Мальчики Берджессы Страут Элизабет

– Но что делать-то будем, Джимми?

– Ждать.

Хелен думала о том, как зловеще выглядит чернильная река под мостом, о том, как темно в этом городе по ночам.

– Бедная Сьюзан.

Она сказала это от чистого сердца, но вышло фальшиво, и Джим промолчал.

* * *

На другой день в гостинице устраивали свадьбу. Светило солнце, искрился снег, сверкала вода, точно кто-то горстями бросал в воздух бриллианты. На большой террасе с видом на реку жених с невестой и гости позировали для фотографа, смеясь так, будто совсем не замерзли.

Хелен наблюдала за происходящим с балкона, ничего не слыша за шумом реки. Невеста красовалась в белом платье и белой шубке. Немолодая. Наверняка второй брак. Если так, то глупо надевать белое, впрочем, теперь все делают что хотят, тем более это Мэн. Коренастый жених счастливо улыбался. Хелен испытала еле ощутимый укол зависти и ушла с балкона.

– Я сейчас к Сьюзан. Ты поедешь? – Джим сидел на кровати и чесал ноги.

Он только что вышел из душа, куда отправился после занятий в тренажерном зале, и теперь с остервенением скреб пятки. Он все время чесал ноги, с самого приезда.

– Если бы я была там нужна, то непременно поехала бы. – Хелен уже вынесла целое утро в доме золовки. – Но от моего присутствия все равно никакого толку.

– Как хочешь.

Ковер был усыпан белыми чешуйками содранной кожи.

– Джимми, прекрати! Гляди, что ты наделал! Пожалей свои ноги!

– Чешутся…

Хелен села на стул у письменного стола.

– Надолго мы здесь?

Джим перестал скрести пятки и поднял на нее глаза:

– Не знаю. Пока не разберемся. Не знаю. Где мои носки?

– С другой стороны кровати, – ответила Хелен, ей совсем не хотелось к ним прикасаться.

Джим перегнулся через кровать, достал носки и принялся неторопливо их натягивать.

– Сьюзан сейчас нельзя оставлять одну. Надо помочь ей пережить то, что произошло. И что еще может произойти.

– Ей стоило вызвать сюда Стива. Он сам должен был приехать. – Хелен встала и пошла к балкону. – Представляешь, там свадьба. Зимой, под открытым небом.

– Зачем Сьюзан вызывать Стива? Она его семь лет не видела. Он семь лет не видел сына. Не хватало Сьюзан еще и его терпеть.

Хелен повернулась к мужу:

– У них общий ребенок!

– Хелли, ты меня с ума сведешь. Я не хочу с тобой ссориться. Зачем ты заставляешь меня ссориться? Моя сестра сейчас переживает, считай, наихудший кошмар любого родителя, у нее пропал сын! И она не знает, жив ли он вообще!

– Ты в этом не виноват. И я тоже.

Джим встал, сунул ноги в ботинки, нащупал в кармане ключи от машины.

– Если не хочешь здесь оставаться, возвращайся домой. Можешь улететь сегодня вечером. Сьюзан не обидится. Она даже вряд ли заметит. – Он застегнул пальто. – Я серьезно. Лети домой, ничего страшного.

– Не могу же я тебя здесь бросить.

Прогуливаясь днем вдоль реки – снег и вода по-прежнему сияли на солнце, – Хелен заметила нечто похожее на военный мемориал. Раньше его тут вроде не было… впрочем, она много лет не приезжала в Ширли-Фоллз. Большие гранитные глыбы, как надгробия, стояли по кругу. Присмотревшись, Хелен в смятении прочла на одном из них имя молодой женщины, недавно погибшей в Ираке. Элис Риу. Двадцать один год. Ровесница Эмили.

– Ах ты бедняжка, – прошептала Хелен.

В солнечном свете разлилась печаль. Хелен постояла и пошла назад в гостиницу.

Подходя к номеру, она увидела возле двери горничную с тележкой, девушка была с головы до пят закутана в балахон, открытым оставалось только лицо с круглыми коричневыми щеками и блестящими темными глазами. Наверняка сомалийка – едва ли в захолустье штата Мэн могли найтись другие темнокожие мусульмане.

– Добрый день, – жизнерадостно произнесла Хелен.

– Добрый день.

