Чертов дом в Останкино Добров Андрей

– В вашем положении… – женщина, улыбаясь, кивнула на живот Фроси.

– Потом.

Ефросинья смотрела на столик у окна, за которым сидел их молчаливый охранник Гуго Шлегель. Он проводил тут целые дни, прерываясь только когда царевич вдруг решал выйти в город, чтобы сопроводить его. Сидел и смотрел на улицу, по которой катились экипажи, проезжали верховые, спешили пешеходы, а иногда пробегали стайки мальчишек. Вот старьевщик со своей тележкой остановился напротив окна и начал делать Гуго знаки, спрашивая, не найдется ли у него товара на обмен или продажу. Немец только досадливо махнул ему – проезжай.

Фрося подошла к столику Гуго.

– Герр Шлегель, – сказала она. – Что вы будете делать, если они вдруг появятся?

– Не если, а когда, – ответил он ей, не поворачиваясь.

– Вы уверены?

– Я видел этого вашего Румянцева. Он не остановится ни перед чем.

Фрося пожала плечами, отодвинула от стола стул и тяжело села, также глядя в окно.

– Так что вы будете делать?

Гуго указал им на дом на другой стороне улицы – приземистый, в два этажа, с потемневшей черепичной крышей.

– Вон там я снял комнаты для пяти своих человек. Они по очереди дежурят. Если я махну платком, они схватят заряженные мушкеты и приготовятся стрелять.

– Прямо здесь, в Неаполе? Посреди города?

– У меня есть бумага от вице-канцлера, позволяющая сделать это.

– Но местная полиция…

– А, – Гуго презрительно отмахнулся, – итальяшки не пикнут, покажи я им бумагу из Вены.

– Они не любят вашего императора.

– Конечно. Но и императору не требуется их любовь. Только подчинение и налоги.

Мать Паолы все же принесла бокал лимонада. Фрося не взглянула в ее сторону, но бокал взяла с подноса.

– А если я прикажу вам ничего не делать? – спросила она спокойно и отпила глоток.

Тут Гуго впервые посмотрел на нее с удивлением:

– Вы? С какой стати?

– Я неправильно сказала. Если сам царевич прикажет не вмешиваться?

– Мой господин – вовсе не ваш царевич. Я исполняю приказы вице-канцлера фон Шенборна.

– Но Шенборн далеко.

– Все равно. Мне приказано скрывать местопребывание царевича, хотя он делает все, чтобы его нашли.

– А если его найдут? – спросила Фрося.

– Я должен буду перевезти его в другой город.

– Вот ведь пень! – по-русски сказала женщина.

– Что?

– Вы со своим рвением можете больше навредить царевичу, чем помочь.

– У меня нет приказа помогать царевичу. – Гуго стал злиться. Его раздражало присутствие этой русской бабы. Фон Шенборн говорил, что она из простых, чуть ли не крепостная. Поэтому при первой встрече в Триесте, где Гуго нагнал экипаж царевича, он никак не мог соотнести информацию про эту любовницу беглого русского принца с изящной фигуркой, одетой в мужской костюм. Вот и теперь, уже в женском платье, она смахивала скорее на дворянку, чем на простую девку. Что за черт! Может, она понабралась ума в постели царевича? Не исключено! Хотя чему можно научиться у такого вечно ноющего пьяницы, как Алексей? Хоть он и представляется здесь, в Неаполе, имперским офицером, от него за версту разит русским – даром что местные до сих пор не видали других русских. Гуго снова стал смотреть на улицу, надеясь, что девка скоро уйдет к себе наверх.

– Вечером я иду в оперу, – сказал Фрося. – Но царевич останется. Так что вы можете торчать тут сколько душе угодно.

Она оперлась на столешницу и поднялась.

– Когда капитан Румянцев появится здесь, – сказал вдруг Гуго, – я не буду ждать. Приказ стрелять будет отдан мной тут же. У капитана передо мной должок. Мы убьем ваших офицеров, а потом отправимся дальше. Вы видели Мантую, Флоренцию и Рим. Но не были еще в Милане. Или в Венеции. Впрочем, конечный пункт будет не там.

– Где?

– Так я вам и сказал!

