Чертов дом в Останкино Добров Андрей

– Представь себе, – сказал Крылов доктору, – дорога становилась все уже, небо вдруг потемнело, как будто внезапно наступил вечер, снова пошел дождь, который очень быстро превратился в холодный ливень. Лошади наши то и дело останавливались, не желая идти дальше, так что Афанасию приходилось постоянно понукать их, а то и давать им кнута. Наконец лес немного поредел, и мы въехали через старые ворота без створок. Перед нами стоял небольшой одноэтажный дом темного камня. Во времена своей постройки он, возможно, выглядел красиво, как будто был перенесен сюда с берегов голландских каналов. Но годы не пощадили это строение. В левом крыле окна были заколочены серыми от дождей досками, щели в которых забили выцветшими тряпками. Изящная некогда центральная башенка обвалилась, и черепица усеяла двор перед домом. Подъездная дорога была вся разбита, от аллеи осталось только два дерева – остальные стволы гнили тут же, выставляя напоказ свои черные обглоданные непогодой сучья. Афанасий как можно ближе подъехал к старому облупленному крыльцу, привязал лошадей к ветке погибшего дерева, вынул из-под себя сложенные попоны и укрыл ими лошадей. Я же, выйдя из брички, быстро вошел под навес крыльца, чтобы не промокнуть, и постучал в дверь. Скоро Афанасий стоял рядом.

– Не открывают? – спросил он. – Вроде как в одном окне свет горит. Слабенький, в одну свечу.

Я постучал еще сильней. Потом еще раз, почти отчаявшись верить, что кто-то отзовется. Наконец с той стороны двери послышались какие-то звуки, и она со скрипом приоткрылась.

В щель выглянула древняя старуха в большом чепце и драном халате. Старуха молча смотрела на нас, будто пытаясь понять – кто мы и с чем пришли.

– Сударыня, – сказал я, – впустите нас. На улице дождь. Мы ищем дом Ельгиных и полагаем, что это тут.

– Катя, – раздался позади старухи слабый старческий голос. – Если это разносчик, впусти его.

Старуха покачала головой, но отступила на шаг, пропуская нас. Мы вошли внутрь. Посреди просторной прихожей стояло кресло на колесиках, в котором сидел старик, как две капли воды похожий на старуху. Его тонкие неходячие ноги были укутаны коричневым пледом. Седые коротко стриженные волосы торчали как солома. В руке старик держал лампу. И хотя света она давала немного, я различил небольшую мраморную лестницу за стариком и несколько тазов, расставленных по полу – в них стучали капли просочившегося сквозь крышу дождя. А над лестницей я различил странный герб – красный косой крест на желтом щите.

Старик поднял повыше свою лампу и пристально всмотрелся в мое лицо.

– Ба! – сказал он наконец. – Ты вернулся!

Петербург. 1844 г.

– Вернулся? – переспросил доктор Галер. – Вы были знакомы с ним раньше?

– Никогда, – ответил Крылов. – Никогда. Наберись терпения, черт побери, дальше все прояснится. Все, что ты записал ранее, было только прологом. А вот теперь мы добрались до настоящего лабиринта, полного тайн и поразительных открытий. Старик, несомненно, был не в своем уме и принял меня за другого. Это стало понятно сразу же. Но я даже не предполагал, что это за старик и за кого он меня принял.

Москва. Лефортово. 1794 г.

– Ну что же, – сказал старик взволнованно. – Это зов крови, не так ли? Катя! Узнала ли ты его?

Старуха замычала и покачала головой.

– Ведь это Кирилл! Наш сын! Как он воз-мужал…

Старуха снова замычала – протестующе, но старик не обращал на нее внимания.

– Господь услышал мои молитвы, – продолжил он. – И уберег тебя в сражениях. Подойди, поцелуй мне руку. И дай мне поцеловать тебя.

Иван Андреевич растерянно посмотрел на Афанасия. Тот кивнул.

– Подите, – шепнул кучер. – Не расстраивайте дедушку.

Крылов подошел, с трудом нагнулся и поцеловал сухие костлявые пальцы. А потом ощутил на своей щеке быстрый, почти незаметный поцелуй старческих губ, сопровождаемый явным запахом гнилых зубов. И тут же пальцы старухи ухватили его за рукав. Она снова замычала, укоризненно глядя на Крылова.