Девушка – а может, и женщина в летах, по лицу возраст было не определить – робко отступила в сторону. Войдя в комнату, Хелен обнаружила, что там уже прибрано, и решила оставить хорошие чаевые.

Около пяти заехал Боб – видимо, чтобы выпить и отдохнуть от отчаяния сестры.

– Проходи, проходи, – сказала Хелен, впуская его. – Как Сьюзан?

– Так же. – Боб достал из мини-бара маленькую бутылочку виски.

– Пожалуй, я с тобой выпью. Сьюзан в гостиницу не привозите, тут горничная-сомалитянка. То есть сомалийка.

Хелен жестом изобразила балахон, скрывавший женщину с головы до ног. Боб посмотрел на нее с недоумением:

– Сьюзан на них не злится.

– Правда?

– Она злится на окружного прокурора, на помощника федерального прокурора, на генеральную прокуратуру штата, на прессу – короче, на всю эту братию. Ты не против, если я включу новости?

– Конечно, включай.

Но ей совсем не хотелось новостей. Сидеть с гостиничным бокалом виски, с ужасом слушать, что фондовый рынок упал на четыреста шестнадцать пунктов, и даже не иметь возможности ничего сказать – это было бы неуважительно, Бёрджессам сейчас не до того. В результате взрыва в Ираке погибло восемь американских солдат и девять мирных жителей. Хелен с щемящим сердцем вспомнила про мемориал у реки. Так много людей гибнет каждый день, и ничего с этим нельзя поделать! Как же она скучала по детям (ах, если бы они оставались маленькими, если бы она могла обнять их, мокрых после купания…)

– Наверное, я завтра вернусь домой, – сказала она.

Боб кивнул, не отрываясь от телевизора.

* * *

Во второй половине дня небо затянули облака, и оно стало лишь чуть светлее, чем серый ковер гостиничного номера. На фоне этого неба перила балкона за окном проступали тонкой серой линией. Вид у Джима был изможденный. С утра он отвез Хелен в портлендский аэропорт, а вернувшись, узнал, что Сьюзан приняла решение заявить об исчезновении Зака в полицию.

– Федеральная прокуратура пока не выдала ордер на его арест, – вполне резонно говорила она. – Условия, которые поставил перед ним суд, требуют лишь, чтобы он держался подальше от сомалийцев.

– Все равно, – терпеливо объяснял ей Боб, – не стоит сейчас заносить его в списки пропавших.

– Но он же пропал! – со слезами воскликнула Сьюзан, и они втроем поехали в участок и подали заявление.

Конечно, пришлось дать описание машины Зака. Боб понимал, что теперь ее будут искать, и это вселяло в него еще больший страх, однако в то же время и надежду. Он представил Зака в тесной комнатушке какого-нибудь мотеля. На полу валяется сумка с одеждой, Зак лежит на кровати, рядом с ним ноутбук, в ушах наушники. Он ждет.

Джим с Бобом отвезли сестру домой.

– Сьюз, побудь тут без нас немножко, – сказал Джим, не вылезая из-за руля. – Мы с Бобом вернемся ненадолго в гостиницу, надо сделать несколько звонков по работе. Скоро вернемся, как раз к ужину.

– Миссис Дринкуотер что-то готовит. Но я не могу есть. – Сьюзан вышла из машины.

– Не можешь – не ешь. Мы туда и обратно.

– Сьюзи, он взял одежду, – сказал Боб. – Все будет хорошо.

Сьюзан кивнула и поднялась по ступенькам. Братья смотрели ей вслед.

В гостинице Боб скинул куртку на пол у кровати. Джим раздеваться не стал. Он достал из кармана мобильник, бросил на кровать и многозначительно посмотрел на Боба.

– Что такое? – не понял Боб.

– Это телефон Зака.

Боб подобрал мобильник, повертел в руках.

– Сьюзан же сказала, что он взял ноутбук и телефон.

– Ноутбука и правда нет, а телефон я нашел в ящике у кровати. Под носками. Сьюзан я говорить не стал.

Боб медленно осел на вторую кровать.

– Может, это старый телефон?

– Нет. Он звонил по нему на прошлой неделе. В основном матери на работу. Последний звонок – ко мне в офис, в то утро, когда он исчез.

– Он звонил тебе в офис?!