Фрося яростно фыркнула и пошла к лестнице. Немногочисленные посетители, уже привыкшие к этой парочке, не обращали на нее никакого внимания.

– Принесите лед ко мне наверх, – сказала Фрося, проходя мимо жены хозяина. – И пришлите свою дочку, мне надо переодеться.

Вена. 1717 г.

Дворец фон Шенборнов

Гостя провели на веранду, глядевшую прямо на небольшой сад, огороженный стеной. В центре Вены такую роскошь могли позволить себе только приближенные императора, да и то большинство предпочитало строить свои дворцы за стенами города, у земляного вала, среди парков.

На веранде стоял накрытый стол. Трое слуг в ливреях замерли около большого окна. Петр Андреевич подошел к каменным перилам, оперся на них руками, но потом взглянул на ладони – нет, чисто!

– Я люблю смотреть отсюда на город, – раздался голос за его спиной. – Это удивительное зрелище. Настоящий спектакль, только происходящий не на сцене, а в реальной жизни. Я видел отсюда дымы пожаров во время осады турок. Стаи птиц, кружащих над мертвыми. Слышал стук турецких барабанов, пронзительные вопли их труб, грохот орудий и крики воинов. Я видел отсюда, как город пустел во время чумы и погружался в темноту каждую ночь – так мало выживших зажигали свет в домах. А потом я увидел, как Вена словно перерождается – как в небо начали подниматься новые дома, слышал стук молотков и команды начальников над рабочими. А теперь по вечерам я слышу еще и музыку – новую прекрасную музыку. Вы слышали молодого скрипача Гертеля? Нет? Он сейчас концертмейстер при дворе в Эйзенахе. Я слушал его здесь, на веранде, в обществе Кунау – замечательного органиста. Вон там, в гостиной, за нашими спинами Кунау играл мне на клавесине свои произведения. И там же я наслаждался игрой величайшего композитора нашего времени. Вы знаете Иоганна Баха? Он недавно покинул Веймар, где был придворным органистом. Я предлагал ему остаться здесь, в Вене, но… между нами говоря, даже рад, что он не согласился. Бах – великий композитор, прекрасный исполнитель, но очень неаккуратен в словах и одежде. Он совсем не пользуется духами, представляете?

Петр Андреевич Толстой обернулся и посмотрел в толстое благообразное лицо вице-канцлера.

– Надо послушать, – сказал он. – Если так хорош, как вы говорите, увезу его в Петербург. Он выпить любит?

– Нет. Он предпочитает орган. В Петербурге есть орган?

Толстой пожал плечами.

– Может, уже и есть. У нас теперь так – не успеешь оглянуться, уже что-то построили или притащили из-за границы.

Фон Шенборн приглашающе указал на стол. Толстой кивнул и сел напротив вице-канцлера.

– Думаю, вряд ли какой город мира сравнится сегодня с Веной. Рим хорош своими античными развалинами, но в остальном – это город прохиндеев и воришек.

– Приезжайте в Петербург лет через пять, и мы с вами поспорим, – заметил Толстой.

Фон Шенборн снисходительно улыбнулся. По его знаку слуга налил вина. Толстой поднял тонкий венецианский бокал и попробовал:

– Неплохо.

– О! Еще как неплохо, – заметил вице-канцлер.

– Однако, – Толстой поставил свой бокал на мрамор столешницы. – Не буду ходить вокруг да около. Дело и так затянулось. Мой государь требует ускорить возвращение царевича в Россию.

Фон Шенборн продолжал внимательно смотреть на этого русского эмиссара. Поначалу он действительно был встревожен рассказом царевича про Петра Толстого. Однако со временем тревога улеглась – Толстой, казалось, не предпринимал никаких действий. И даже Веселовский снова появился в городе, однако теперь не пытался даже связаться с вице-канцлером, испуганно сообщив при встрече, что всеми царскими делами в столице теперь заправляет Толстой. И он строго приказал Веселовскому ни с кем в разговоры не вступать. В отсутствии Гуго фон Шенборн не мог получать подробных сведений о действиях Толстого. Но Гуго был нужен в Неаполе. Присланный им баварец Кох сообщил, что после бегства из Эренборга русских удерживали в крепости три дня, но после того как они похоронили своих товарищей, отпустили, осторожно, через болтливую кухарку намекнув, конечно же как страшный секрет, что господин, живший в крепости со своей женой, отправился в Баварию. После этого дерзкий капитан Румянцев с единственным выжившим офицером как сквозь землю провалился. Скорее всего он вернулся в Вену и тут же был отправлен на поиски канувшего Алексея. Что же, усмехнулся фон Шенборн, Бавария большая – пусть ищет там принца сколько угодно.