– Сударыня, – сказал оправдываясь Иван Андреевич. – Я вовсе не претендую на звание вашего сына. Мне просто нужно задать несколько вопросов. Я бы задал их вам, но, как я вижу, вы немы, хоть и понимаете все, что говорят. Поэтому я вынужден обращаться к вашему супругу, хоть он и принимает меня не за того. Скажите, ваш сын жив?

Старуха поджала губы и кивнула.

– Слава богу, – отозвался Иван Андреевич. – Он находится в армии?

Снова кивок.

– Но вы давно не получали от него известий? В таком случае я могу навести справки о нем и написать, чтобы он дал о себе знать своим родителям.

На лице старухи отразилась странная борьба чувств. Но потом она отрицательно покачала головой.

– Как, вы не хотите, чтобы он связался с вами? – спросил пораженный Крылов. Но тут уже старик схватил его за руку:

– Кирюша, свет мой, времени осталось мало. Хватит болтовни! Дело слишком важное, чтобы терять даже минуту. Отвези меня в залу.

Крылов в растерянности оглянулся на старуху, не зная, куда везти кресло. Та указала на дверь справа от лестницы. Крылов взялся за ручки кресла, развернул его и толкнул в сторону двери.

– Так. Так, – бормотал старик, поднимая лампу повыше. – Останови здесь. Зажги свечи.

Это был небольшой зал, в котором, возможно, когда-то давали домашние балы и ставили елку на Рождество. Но теперь здесь царило запустение, пахло гнилым деревом и пылью разлагающихся ковров.

Крылов посмотрел вокруг.

– Здесь нет свечей, – наконец признался он.

Но старик его будто не слышал. Он смотрел на Ивана Андреевича ласково:

– Сядь рядом.

– Здесь не на что сесть.

– Хорошо, так. Теперь слушай.

– Простите, – сказал Крылов. – Я обязательно выслушаю все, что вы имеете мне сказать, но прежде я хочу спросить про деньги.

– Какие деньги? – искренне удивился старик.

– Деньги, которые раз в год вам приносили от Сухаревой башни.

– А, ты об этом. Какая ерунда. Ведь ты и сам знаешь, что деньги эти больше не нужны. И довольно об этом. Есть вещи поважнее. Не перебивай меня.

Старик вдруг сделался строгим.

– Ты был слишком юн, когда оставил нас. И я не смог передать тебе все тайны, хранителем которых являюсь. О, я так долго ждал, что ты вернешься! Что мы снова сядем здесь, и я поведаю тебе удивительную повесть. Повесть, которая перевернет твою жизнь…

Крылов спиной почувствовал чей-то взгляд. Он обернулся и увидел старуху, которая стояла, прислонившись к дверному косяку. Из-за ее плеча выглядывал Афанасий – необычайно тихий и сосредоточенный.

– Однако ты приехал слишком поздно, – продолжил старик. – Я умираю. Может быть, твоя мать проживет дольше моего, но, увы, она не расскажет тебе всего, потому что нема от рождения. Я скажу тебе теперь самое главное. Времени мало, поэтому не буду подготавливать тебя к удару сотней ласковых фраз, скрывающих правду. Ты знаешь, как я люблю тебя, какою нежной отцовской любовью. Но я не отец тебе.

Он внимательно посмотрел на Ивана Андреевича, будто отыскивая в его лице следы потрясения.

– Вот как, – ответил Крылов и снова оглянулся на старуху. Та поджала губы.

– Я твой отчим, – продолжил старик. – Екатерина Яковлевна не жена мне, а единоутробная сестра. Нет-нет, мы не жили во грехе, как ты подумал – для окружающих мы были супругами, однако в этом доме никогда не было греха кровосмешения.

Он помолчал, а потом тяжело вздохнул:

– Сил почти не осталось. Катя! Принеси шкатулку из-под моей подушки!

Старуха замычала и замотала головой.

– Принеси! Я приказываю тебе!

Крылов обернулся к старухе:

– Екатерина Яковлевна, открою вам секрет. Я прибыл сюда по распоряжению самой императрицы для расследования дела… – Он запнулся, но потом с решительностью продолжил: – Для расследования дела Нептунова общества и воровства его денег. И действую с ее полного согласия. Вы можете спросить моего человека – он подтвердит вам.