– Да. А перед этим в справочную службу. Видимо, узнавал номер. Хотя мог бы в интернете найти, не знаю, почему он так не сделал. В общем, его не соединили, и он не оставил секретарше сообщения. Я говорил с ней сегодня на обратном пути из аэропорта, она вспомнила, что действительно звонил какой-то парень, отказался представиться и повесил трубку, когда она попыталась узнать, по какому вопросу. – Джим потер лицо обеими ладонями. – Я на нее наорал. Глупо вышло.

Сунув руки в карманы, он подошел к окну и тихо выругался.

– Ноутбук-то он все-таки взял, как думаешь?

– Вроде да. И сумку с одеждой тоже. Сьюзан видней. Найдется что выпить, неряха? Мне сейчас очень нужно выпить.

– Все у Сьюзан осталось. Хотя тут есть мини-бар.

Джим открыл обшитую деревом дверцу мини-бара, свернул крышки двум бутылочкам водки, опрокинул их в стакан и влил в себя несколькими глотками, как воду.

– Господи… – только и сказал Боб.

Джим скривился, шумно выдохнул.

– О да.

Он снова полез в мини-бар, достал банку пива и открыл. Над отверстием в жестяной крышке поднялась шапка пены.

– Джимми, не торопись. Сначала тебе неплохо бы съесть чего-нибудь.

– Хорошо, – великодушно согласился Джим.

Так и не сняв пальто, он опустился на стул, запрокинул голову, делая большой глоток из банки, затем протянул банку брату.

Боб покачал головой.

– Да ладно! – Джим устало улыбнулся. – Когда это ты отказывался от выпивки?

– Когда все плохо всерьез. Не брал в рот ни капли год после расставания с Пэм. – Не дождавшись ответа, Боб смотрел, как Джим пьет. – Только не уходи никуда. Я сбегаю вниз, принесу тебе еды.

– Не уйду. – Джим снова улыбнулся и допил, что оставалось в банке.

* * *

Сьюзан на диване смотрела телевизор. Работал канал «Дискавери», и десятки пингвинов ковыляли вразвалку по длинной льдине. В кресле сидела миссис Дринкуотер.

– А ведь хороши, чертенята! – умилилась она, рассеянно теребя карман фартука.

Сьюзан долго молчала, а затем произнесла:

– Спасибо вам.

– Я ничего не сделала, милочка.

– Вы тут со мной сидите. И готовите.

Пингвины один за другим соскальзывали со льда в воду. Из кухни доносился аромат цыпленка, которого миссис Дринкуотер поставила запекаться в духовку.

– Я не могу поверить, что это происходит на самом деле. Все как во сне.

– Понимаю, милочка. Хорошо, что братья вас поддерживают. А невестка ваша уехала?

Сьюзан кивнула. И после долгого молчания призналась:

– Мне она не нравится.

Снова долгое молчание.

– Вы общаетесь с дочерьми? – спросила Сьюзан, глядя в телевизор.

Ответа не последовало. Тогда она посмотрела на миссис Дринкуотер.

– Простите. Я лезу не в свое дело.

– О, ничего страшного. – Миссис Дринкуотер достала скомканный бумажный платочек и промокнула глаза под огромными очками. – Честно говоря, у нас с ними были некоторые сложности. Особенно со старшей.

Сьюзан перевела взгляд на экран. Пингвины теперь плескались в море, их головы то уходили под воду, то снова выныривали на поверхность.

– Может, расскажете? Я бы послушала.

– Конечно, милочка. Энни курила марихуану. Когда это выяснилось, в доме был жуткий скандал, я приняла сторону Карла. Потом молодого человека, с которым она встречалась, призвали в армию. Тогда, как вы помните, как раз начинался Вьетнам. Мальчик сбежал от призыва в Канаду, Энни поехала вместе с ним, а когда они расстались, она решила не возвращаться домой. Заявила, что не желает жить в такой бесчестной стране, как наша.

Миссис Дринкуотер умолкла, посмотрела на смятый платочек, зачем-то расправила его на коленях и опять скомкала.

– Он взял с собой одежду, – сказала Сьюзан, обращаясь к телевизору. – Раз взял одежду, значит, собирался ее носить. – Она подумала и добавила без всякого выражения: – А в гости вы туда ездили?