– Да-да, – кивнул Толстому вице-канцлер. – Эта странная идея искать царевича у нас в империи.

– Почему странная? – спросил Толстой. – Царевич Алексей со своей девкой Ефросиньей живет в Неаполе, в гостинице «Три короля». Под охраной вашего человека Гуго Шлегеля. И еще пяти молодцов, которые сторожат в доме напротив. Вернее, пока сторожат.

Фон Шенборн вдруг понял, что сидит неподвижно как истукан и вертит в пальцах бокал, глядя на двигающиеся губы Толстого.

– Завтра утром я сам отправляюсь в Неаполь, – продолжил Толстой. – Для начала мы сменим караул в доме напротив. Там будут наши десять человек, которые были набраны Румянцевым в порту Неаполя. Удалить или просто убрать одного вашего Шлегеля не составит труда. А потом мы возьмем царевича с девкой и увезем в Россию.

Фон Шенборн медленно поставил бокал. Но думать теперь следовало быстро.

– Зачем вы сообщаете это мне? – спросил он.

– Мы в любом случае увезем Алексея Петровича. Или морем, или по суше. Вопрос – станете ли вы чинить нам в этом препятствия. Мы их, безусловно, преодолеем, но хотелось бы решить дело мирно, без необходимости пробиваться в Россию силой.

Фон Шенборн вдруг почувствовал злость к этому медведю, который заявился в прекрасную Вену из своей варварской Тартарии и так грубо начал рвать нити тонкой интриги. Надо было указать ему на место.

– Герр Толстой, – сказал фон Шенборн холодно, – вы крайне самоуверенны. Не знаю, каким образом вы узнали, что царевич якобы находится в Неаполе, но даже если это так, поймите, никто не даст вам просто взять и увезти его в Россию без его же согласия. Вы забываете, что Алексей является родственником нашего императора, как все представители королевских дворов Европы. И если до сих пор Карл не старался особо помочь своему родственнику Алексею, то грубое похищение, которое вы мне тут расписываете, сделает его по-настоящему решимым. Вы не выедете даже за ворота Вены, если я прикажу. Мы не в России, герр Толстой. А вы все время об этом забываете.

Толстой, казалось, не обратил на эту тираду никакого внимания. Он снова пригубил из своего бокала.

– Неплохое вино, – сказал он спокойно. – Пожалуй, прикажу купить несколько бочек и отправлю их Петру Алексеевичу.

– Вы не найдете в Вене и трех бутылок, – отрезал фон Шенборн.

– Жаль.

Толстой огляделся по сторонам.

– Петр Алексеевич оценил бы, – сказал он. – Он большой любитель хорошо выпить и повеселиться. Слава богу, здоровье у него отменное. Он еще переживет и меня, и вас. И чем дольше будет жить наш государь, тем большей обузой будет становиться для вас Алексей Петрович, не так ли?

Вице-канцлер промолчал. Он все еще сердился, но уже начал приходить в себя. В словах русского был резон.

– Вы говорите – похищение, но есть и другой путь. Я могу приехать в Неаполь и уговорить царевича вернуться добровольно. У меня есть письмо от его отца, где Алексею Петровичу обещается полное прощение. Если царевич сам решит вернуться в Россию, у вашего императора не будет никакой причины чинить этому какие-либо препятствия, не так ли?

– Вряд ли вы сумеете уговорить Алексея, – возразил фон Шенборн.

– Это мое дело. Я надеюсь на вашу помощь.

– На мою помощь? – удивился его собеседник.

– Вы могли бы дать царевичу намек на то, что император Карл склоняется к выдаче его отцу. И тогда, напуганный, он согласится ехать сам, как бы по своей воле. Это лучше, если его привезут как беглеца, не так ли?