Старуха вдруг побледнела. Она подошла к креслу старика, обняла его и поцеловала в седую макушку. Потом погладила по щеке, как будто прощаясь, и подняла лицо, по которому текли слезы. Наконец она кивнула и вышла.

– Ты не только Ельгин, – сказал старик торжественно. – Не только потомок этого славного рода. Сознаюсь, несколько лет назад я отчаялся ждать тебя, отчаялся хранить архив, из которого ты узнаешь главную тайну. Помнишь ли ты обитель в Останкино, куда я водил тебя в детстве? Там я спрятал архив, разделив его на части – так, чтобы непосвященный, даже проникнув внутрь, не смог бы соединить все части в одно целое и тем самым погубить тебя. Твой настоящий отец предал нашу тайну, но я – сохранил. В шкатулке ты найдешь ключ, с помощью которого проникнешь в обитель. Но я не успел составить полный план дома. Впрочем, я надеюсь на твою память, поскольку в детстве много раз рассказывал тебе о тайных залах обители. О статуях и механизмах. Ты просто должен вспомнить все, чему я тебя учил. И тогда ты не только отыщешь все спрятанные документы, но и откроешь главную тайну.

Вернулась старуха со шкатулкой в руках. Она грустно передала ее Ивану Андреевичу. При взгляде на крышку в груди у него сильно забилось сердце – там был изображен Нептун на трех водяных лошадях.

– Это шкатулка Нептунова общества! – сказал Крылов.

– Конечно, – ответил старик. – И ты теперь – последний хранитель его секретов. Впрочем, это всегда были и твои секреты.

Вдруг из прихожей раздался громкий женский голос:

– Есть тут кто? Разрешите переждать у вас дождь.

Афанасий заворчал и обернулся. В дверях появилась женщина в насквозь промокшем платье и со сбившейся набок прической.

– Прошу прощения! Я ехала мимо, и колесо моей кареты… Иван Андреевич! Вот так встреча!

Крылов чуть не подпрыгнул на месте.

– Агата Карловна! Какого черта вы здесь? Следили за мной?

– Да, – не смущаясь ответила девушка. – Но я вас предупреждала. Кто эти милые старички?

Со стороны кресла, в котором сидел старик, раздался хрип. Старуха бросилась к своему брату. Крылов тоже обернулся и увидел, как несчастный старец с ужасом указывает сухой рукой на Агату Карловну.

– Как! – прохрипел старик. – Твоя жена? Ты женился без моего разрешения на девице не нашей крови? Что ты наделал, глупец! Что ты наделал! Отдай шкатулку! Отдай! Ты не имеешь права на тайну! Ты все испортил! Все жертвы напрасны. Дурак. Предатель. Предатель, как твой отец.

Старик разбушевался, хрипя и вытягиваясь в своем кресле. Старуха отчаянно замахала руками, выпроваживая Крылова и Агату Карловну из зала.

– Погодите! – вскричал Иван Андреевич. – Я должен объясниться! Она мне не жена.

Но старик уже не слушал. Он вдруг начал биться о спинку кресла, невнятно выкрикивая. Ртом у него пошла пена.

– Агония, – сказал Афанасий. И Иван Андреевич вдруг подумал – откуда кучер знает это слово?

Потом старик резко обмяк. Старуха-сестра мычала, пыталась ладонями поднять старику голову, тормошила, но потом, вероятно, силы оставили ее. Она закрыла руками лицо и заплакала.

Агата Карловна, в самом начале этой сцены отпрянувшая к стене, молчала.

– Кажется, того, – пробормотал кучер. – Преставился.

Старуха резко поднялась, вытерла заплаканное лицо рукавом рваного халата и властно указала на дверь.

– Простите, сударыня, – сказал Крылов. – Простите.

Старуха все так же указывала им на дверь, пока все трое не вышли на крыльцо. Дверь за ними захлопнулась.

– Шкатулка при вас? – спросил кучер?

– Да, – растерянно ответил Иван Андреевич.

– А дождь не перестал. Ну что, барин, поедем обратно?

Крылов повернулся к Агате Карловне:

– Вы поедете с нами.

– Хорошо, – ответила она спокойно.