Миссис Дринкуотер покачала головой:

– Энни нас не приглашала.

Пингвины снова карабкались на лед, упираясь плоскими лапами. Глазки у них поблескивали, маленькие тельца лоснились от воды.

– Энни лелеяла романтические представления о Канаде. Все жалела, что ее прапрадед уехал оттуда, обанкротившись и бросив ферму. Кредиторы были просто чудовищами, сами понимаете. Она считала, что знает все о подлости и бесчестье. А я ей сказала: «Ха!»

Нога миссис Дринкуотер в махровом тапке подергивалась вверх-вниз.

– А я думала, ваша дочь живет в Калифорнии. Вроде вы мне когда-то говорили.

– Да. Теперь она живет там.

Сьюзан встала:

– Пойду наверх, прилягу, пока мальчиков нет. Спасибо вам. Вы очень добры ко мне.

– Да бросьте! – смущенно отмахнулась миссис Дринкуотер. – Позову вас, когда они приедут.

Она осталась сидеть в кресле, теребя фартук и разрывая бумажный платок в клочки. Вместо пингвинов теперь показывали влажные тропические леса. Миссис Дринкуотер смотрела на экран, а в голове у нее вертелись мысли совсем о другом. Она вспоминала дом своего детства, как много в нем было народу, братья, сестры… Все твердили, что надо вернуться в Квебек, и никто никуда не ехал. Она вспоминала Карла и жизнь, которую они прожили вместе. О дочерях она вспоминать не любила. Она предвидеть не могла – впрочем, никому не дано ничего предвидеть, – что взросление ее девочек придется на время протестов, наркотиков и войны, которую они не будут считать своей. Вот одуванчик – белые невесомые пушинки разлетаются на ветру; так и ее семью разметало по свету. Никогда не задаваться вопросом «почему» – главный секрет душевного спокойствия. Ей это было давно известно.

Тропический лес бушевал сочной зеленью. Миссис Дринкуотер смотрела, подергивая ногой.

* * *

Боб вернулся в номер с двумя сэндвичами.

– Джимми? – позвал он.

В комнате никого не было. В ванной горел светильник над раковиной.

– Джимми?

Он бросил пакет с сэндвичами на кровать рядом с телефоном Зака.

Джим нашелся на балконе – стоял, прислонившись к стене, как будто боялся упасть.

– Ой-вей, – вздохнул Боб. – Ты пьян.

– Вообще-то нет, – тихо ответил Джим. Его голос едва слышался за шумом воды.

– Пойдем-ка в комнату.

Налетел внезапный порыв ветра. Джим поднял руку, обвел распростертый перед ними пейзаж – реку, город на другом берегу, шпили церквей, деревья и крыши:

– Все должно было быть совсем не так. Я ведь хотел защищать людей этого штата.

– Ах ты господи! Нашел время раскисать.

Джим повернулся к брату. Выражение лица у него сделалось очень детское, усталое и растерянное.

– Слушай, Бобби. В любую минуту нам позвонят патрульные и сообщат, что какой-нибудь фермер нашел Зака висящим на балке в сарае или на дереве. Я понятия не имею, взял ли он ноутбук. Сумка с одеждой? Ерунда. – Джим постучал себя в грудь большим пальцем. – И знаешь? Получается, это я убил его. – Он вытер лицо рукавом. – Я затмил Дика Хартли на демонстрации, наорал на Диану Додж. Слишком много выделывался и все испортил.

– Джим, ты бредишь. Никто пока не находил Зака мертвым, а в том, что произошло, нет твоей вины.

– Он звонил мне в мою большую никчемную фирму, и его со мной даже не соединили, такие важные люди там собрались. – Джим отвернулся к реке, медленно качая головой. – А ведь когда-то я считался лучшим адвокатом по уголовному праву в стране. Ты представляешь?

– Джим, прекрати.

На лице у Джима застыла растерянность.

– Я должен был остаться здесь и обо всех позаботиться.

– Да? Кому должен? Все, пошли в комнату, тебе надо поесть.

Джим отмахнулся, продолжая глядеть на реку, положил руку на перила.