– Но с чего мне соглашаться?

Толстой кивнул в сторону слуг. Фон Шенборн недоуменно поглядел на него, потом повернулся к слугам и жестом велел им уйти.

– У вас прекрасный дворец, – сказал Толстой. – Но его содержание, а также расходы на жизнь… Все последнее время я наводил справки о вас, господин вице-канцлер.

– Обо мне? – испуганно переспросил фон Шенборн.

– Именно о вас. И недавно получил из Петербурга согласие царя Петра передать вам сто тысяч гульденов в знак особого расположения. А чтобы и далее поддерживать вашу благосклонность к России, мне предложено организовать вам ежегодную выплату пятидесяти тысяч гульденов.

Фон Шенборн задумался.

– Что именно я должен написать царевичу? – сказал он наконец.

Неаполь. 1717 г.

Гостиница «Три короля».

Царевич Алексей Петрович сидел спиной к окну, сгорбившись. Перед ним стояла наполовину пустая бутылка и серебряный стакан. Алексей молча смотрел, как Фрося переодевается с помощью девчонки.

– Пойдем со мной, Алешенька, в оперу, – сказала Фрося, понимая, что царевич откажет.

Он действительно мотнул головой и налил вина в стакан.

– Ну что ты здесь сидишь как сыч? Как приехали, ты вроде ободрился, а сейчас снова в тоску ударился.

– Не хочу, – коротко ответил Алексей и выпил.

Мысли его текли медленно и тяжело, как расплавленная бронза по желобу.

Те радужные и легкомысленные планы, которые он строил, сбегая от отца, казались теперь совершенной глупостью. Да, Италия была ласковой и теплой, смешливой и податливой, как девка, но кто он, Алексей Петрович, кто он для нее? Обычный проезжий, остановившийся в гостинице. Для них, для всех, для этих людей – кто он? Никто. Там, в России, Алексей Петрович был наследником, господином. Там он стоял на ступеньку ниже царя, но с перспективой шагнуть однажды на самый верх. И пусть «птенцы гнезда Петрова» пытались подмять его под себя, завладеть волей и разумом – разве не мог бы он после воцарения сбросить с себя любые путы, разорвать любые союзы, сломать любые ограды? Да и не стал ли он сам пешкой в чьей-то игре? С чего это Веселовскому было так заботиться о побеге наследника? Не потому ли, что сам собирался вернуться с ним в Россию в славе и почете? И только ли он один тайно подталкивал царевича к бегству?

Алексею Петровичу вдруг стало пронзительно жаль себя. Он снова выпил.

– Уйди, Фрося, – крикнул вдруг царевич. – Иди одеваться к себе! Оставь ты меня!

Глядя на поспешно уходящую Ефросинью, полуодетую, с ворохом тряпья в руках, Алексей Петрович вдруг злобно поморщился. А она? Тоже – несчастная пешка в чьей-то игре? Или сама пытается тайно руководить его поведением? Не послушай он ее там, в Эренборге, останься, сейчас бы уже ехал вместе с Толстым в Петербург. К отцу. Да, отец неистов в гневе, но разве сможет он поднять руку на родного сына? Пролить свою кровь? Ведь не бывало такого в истории, чтобы царь убил собственную кровинушку. Ведь врут про Грозного, что он заколол посохом Ивана Ивановича – не так все было. Умер младший Иван от болезни. А уж если Грозный царь своего сына пожалел, то Петр Алексеевич своего – и подавно! Сошлет в монастырь, как мать… Но и в монастыре люди живут.

Как будто что-то кольнуло в спину. Царевич повернулся к окну и глянул на улицу. Внизу напротив стояли двое мужчин и смотрели прямо в его окно. Холодом ударило царевича – он узнал этих людей.

Капитан Румянцев и граф Петр Андреевич Толстой! Рядом с ними стоял крытый паланкин, носильщики присели у стены противоположного дома и о чем-то переговаривались.

– Чашку кофе со сливками, – приказал Гуго.