– Я разгадал ваш секрет, – сказал Крылов. – Вас послал шпионить за мной не Безбородко.

– Нет, – подтвердила она.

– Зачем тогда весь этот спектакль?

Агата пожала плечами:

– А почему бы и нет?

Она села рядом и поневоле прижалась к плечу Ивана Андреевича. От Агаты Карловны пахло жасмином и мокрой шерстью.

– Итак? – спросила она.

– Что? – буркнул Крылов.

– Итак, вы сказали, что я – не шпионка Безбородко.

– Но вы – все равно шпионка. И я знаю чья.

От плеча девушки шло приятное тепло.

– Не томите! – сказала Агата жеманно. – Раз уж вы начали говорить, то говорите сейчас, пока мы едем. Потому что потом вам придется объяснить мне, что же произошло в этом странном доме. Кто эти старики и почему они так отреагировали на мое появление.

Крылов кивнул.

– Хорошо. Вы сказали, что должны писать донесения на имя некоего «Аргуса» и отсылать их в кофейню «Павлин» возле дворца. И я поначалу подумал, что Аргус – это Шешковский, начальник Тайной экспедиции. Но Шешковский весной умер. Дальше мне стоило связать Аргуса и Павлина, но я не сделал это. А это важно.

– Почему?

– Мы все привыкли называть императрицу Минервой. Или, как говорили греки, – Афиной. Да, Афина – покровительница ремесел, домашнего очага, мудрая и честная воительница. И неудивительно, что придворные льстецы хором славят матушку Афиной-Минервой. Но сами ли они придумали этот эпитет?

– А кто?

– Я уверен, что сама императрица и выдумала такое сравнение. Она ведь умнейшая женщина империи. А про ее увлечение литературой я и не говорю. Вот смотрите, римские кесари, недолго думая, обожествили себя. А как покушаться на власть того, кто равен богам? Ведь и власть у них – божественная. Восстав против императора, ты восстаешь против всего Олимпа. Не так ли?

Агата Карловна кивнула и внимательно посмотрела на Ивана Андреевича.

– Но такова ли власть у матушки Екатерины Алексеевны? – спросил Крылов.

– Осторожно, – прошептала Агата. – Вы пошли по очень опасной тропе.

Крылов покосился на девушку:

– Донесете на меня?

– Может быть.

– Черт вас возьми!

Они проехали еще несколько минут в молчании, постоянно хватаясь за борт повозки, когда она подпрыгивала на ухабах. Наконец Агата Карловна сдалась.

– Быть по-вашему. Будем считать, что этот разговор я вела во сне. Задремала по дороге, и он мне привиделся. Прошу вас, продолжайте. Уж больно интересно послушать, какой вывод вы сделали.

– Ага! – воскликнул Крылов. – Вы намного умнее, чем кажетесь. Итак. Матушка пришла к трону на плечах гвардейцев. Эка невидаль! Но хуже то, что она – не прямой потомок Петра, а представляет небольшую Ангальт-Цербетскую династию. Это сейчас власть ее кажется незыблемой, все привыкли видеть в ней Екатерину Алексеевну, а не Софию Августу Фредерику. Но разве не было заговора Мировича, который пытался освободить заточенного Иоанна Антоновича?

– Откуда вы знаете об этом? – спросила Агата.

– О чем?

– О Мировиче?

– Слухи! Сорока на хвосте принесла. И я считаю, что столь бурный культ Афины-Минервы по отношению к Екатерине должен был показать святость императорской власти в России, невзирая на происхождение властительницы. Так мы все привыкли к Матушке – Минерве. А ведь она – далеко не Минерва. И сама это обязана понимать. Во-первых, Минерва, извините, девственница…

– Но-но! – резко оборвала его Агата Карловна. – Довольно об этом. Мысль ваша понятна, и не стоит ее развивать. Продолжайте без намеков.

– Воля ваша. Во-вторых, Матушка царствует. То есть она не Минерва. Она все-таки Юнона, супруга Юпитера. Юпитера у нас, по понятным причинам, нет. Так что она – Юнона Вседержительница.

– Ах, – вздохнула Агата, – я все еще плутаю в вашем древнегреческом лабиринте.