– Я должен был остаться, а вместо этого погнался за славой. Всем было интересно мое мнение, меня всюду звали – выступление тут, ток-шоу там. Мне много платили, и я был рад, потому что мог не зависеть от денег Хелен. Но положа руку на сердце, мне просто хотелось защищать людей, которых никто не брался защищать. И все это обратилось в дерьмо. – Он обернулся к Бобу, и тот с изумлением увидел слезы в глазах брата. – Экономические преступления? Защищать людей, сколотивших миллионы на хедж-фондах? Какое дерьмо, Боб! И вот теперь я возвращаюсь с работы, а дом стоит пустой. Дети, господи, дети были всем! К ним вечно приходили друзья, а теперь в доме так тихо, и мне страшно! Я часто думаю о смерти. Думал даже до этой нашей поездки. Я думаю о смерти и как будто оплакиваю себя самого. Эх, Бобби, дружище, что-то я совсем потерялся.

Боб обнял брата за плечи:

– Джимми. Ты меня пугаешь. И ты пьян. Сейчас нам надо разобраться с Заком и Сьюзан. Все у тебя будет хорошо.

Джим снял с плеча его руку, снова привалился к стене, закрыл глаза.

– Ты это вечно всем говоришь. Хорошо не будет. – Он посмотрел на Боба и опять прикрыл глаза. – Бедный ты тупой ушлепок.

– Хватит! – Боб ощутил вспышку гнева.

Глаза Джима сейчас выглядели бесцветными, едва поблескивали бледно-голубым сквозь щелочки смеженных век.

– Бобби… – проговорил Джим почти шепотом, и по его лицу покатились слезы. – Я обманщик.

Он утирал щеки голыми руками под ледяными порывами ветра. Кусты внизу шелестели, сгибаясь к земле.

– Пошли внутрь, – мягко сказал Боб.

Он взял брата за локоть, но Джим вырвался. Боб отступил.

– Слушай, ну откуда ты мог знать, что он тебе звонил!

– Боб, он погиб из-за меня.

Под порывами ветра рукава куртки Боба надувались и трепетали, как паруса. Боб скрестил руки на груди, уперся носком ботинка в балконное ограждение.

– Да? И почему же? Потому что ты толкнул речь на демонстрации? Или потому что ты изо всех сил его защищал?

– Да не Зак…

Боб изучал свою ногу, сверху она казалась очень широкой.

– А кто?

– Отец наш.

Слова прозвучали обыденно и вместе с тем возвышенно, будто Джим предлагал ему вместе помолиться вслух. Отец наш, сущий на небесах. Дошло до Боба не сразу. Он повернулся к брату:

– Неправда. За рулем сидел я, мы все это знаем.

– Не сидел ты за рулем. – Мокрое лицо Джима в одночасье сделалось старым и сморщенным. – Ты сидел на заднем сиденье вместе со Сьюзи. Вам было по четыре года, вы ничего не помните. А мне было восемь. Почти девять. В этом возрасте уже многое запоминается. – Джим стоял, привалившись к стене, и смотрел вдаль. – Обивка у сидений была синяя. Мы с тобой ссорились, кто поедет спереди. Он сказал: «Ладно, Джимми, сегодня ты рядом со мной, а близнецы позади» – и пошел к калитке. Я тут же сел на место водителя, хотя мне миллион раз это строго-настрого запрещали. Я делал вид, что рулю по дороге. Выжал сцепление… – Он еле заметно покачал головой. – И машина покатилась вниз по склону.

– Ты пьян.

– Я сразу запихнул тебя на переднее сиденье, мама еще из дома не успела выбежать. А сам перелез назад, задолго до приезда полиции. Мне было восемь, неполных девять, и вот какая хитрость. Разве не удивительно? Прямо как та девочка из фильма «Дурная кровь».

– Джим, ты это сейчас выдумал?

– Ничего я не выдумал. – Джим медленно поднял голову. – И я не пьян. Сам удивляюсь, я ведь столько выпил…

– Я тебе не верю.

Усталые глаза Джима глядели на Боба с жалостью.

– Конечно, не веришь. Но ты ни в чем не виноват, Бобби Бёрджесс.

Боб посмотрел на бурлящую реку, на каменные глыбы, застывшие на берегу. Все было ненастоящим, искаженным, безмолвным. Даже шум реки пропал, как будто Боб с головой ушел под воду и все звуки стали глухими.