Жара сморила его, хотелось вздремнуть, но что-то тревожило герра Шлегеля. До чертиков надоело сидеть здесь и пялиться на улицу. Особенно страдали руки в перчатках – они потели, хотелось снять промокшие перчатки и вытереть искалеченные пальцы досуха.

Девочка принесла кофе и поставила перед немцем. Он отпил несколько глотков и вдруг замер. Тревога сделалась сильнее. Что же произошло? Гуго отвернулся от окна и медленно осмотрел кофейню. Она была почти пуста – только трое мужчин сидели в дальнем углу. Но это были не привычные уже завсегдатаи. И вообще в гостинице стало очень тихо – поэтому звуки с улицы казались нестерпимо громкими. Гуго быстро допил кофе и собирался встать, чтобы проверить комнаты царевича, но тут его взгляд снова упал на окно. На противоположной стороне он увидел Румянцева, Толстого и паланкин! Шлегеля бросило в жар. Он выхватил из кармана платок и взмахнул им, ожидая, что сейчас распахнутся окна дома напротив и раздастся залп. Но ничего не произошло. Он еще раз помахал платком и увидел, как Румянцев смотрит прямо на него и грозит пальцем. Черт!

Капитан пересек улицу и вошел в кофейню.

– Вот и свиделись, – сказал он с порога и дал знак троице у дальнего столика. Те встали и вышли.

– Герр капитан, – пробормотал Гуго, – пришли за царевичем?

– Ваши люди из того дома, – Румянцев указал в окно, – кормят рыб. Вместо них там сейчас мои люди. Дом окружен. Однако лично я пришел не за царевичем. Им будет заниматься Петр Андреевич. Я же пришел за вами.

– Убьете меня прямо здесь или дадите шанс? – спросил Шлегель. – Вы хоть и слуга государев, но сейчас действуете не по его приказу. Вряд ли царь знает обо мне и наших разногласиях.

– Хотите драться? – удивился Румянцев. – Где?

– На заднем дворе, на палашах.

– Извольте. Отведите меня, и я дам вам удовлетворение. Где ваш палаш?

Гуго вынул оружие из-под стола.

– Вот.

– Отлично.

Румянцев прошел вслед за немцем за стойку, потом в дверь, ведущую на задний двор гостиницы. Здесь он снял свою треуголку и поклонился Шлегелю.

– Итак?

Немец хрипло засмеялся, отбросил свой палаш и выхватил из-за спины пистолет. Мновенно взвел курок и наставил дуло на русского:

– Ведь так вы поступили там, в Тироле, с четырьмя офицерами, которых я привел? А? Никакой дуэли? Вы не дали им умереть с честью, а просто застрелили. Вот и теперь получите то, что сделали с другими.

Румянцев, не меняя позы, спокойно смотрел на Шлегеля.

– Дурак ты, братец, – сказал он по-русски, а потом перешел на немецкий: – Я ждал, что вы так сделаете. Поэтому убил вас раньше. Вы уже проиграли, Шлегель.

Он сделал шаг в сторону, наблюдая, как шпиона начало трясти – пистолет в его руке заплясал, глаза закрылись.

– Та чашка кофе, – прохрипел Гуго, чувствуя, как его нутро раздирает страшная боль.

– Конечно, – ответил Румянцев, надел треуголку и вернулся в кофейню, не дожидаясь, пока противник упадет замертво на землю.

За полчаса последних постояльцев выгнали на улицу. Сам хозяин с женой и дочкой временно выехали к родственникам, лелея мешочек с золотом, полученный от русских. Вместо них на кухню отправился один из людей Румянцева – француз, умевший хорошо готовить. В кофейне обосновалось четверо дозорных. Еще трое продолжали дежурить у окон противоположного дома. Другие трое охраняли гостиницу на заднем дворе. Тело Шлегеля погрузили в паланкин и унесли, чтобы утопить в порту. Сам капитан поднялся к царевичу.

– Ваше императорское высочество, – сказал он. – Петр Андреевич Толстой прибыл из столицы, чтобы вручить послание вашего батюшки. И письмо от фон Шенборна, вице-канцлера Римской империи. Будьте добры спуститься.