– Не говорите ерунды, – резко произнес Крылов. – Все вы понимаете очень хорошо. Тысячеглазый Аргус повиновался Юноне. И когда Гермес отрубил ему голову, Юнона взяла неусыпные глаза Аргуса и поместила их… куда?

– Да, – кивнула Агата, – на хвост своего павлина. Оттого павлиньи перья имеют на себе рисунок глаза Аргуса.

– Вы шпионка самой императрицы, – твердо сказал Крылов. – Матушка в античной мифологии понимает куда лучше многих самых образованных подданных. Она любит литературную игру. Я потому и не удивлен, что письма вы посылаете в кофейню «Павлин» на имя Аргуса. Там, вероятно, есть тайный кабинет, откуда доверенные люди императрицы, сменившие Шешковского, осуществляют тайный надзор за государственными делами, пресекая заговоры и преступления. И вы – уж не знаю, какими судьбами – одна из доверенных шпионок Екатерины! Прав я?

– Да, правы вы, правы, – скучающим голосом ответила Агата. – Хотя лучше бы вам не доходить до таких опасных выводов.

– И Афанасий, – Крылов указал на спину кучера, – тоже ваш человек, не правда ли?

Агата пожала плечами:

– Я бы сказала, он сейчас ваш человек. Афанасию поручено оберегать вас. И хочу заметить, он делает это, как правило, очень хорошо. Правда, Афоня? – крикнула она кучеру.

Тот кивнул.

– А мой неожиданный камердинер – человек братьев Зубовых.

– Увы, – вздохнула Агата. – Это неизбежное зло. Но не думайте, что Матушка безрассудна во всем, что касается Платона Зубова. Во всяком случае, Гришку я окорочу. Он будет посылать в Петербург только те депеши, которые я продиктую.

– И Крюгер, – поморщился Иван Андреевич. – Его назойливость указывает на то, что он также шпион. Только чей?

– А это – человек Безбородко, – ответила Агата. – Вы принимали за шпиона Безбородко меня, но на самом деле это Крюгер. Личность темная и опасная. Он был изгнан из полка за воровство, отделался легким наказанием, потому что убил на дуэли своего разоблачителя, а других свидетелей либо не осталось, либо они побоялись выступить. Люди Безбородко вышли на него и предложили работу. Но я бы не взяла его даже полы мести – ненадежен.

– Его вы тоже сможете окоротить?

– Я? Нет. Афанасий может.

Крылов крякнул и откинулся на спинку скамьи. Итак, он был окружен шпионами и не мог сделать ни шагу, чтобы об этом не было написано сразу в нескольких донесениях. Так что же за работу он выполняет?

Петербург. 1844 г.

– В тот миг я впервые подумал – а суждено ли мне вернуться в Петербург живым? Не прикоснулся ли я к таким тайнам, за которые человека проще убить, чем позволить ему жить, – сказал Иван Андреевич значительно. – И поэтому твердо решил – надо во что бы то ни стало отвертеться от дальнейшего расследования. Бежать я не мог, но у меня был формальный повод закончить все дела: я узнал судьбу денег из казны, отправляемых в Сухаревскую башню. Теперь осталось только найти таинственный дом в Останкино, взглянуть на него – и все. Повеление императрицы выполнено. А уж потом пускай она посылает своих агентов – да хоть саму Агату Карловну – внутрь, собирать архивные бумаги Нептунова общества, если они ей вдруг понадобятся.

Москва. 1794 г.

– Ну уж нет! – твердо сказала Агата Карловна, когда Крылов изложил ей эту мысль. – Вы и так уже увязли в секретном деле, так что возвращения нет. Лучше расскажите мне подробно все, что узнали. И что привело вас в Лефортово. Особенно интересно, отчего это старик так взволновался, увидев меня. И почему он решил, что мы с вами женаты?

– Этого я еще не знаю точно, – ответил Крылов. – Старик принял меня за своего сына и решил передать мне какую-то тайну его рождения. Вероятно, эта тайна предполагает, что сын не должен быть женат. Или должен жениться только с ведома и соизволения родителей. Правда, он сознался, что не является настоящим отцом, а только отчимом…

– Все равно я ничего пока не понимаю, – сказала Агата. – Итак, я жду рассказа.