– Почему ты говоришь это именно сейчас? – спросил он, по-прежнему глядя вниз, на реку и пустой двор.

– Потому что больше не могу молчать.

– Прошло пятьдесят лет, и ты вдруг больше не можешь молчать? Чушь какая-то. Я тебе не верю. Уж извини, нашел время распускать сопли! Мы здесь, чтобы помочь Сьюзан. У нас и без твоих истерик забот хватает. Господи, Джимми, приди в себя!

Братья теперь стояли лицом к лицу под буйным ледяным ветром. Джим больше не плакал. Он выглядел бледным, больным и старым.

– Ты ведь шутишь? – спросил Боб. – Это ведь у тебя такие шутки охренительно смешные? Ты меня правда напугал.

– Я не шучу.

Джим съехал спиной по стене, осел на цементный пол. Локти лежали на согнутых коленях, кисти рук безвольно повисли.

– Знаешь, каково это? – Он взглянул на Боба снизу вверх. – Каково смотреть, как идут годы, а ты никак не можешь заставить себя признаться. В детстве я все думал: скажу сегодня же. Вот приду домой из школы и прямо так и скажу все маме. Подростком думал, что напишу письмо и подброшу маме, перед тем как уйти в школу, чтобы дать ей время переварить новость. И в Гарварде не раз собирался отправить ей письмо. Но бывали дни, много дней, когда я думал – нет, это сделал не я. – Джим пожал плечами, вытянул ноги. – Вот просто не я, и все.

– Это сделал не ты.

– Господи, ты уймешься? – Джим подтянул колени к груди, поднял глаза на брата. – Я тебя умоляю. Помнишь, что я сказал в тот день, когда мы узнали про выходку Зака? Я сказал, что он должен прийти с повинной. Бёрджессы не бегают от властей. Мы отвечаем за свои поступки. Вот что я сказал. Ты представляешь?

Боб молчал. Он снова слышал окружающие звуки, шум водопадов, с которых обрушивался речной поток. А потом в комнате зазвонил телефон, и Боб поспешил туда, зацепившись ногой за порог.

Сьюзан рыдала в трубку.

– Погоди, Сьюзи, я ничего не разберу.

Джим отобрал у Боба телефон, приложил к уху – вновь прежний, привыкший руководить.

– Сьюзан, помедленней.

Он закивал, посмотрел на Боба, поднял вверх большой палец.

Зак был в Швеции у отца. Он только что позвонил оттуда Сьюзан. Отец разрешил оставаться у него сколько угодно. Сьюзан не могла сдержать рыданий, она-то уже считала сына погибшим.

Когда братья вернулись в дом, даже у миссис Дринкуотер щеки блестели от слез. Старушка, в фартуке поверх халата, хлопотала на кухне.

– Теперь бедняжка сможет поесть, – сообщила она Бобу доверительно, кивая так, будто это был их общий секрет.

Глаза у Сьюзан опухли и превратились в щелочки, лицо порозовело. Не помня себя от радости, она обнимала братьев, миссис Дринкуотер и собаку, неистово колотившую по полу хвостом.

– Он живой, живой, живой! Мой сын Зак живой!

Боб и сам не мог перестать улыбаться.

– Ой, нет, есть я не могу! – Сьюзан порхала вокруг стола, похлопывая стулья по спинкам. – Я чересчур счастлива, чтобы думать о еде! Он все извинялся, что напугал меня, а я ему говорю: «Милый, главное, ты жив-здоров, а остальное неважно!»

– Скоро она рухнет с небес на землю, – сказал Джим Бобу на обратном пути в гостиницу. – Она сейчас парит в облаках, потому что Зак жив. Но вскоре до нее дойдет, что он от нее уехал.

– Он вернется.

– Спорим, что нет? – Джим глядел прямо перед собой на дорогу.

– Об этом будем думать потом. Пусть немного порадуется. Лично я просто счастлив!

В машине Боба не покидало воспоминание об ужасном разговоре, произошедшем на балконе. Как будто жуткий ребенок дергал его за рукав в темноте, повторяя: «Не забудь про меня. Я здесь». Но сейчас у Боба возникало ощущение, что этого разговора на самом деле не было. На фоне радости, что с Заком все в порядке, этот эпизод казался незначительным, ненастоящим.

– Прости меня, Боб.