Не дожидаясь ответа, он вышел. Принц покорно встал, схватил бутылку за горлышко и поплелся следом. Внизу он увидел, что Фрося тоже здесь – она сидела напротив Толстого и о чем-то тихо с ним беседовала. При появлении царевича все замолчали. Ефросинья встала и, поклонившись, отошла. Встал и Петр Андреевич. Низко поклонившись наследнику, он положил перед собой на стол два письма. Одно было запечатано знакомой отцовской печатью, на второй оказался герб фон Шенборнов. Не Карла и не принца Савойского, заметил про себя Алексей Петрович.

Царевич упал на стул, на котором не так давно сидел Гуго Шлегель, и приложился к бутылке. Отерев рот рукавом, он кивнул на письма:

– Что там?

Толстой, не спрашиваясь, тоже сел и взял в руки письмо царя.

– В этом – прощение от вашего батюшки и повеление вернуться в его объятия. В этом, – он указал на письмо Шенборна, – донесение от вице-канцлера. Он пишет, что император Карл склоняется к мысли не препятствовать посланникам русского царя вывезти наследника на родину.

Алексей усмехнулся и снова приложился к бутылке:

– А если я не захочу?

– Что же, – ответил Толстой. – На этот счет есть устное распоряжение Петра Алексеевича – вывезти вас силой, но уже не как сына, а как государева преступника. И вас, и вашу полюбовницу.

– Австрийцы?

– Они препятствовать не будут. Император Карл, конечно, будет возмущаться, но только после того, как вы уже покинете пределы его страны.

– Вот как? – Царевич оглянулся на Фросю. – Что думаешь?

– Спроси его про особые условия, – сказала та.

– Какие особые условия? – удивился Алексей Петрович.

Толстой снова указал на письмо царя:

– Здесь ваш батюшка позволяет венчаться с этой девицей, как только вы пересечете границу России.

– А потом в монастырь? – усмехнулся царевич.

– Вы давно не слышали новостей из Петербурга, ваше высочество, – сказал Толстой. – Петр Петрович, братец ваш, был прибран Господом на небеса в годовалом возрасте. Вы – единственный наследник по мужской линии. Так что насчет монастыря я бы не спешил. Возвращайтесь, поклонитесь отцу, откройте ему душу. Выдайте всех, кто вас подбивал на побег. И живите, пока… пока не придет время. Что вам тут по заграницам скрываться? Это риск большой. Ведь батюшка и так найдет вас хоть на краю света. Мы найдем. Поедем в Петербург или в Москву, куда хотите. Вы нужны царю. И всем подданным вашим, Алексей Петрович.

Царевич понурил голову. Искоса он бросил взгляд на улицу, которая даже не подозревала, какие вопросы решаются сейчас здесь, в этой кофейне.

– Значит, ни отказаться, ни сбежать… – пробормотал он.

– Да, – ответил Толстой, – выбор только, кем вы вернетесь – наследником или преступником.

10. Крепостная актриса

Петербург. 1844 г.

На следующее утро доктор Галер пытался рассказать Крылову о своей попытке встретиться с таинственным человеком в черной карете, но Иван Андреевич пребывал в прострации. Казалось, он спит с полуоткрытыми глазами. Сигара тлела между его толстыми пальцами, пуская вверх тонкую серую струйку дыма. Галер кликнул прислугу и велел принести крепкого кофе.

– Вы будете диктовать сегодня? Или ограничимся процедурами? – спросил Галер у Крылова.

– Садись, пиши, – прохрипел Иван Андреевич. – Чего мне твои процедуры? На чем я остановился вчера?

– Вы собрались ехать в Останкино.

– А! – Иван Андреевич почесал свою вислую щеку. – Да… Но надо тут пояснить одну штуку. Это важно. Прежде чем отправляться, я потребовал, чтобы Гришка привел ко мне Иону Евграфовича. А когда тот явился, расспросил старика об этом имении Шереметевых. На всякий случай: если у вас под рукой есть ходячая энциклопедия, грех не воспользоваться, отправляясь в неизвестное место. Ты бывал в Москве?

– Один раз, и то проездом, – признался доктор. – Но слышал эту историю про театр и крепостную актрису, которую старый граф взял в жены.

– Но тогда никакого театра в Останкино еще не было, – сказал Крылов, отхлебывая кофе из чашки. – Николай Петрович жил в другом своем имении, в Кусково. И театр был только там. Граф уже жил с Жемчуговой, но чтобы жениться! На крепостной – графу? Тогда об этом и не слыхивали еще. А в Останкино стояла церковь при старом доме, в котором обитали какие-то родственники графа – то ли мать, то ли тетка. Но меня интересовало вот что – обитель строилась еще в начале века. А Шереметевы получили Останкино позже. Императрица упоминала, что строительство вел князь Черкасский. И точно – по словам Ионы, в те годы вся усадьба принадлежала еще князю Алексею Михайловичу Черкасскому. А к Шереметевым она перешла как приданое дочери Черкасского, когда та обвенчалась с Петром Борисовичем Шереметевым, отцом Николая Петровича. Черкасский в конце жизни при Елизавете был канцлером и заведовал всеми иностранными делами. А что он делал именно в тысяча семьсот восемнадцатом? Иона помнил и это – Черкасский тогда строил Петербург в качестве обер-комиссара по поручению Петра. И входил в круг его доверенных лиц. Смекаешь?

– То есть имел в своем распоряжении материалы и рабочих? Но не в Москве.

Крылов обрезал новую сигару и прикурил. Наконец после паузы он кивнул.

– Да, он был в строящейся столице. Но раз обитель водворили в его имении, значит, он как минимум должен был об этом знать. И еще – вот интересный факт! Сразу после того, как обитель, судя по всему, была достроена, Петр Алексеевич услал князя губернатором в Сибирь! И Черкасский сидел там, пока царь не отдал богу душу. Интересно?

Доктор пожал плечами. Он быстро просмотрел вчерашние записи и сказал:

– Вот тут вы говорили, что собирались переговорить с Агатой Карловной в дороге. По поводу незаконнорожденного ребенка царя Петра, которого он якобы заточил в этом самом секретном доме. Это интересно.

– Да, – сказал Крылов. – Такой разговор имел место.

Москва. 1794 г.

Они снова выехали на Сретенку, миновали ее, оставив слева громаду Сухаревской башни, а справа – Аптекарский огород. Потом бричка покатила мимо садов и заборов Первой Мещанской в сторону Троицкой заставы. Небо заволокли серые осенние тучи. Агата Карловна сидела молча, сонная и неразговорчивая. Молчал и Крылов, сцепив пальцы на животе и время от времени хватаясь за дощатый борт повозки, когда она резко подпрыгивала на земляном ухабе или на плохо уложенной булыжной мостовой. Наконец Иван Андреевич повернул голову к Агате и сказал:

– Чужие нас здесь не слышат. Пора поговорить о том, кого Петр мог содержать в том тайном месте. Я имею в виду обитель.

– Да, да, – рассеянно ответила Агата. – Давайте поговорим.

– Своего первого сына, Алексея, он казнил. Другой сын, от Екатерины, Петр Петрович, умер. Своего внука от Алексея и принцессы Шарлотты он обошел престолонаследием. А других претендентов мужского пола у царя как будто не было. Или были?

Крылов выжидательно уставился на Агату Карловну. Но та только пожала своими узкими плечиками, укрытыми лисьим воротником.

– Возможно, – сказал наконец Крылов, – что у Петра все же был какой-то наследник мужского пола, пусть и зачатый вне брака. Не зря же он в своем указе о наследовании престола написал, что трон и империю может принять либо его прямой потомок, либо любое лицо, которое будет избрано. А указ этот не отменен и по сию пору. И знаете что?

– Что? – спросила Агата.

– Этот указ оказался очень выгоден для последующих дворцовых переворотов. Ведь выбор гвардии вполне можно рассматривать именно с такой точки зрения – как следование указу царя! Тут уже кровь становится не важной. Екатерина наследовала не крови, а духу Петра. Правильно?

– Ах, – простонала Агата Карловна, – опять вы пытаетесь втянуть меня в свои умозрительные кущи. Я плохо спала ночью.

– Отчего?

Агата покосилась на него и тонко улыбнулась:

– После того как вы ворвались в мою комнату. Забыли уже?

Крылов недовольно хрюкнул и забарабанил толстыми пальцами по своему животу.

– Я сейчас о другом, – сказал он. – Если ребенок был мал, то Петр вполне мог решить оставить трон Екатерине, но только до момента совершеннолетия этого несчастного. Но и сама немка успела посидеть на троне всего два года. Так что, когда она умерла, этот маленький узник обители мог быть еще не готов к коронации. А потом – завертелось, закружилось, и о нем забыли. Судя по письму, которое мне вручил Эльгин… он же Брюсов отпрыск, этот наследник либо уже умер, либо… Нет, конечно, он умер. Вряд ли Нептуново общество, которому поручили заботу о тайном наследнике, решило выпустить его на волю. А может…

– Они его убили, хотите вы сказать? – спросила вдруг Агата буднично.

– Да, – признался Крылов. – Или они, или кто другой. Например, царедворцы, узнавшие тайну.

– Дебри, дебри, – пробормотала Агата Карловна и зевнула, прикрыв рот тыльной стороной ладони.

– Да бросьте! – вскипел Крылов. – Может, я что-то и нафантазировал, но очевидно же – здесь скрыта тайна, связанная с именем Петра Алексеевича.

– Но это может быть и не человек, – возра-зила Агата. – А вдруг обитель была создана для охраны особо секретных документов двора Петра Алексеевича, которые давно уже утратили значение? Тайные договоры с иностранными дворами? Расписки купленных вельмож в Англии, Голландии или Франции? Мало ли?

– Но зачем тогда ежегодно присылать крупную сумму денег?

– Для караула.

Крылов задумался.

– Золото? Да еще в таком количестве? Полк они, что ли, там держали с батареей пушек? Нет, ерунда, – сказал он. – Документы можно просто зарыть в землю или хранить в потайном месте в Петербурге.

– А если речь идет о тайной казне? – тихо спросила Агата Карловна. – Вы не подумали? Петр мог создать тайное хранилище для большого количества золота – на крайний случай. И для него вполне могло потребоваться строительство большого здания.

– Но само название – обитель… – попытался возразить ей Иван Андреевич.

– Обитель Плутоса, – перебила его Агата. – Вы же понимаете, что для бога богатства нужна обитель?

– Вы ничего не смыслите! – закричал Крылов. – Разве может женщина понять, что никакой обители Плутоса в России быть не может?

– Не кричите на меня, Иван Андреевич, – сухо сказала Агата Карловна. – Я просто предположила. Если вам есть что ответить – ответьте.

– Почему Матушку называют Минервой, а не Афиной, хоть Афина и Минерва – суть одна богиня, только первая – римского пантеона, а вторая – греческого?

– Почему?

– Потому что Рим был империей. И Москва – Третий Рим по Филофею. Россия – империя. А Греция была республикой. И уже одним своим падением перед Римом доказала, что республиканское правление перед имперским – ничто. Вчерашний день. Преданье старины глубокой. Прошлое.

– Мне казалось, – прищурилась Агата Карловна, – что вы придерживаетесь республиканских взглядов.

– Чушь! Я просто не люблю ослов. Особенно в каретах шестериком. Смешно, когда шесть лошадей везут осла. Историей доказано, что империя лучше республики. И все дело только в императоре. Нам довелось жить при просвещенной императрице – слава Провидению! Представьте, что Матушки нет, а всем заправляет галдящая толпа на площади. Нет, я не хотел бы жить при таком правлении – пусть у меня будет только один высший критик вместо тысячи глупцов!

– А Плутос – греческий бог? Но у него же есть римское имя? – перевела разговор Агата.

– Нет. В римском пантеоне не было бога богатства.

– А Плутон?

– Нет. Созвучно, но и только. Плутон – бог смерти, бог подземного царства. Греческий Аид – вот это римский Плутон. Ну, и, конечно, вряд ли Нептуново общество будет строить Плутонову обитель. Нептунову – это еще куда ни шло.

– Хорошо, – кивнула Агата Карловна. – Пусть это будет Нептунова обитель.

– Не путайте меня! – вскипел Крылов и за-молчал.

– Скоро мы все и так узнаем, – примирительно сказала Агата. – А пока не приехали, дайте мне подремать.