И Крылов подробно начал излагать ей все, что происходило с момента, когда они проникли в Сухаревскую башню. Закончил он, когда бричка уже миновала заставу и въехала в Москву. Агата Карловна молчала.

– Итак, – сказала она наконец. – Давайте сведем все воедино. И начнем с самого начала. Петр Алексеевич дает указание построить некую обитель в Останкино. Зачем? Непонятно. Но мы знаем, что в этой обители есть статуи и механизмы. Останкино… Значит, в деле замешаны Шереметевы, ведь это их земли.

– Не надо забывать про Нептуново общество, – напомнил Крылов. – Эта самая обитель напрямую связана с ним. Шкатулка – доказательство.

– Да, – кивнула Агата Карловна. – Нептуново общество назначает Ельгина хранителем обители…

– Нет, – возразил Крылов. – Такого не может быть.

– Почему?

– Судя по рассказу императрицы, обитель построили в семнадцатом или восемнадцатом годах. И если Ельгина назначили хранителем, то ему должно быть более ста лет. Ведь не стал же он хранителем еще до своего рождения!

– Но мы не знаем, сколько ему… сколько ему было лет. После сорока все старики выглядят одинаково, – с жаром возразила Агата.

– Только не проговоритесь об этом императрице, – пробурчал Иван Андреевич. – Она вас не поймет.

– О, – сказала Агата, – я об этом не подумала. Итак, Петр Алексеевич… или Нептуново общество назначает ежегодные выплаты из казны, которые курьер возит в Москву, в Сухареву башню, где их забирает другой курьер общества и передает Ельгину… или кому-то, кто был хранителем до него. С этим теперь все понятно. Теперь встает главный вопрос…

– Зачем? – подхватил Крылов. – Зачем? Что было скрыто в обители? Вернее, кто был скрыт там?

– Кто? – переспросила Агата. – Разве речь идет о человеке? Там вполне мог храниться архив.

– Нет, – помотал головой Крылов. – Старик Ельгин сказал, что перенес архив общества в обитель совсем недавно. Нет, просто послушайте: о-би-тель! Это место, где обитают. Похоже, что дом был построен как место, где должен был обитать некто, кого было необходимо сокрыть от посторонних глаз. Или кто-то, кто не должен был… Помните, мы говорили про Иоанна Алексеевича и мятеж Мировича?

Агата молчала.

– Да, – кивнул Крылов, – это бред. После казни царевича Алексея у Петра не осталось наследников. Или остались? Агата Карловна? А? Мог ли Петр заточить в обитель какого-то своего незаконнорожденного наследника? Или какого другого претендента на престол, которого он хотел сокрыть от света? Или наоборот – оберечь престол от него? Вы знаете об этом?

– Я знаю только то, что вам необходимо теперь вскрыть шкатулку. И направить все силы, чтобы отыскать эту самую обитель, – сказала Агата тихо. – Приехали. Время позднее, но ничего не поделаешь – мы идем к вам в комнату.

– Зачем? – удивился Крылов.

– Уж не в постели кувыркаться, сударь! – сказала Агата. – Надо как можно скорее вскрыть шкатулку. Иначе с таким количеством шпионов, которые вас окружают, завтра может оказаться слишком поздно.

Петербург. 1844 г.

Крылов замолчал. В наступивший тишине был слышен только скрип пера, которым доктор записывал рассказ. Наконец Галер поставил точку и вопросительно посмотрел на Ивана Андреевича. Тот сидел тихо, уставившись в пол.

– Что? – спросил доктор.

– Я уже говорил, что чары Венеры на меня не действуют. Конечно, так было не всегда. В молодые годы я волочился за дамами не хуже отъявленных щеголей-петиметров. Играл, страдал, вел себя глупо и беспечно. Но потом, годам к тридцати вдруг охладел к нежным наукам.

– Так-так, – отозвался Галер, – отчего это?

Крылов пожал плечами:

– Доктор Гаевский, который пользовал меня за два года до тебя, говорил, что это из-за большого количества желчи. Впрочем, что ваша братия понимает в делах душевных? Оставьте их нам, литераторам, а сами занимайтесь плотью.

– Какая глупость! – возразил Галер. – Как будто доктора не люди. Мало того, скажу вам, что врачи, возможно, могли бы писать романы почище вашего. Ведь мы видим столько страданий человеческих, знаем столько историй, рассказанных у одра болезни.

– Но читателю не нужны страдания! – резко ответил Иван Андреевич. – Во всяком случае – настоящие страдания. Ему нужна безумная страсть, высокий слог и высокие отношения. Ему нужны чудеса, говорящие горы, невинные рыцари, благородные дамы, плюмажи из страусиных перьев и злые волшебники, живущие в летающих чертогах. Правды жизни? Первую половину своей жизни я пытался рассказывать правду – в своих пьесах и журналах. И что? Они разорили меня… впрочем, денег тогда и так не хватало… Желчь… Не знаю.

– Или в прошлом произошла какая-то история, которая отвратила вас от любви, – сказал Галер, уткнувшись в бумаги.

– Угу, – буркнул Крылов. – И не одна. Ведь я был беден, а женщина любит в мужчине деньги. Деньги, кареты, щегольские наряды, драгоценные безделушки. А главное – глупость. Богатый глупец – вот самая выгодная партия для любой мало-мальски умной девицы. Я же был беден и умен. Неудивительно, что все мои романы заканчивались полным провалом.

– Полагаю, так было раньше, – заметил доктор. – Мир сильно изменился. Мы живем в другом веке.

– Да? – вздохнул Иван Андреевич. – В последние годы Екатерины мы жили в кукольном театре. Женщины-куколки. Мужчины-куколки. Где-то там, на окраинах Европы, сражался Суворов, Румянцев гонял турок, но столичные гвардейцы выглядели не как солдаты, а как солдатики. И всех это устраивало. Всем нравилось. Знаете, когда столичный бомонд узнал про Французскую революцию? Когда императрица издала указ, запрещающий все французские товары, чтобы не поддерживать русскими деньгами республику. О, какую бурю негодования вызвал этот несчастный указ! Черт возьми, как же теперь покупать шляпки, платья и панталоны? Пудру, румяна и духи? Никого не волновала кровь, рекой лившаяся с эшафотов, – все горевали только об одном: больше не везут кружева и блонды! Впрочем, этот запрет быстро научились обходить контрабандисты. И в модных лавках опять появились последние парижские тряпки… В Париже свершалась великая трагедия, к власти приходил Бонапарт, до вторжения в Россию оставалось каких-то восемнадцать лет!

Галер обмакнул перо в чернильницу.

– Эта девушка… Агата Карловна… Вы вдруг начали чувствовать к ней нечто большее?

– Да, – сказал Крылов. – Нетрудно догадаться. Когда карты раскрылись и я понял, кто она на самом деле, Агата перестала изображать молодую дурочку и превратилась в совершенно удивительное существо. Современную Артемиду-охотницу. Она шла по следу, а я был как ее медведь.

– Медведь?

– Греки называли Артемиду «медвежьей богиней», вы не знали? Еще со времен Крита. Правда, ее часто изображают в сопровождении лани, но вряд ли меня можно представить в образе лани. Медведь… да, это подходит больше.

– Она ведь тоже, как Афина, была богиней-девственницей? Я имею в виду Артемиду.

– Ну… да.

– Вас это волновало?

Крылов запахнул халат на груди.

– Женская красота всегда волнительна для неопытного сердца. Но чем старше ты становишься, тем лучше понимаешь – красота ничто без ума. Красивая, но глупая женщина волнует первые пять минут. Красивая и умная волнует всегда. Конечно, я слегка затрепетал, когда она совершенно спокойно, уверенно и без всякого сомнения вошла в мою комнату, села у стола и огляделась. Сердце мое превратилась в воробья, пойманного кулаком мальчишки.

Москва. 1794 г.

– Что это вы сделались так угрюмы? – спросила Агата Карловна. – Хотите поужинать? Так у вас есть Гришка, велите ему принести из трактира.

Камердинер помешивал угли в печке, но при упоминании своего имени вскочил с корточек и поклонился:

– Сей момент, барин.

Агата повернулась к нему.

– Гришка! – сказала она повелительно. – Посмотри на меня.

– Да, Агата Карловна.

– Ты донесение Зубову уже отправил?

– Так точно, отправил-с.

– Через кого?

– Через трактирщика, Агата Карловна.

– Впредь никаких донесений без моего разрешения. Будешь писать, что я скажу. Понял ли?