в той мере, в которой готов их туда окунуть писатель. Но писатель-то готов!
«Русский хоррор молод и зол», а англоязычный «подсдулся» «в угоду конъюнктуре», «перестал быть полем экспериментов, окуклился» (Олег Кожин), русхоррор «лишен коммерческой косности», «у нас нет обязательных тем, без которых в свет не выйдет тот или иной сборник» (Оксана Ветловская) – это с одной стороны. А с другой: «глубинных отличий нет» (Максим Кабир), «принципиальных отличий не вижу» (снова Ветловская). «Темная волна» осознает себя молодой и еще не созревшей окончательно в сравнении с зарубежной (прежде всего англоязычной, но не только) жанровой литературой. Хотя это может быть и жирным плюсом, ведь мы еще не «перезрели», «не свернули куда-то не туда» (об этом регулярно писали и «авторы-лидеры», и читатели-фэны, и начинающие писатели). В то же время русский хоррор не видит себя каким-то обособленным, находящимся вне общей, мировой литературы ужасов. Да, существует специфика – в локациях, историческом бэкграунде, фольклорных началах. Но это мелкие нюансы, а в конечном счете все равно «хорошая страшная история – она и в Африке хорошая страшная история» (Дмитрий Костюкевич).
6. Проблемы современного русского хоррора.
Этот вопрос оказался одним из самых сложных для анализа. Каждый отмечал что-то свое, специфическое – кивая на издателей, читателей, Стивена Кинга, цензуру и/или самоцензуру, отсутствие больших премий, разнообразия конвентов и т. д. и т. п. Из более-менее общего можно отметить разве что преобладание малой формы (рассказы и сборники рассказов) над крупной (романы или, тем паче, циклы романов). Проблема ли это в принципе? Лично я – не уверен. Скорее мы можем зафиксировать это как данность в настоящее время – и тогда, взглянув шире, в совокупности со всем прочим, поймем, что обилие рассказов и относительно малое (пока) число романов – ключ для понимания того, что русскоязычный хоррор пока еще действительно находится в стадии роста и развития.
Последнее объясняет все. И, конечно, мы все живем в одно время на одной планете. Поэтому внешние обстоятельства (пандемия, глобальное столкновение «однополярной» и «многополярной» концепций мирового устройства) оказывают на нас влияние, в чем-то мешая, а где-то, наверное, и помогая процессам роста, «взросления» как аудитории русскоязычного хоррора, так и издателей, так и самих авторов.
Как видим, литературная школа русского хоррора довольно проста и общедоступна для понимания. Она базируется на трех китах: небывалая (в сравнении с многими другими жанрами) творческая свобода – пиши о чем угодно и как угодно; примат (от латинского primatus – «преобладание», «главенство») литературного качества – пиши хорошо; и «пугающее ядро» как единственная, по сути, основа жанра – пиши о страшном, пытайся так или иначе пугать читателя.
Все остальное, получается, сугубо индивидуально. Достаточно ли перечисленного для того, чтобы говорить именно о некоей школе? Мне кажется – да. Хотя бы потому, что здесь есть чему учить и чему учиться. И, насколько я вижу и понимаю, есть те, кто готов на уроках в такой школе бывать как в качестве учителей, так и в качестве учеников.
В связи с чем мы, ССК, планируем, не останавливая нашей книгоиздательской, творческой деятельности, еще и заняться деятельностью просветительской, образованием – в наших планах создание бесплатных курсов для начинающих авторов, а также, возможно, издание неких «учебных пособий» или даже введение института «менторства», в рамках которого молодые хоррор-писатели могли бы перенимать опыт у старших коллег, работая с теми в индивидуальном порядке. Чтобы растить новую «темную» волну, а за ней еще и еще.
Суждено ли этим нашим планам сбыться, стать реальностью – вопрос отдельный. Давайте вернемся к нему лет через десять, к следующему ССК-юбилею. Мы ведь никуда не торопимся.
Потому что русский хоррор пришел в нашу и мировую литературу не «надолго».
Русский хоррор пришел сюда навсегда.
Читать бесплатно другие книги:
