Гонконг Задорнов Николай
А ведь действительно, речь в Кантоне шла о каких-то тяжелых ящиках, доставленных Вунгом. Но про Кантон Смит ни словом не обмолвился. Что же тогда с Вунгом?
Продержали до полудня. Потом Смит поблагодарил, извинился и сказал, что мистер Сибирцев свободен.
– Пора обедать, – добавил он, глядя на часы. – Благодарю вас за беседу, – сказал, подымаясь.
Можно обалдеть от такой неожиданности. А он-то собрался с духом для длительной, ужасной борьбы. А ему: «Пожалуйста, мистер Сибирцев, благодарим вас. Приятно было познакомиться!» Вот это урок!
– А вы знаете, что император Китая объявляет войну России и заключает союз с Великобританией? – товарищеским тоном говорил Смит, провожая Сибирцева.
– Богдыхану, мне кажется, нет причин воевать с нами.
– Сами китайцы забыли, что по Амуру их законная земля. У них все в запустении, они ничего не помнят. Но мы им напомнили. Мы им это объяснили. Адмирал Стирлинг отбыл в Лондон по вызову адмиралтейства рассмотреть его план о действиях совместно с силами Китая.
Алексей вышел на жгучее солнце и зашагал степенно, чтобы не выдать радости, не помчаться не чуя под собой ног.
– Я получил официальное уведомление военного командования, – сказал Пушкин, встречая в отеле Алексея и, кажется, не удивляясь его появлению, – что часть наших офицеров и команды, во главе со мной, отправляется в ближайшие дни в Англию. Список будет дан мне. Завтра меня вызывают. Почему так срочно высылается часть пленных?
– Трудно сказать. У них эскадра уходит в метрополию, на замену идут более новые, может быть.
– Что за странную записку вы мне оставили? А как же расположение сэра Джона к нам?
– Сэр Джон, видимо, не вмешивается в дела военных.
Выслушав рассказ Сибирцева о том, что с ним произошло, старший офицер не пал духом.
– Зубастой щуке в ум пришло за кошечье приняться ремесло! – с укором сказал Александр Сергеевич. – И крысы хвост у ней отъели!
Сам Пушкин и не ждал хорошего. Он тут никому не доверялся и никем не обольщался, и не с чего ему огорчаться. Жди худшего. Враг есть враг. Этим законом он жил. И высылка его не огорчает. Даже, может быть, лучше: будем ближе к Кронштадту.
– Кто же все это знал! – ответил Алексей.
За обедом Алексей почувствовал, что аппетит у него отбит. Неприятно самому и особенно неприятно за Пушкина и за товарищей. Целый день жили под впечатлением происшедшего, обменивались мнениями нехотя, но вечером разговорились откровенней.
– Дорогой мой! – воскликнул Пушкин. – В команде матрос заболел венерой! Двое запьянствовали, поколотили кого-то, потом их. Говорят, беда одна не ходит.
Сибирцев вроде и не был арестован, хотя китайцы на улице видели его под конвоем. Разнесут об этом по городу. На самом деле его вызывали для допроса, к обеду отпустили. Хотя за решеткой посидеть успел!
– Они вам, Сибирцев, на прощанье решили все вспомнить! Но опять предъявили не те обвинения, которые следовало бы, говорили с вами не о том, что им показалось подозрительным и что их, видно, давно тревожит, чтобы не компрометировать своих и не впутывать имени Берроуза.
«Казалось бы, несли чушь. Но знают, что делают! Мой офицер скомпрометирован. Заодно и мы все. Но в чем все-таки дело – неизвестно. Суть не ясна!»
Сибирцева припугнули!
«Хотя бы кто-то прибрал его к рукам. Пока все ему сходило! Но англичанка не японка, да еще дочь посла! Эта вам свой характер покажет...»
Боуринг может вылететь в трубу. Впрочем, они сумеют сделать вид, что ничего не произошло.
«Вот мы всегда ждем, что с англичанами удастся сговориться. Может быть, со временем они согласятся с нашими интересами на Дальнем Востоке. Мы признаем достоинства англичан даже во время войны. Но Англия, как и Китай, ни в чьей постоянной поддержке не нуждается, равных союзников для нее нет на свете и быть не может. Это не только эгоизм, но и здравый смысл, так как бескорыстных союзников не существует, и они это знают, как и китайцы. Многие народы, восторгаясь англичанами, искали дружбы с Великобританией, но всегда встречали холодность, и их распростертые объятия схватывали лишь воздух».
Пушкин ушел утром и вернулся в отель на исходе дня.
– В метрополию отправляется двести человек матросов, – сказал он Сибирцеву. – Из офицеров – вы, я и Шиллинг. Списки составили. Был у морского командования. Людей распределили на уходящие суда. Эскадра выслужила свой срок.
Пушкина, оказывается, поздравляли, что идет в Европу, покидает с товарищами нездоровую колонию, и под конец – что из адмиралтейства есть распоряжение не считать моряков погибшей «Дианы» пленниками.
«Но отправить, как пленных?!» – подумал Александр Сергеевич. Он все же приободрен. Еще вчера, получив известие о предстоящей отправке, подумал, что, может быть, и к лучшему. По всем признакам, войне конец; кажется, уже начались переговоры.
Сайлес пришел, сел на стул посреди номера, кинул шляпу в угол. На нем лица нет.
– Произошло несчастье! – заявил он. – Я разорен!
Гошкевич вскочил от неожиданности и что-то закричал и замахал руками.
– Да, да! У меня больше ничего нет! Пожалуйста, не беспокойтесь. А что у вас? – обратился он к Сибирцеву. – Вас вызывали в военную полицию?
– Да, я посидел под арестом.
– Я вам скажу, почему они вас арестовали. Вунг у нас с вами под носом провез в Китай современную нарезную артиллерию. Везли пираты, а он все это смастерил и сам все проверял. Говорят хуже: он провез пушки, а кантонскому губернатору Двух Гунов передал только часть. У англичан всюду шпионы среди китайцев, и они все узнают. Вунг молчит, а подозрение пало на вас, что вы имеете отношение ко всему этому. Или им надо сделать вид, что тут нечисто дело и вы не зря ездили. Не хотят лишиться своей части с этой аферы и не хотят подвести своего ставленника – мистера Вунга, даже когда он их же предает! Англичане не такие простаки, чтобы поверить, что вы купили нарезные пушки и послали в Китай. Хотя они спят и видят найти во всяком сопротивлении Небесных и в их успехах руку русских шпионов, но все же знают меру. Что вы ездили в качестве советчика – это им еще могло прийти в голову. Даже если не так, и то могут быть очень недовольны, что при таком щекотливом деле присутствовал русский офицер. Это скорей всего! Под арест вас! И потом все скажут: вы его не знаете? Он же сидел в тюрьме в Гонконге! После этого и рассказы ваши про нарезную артиллерию будут выглядеть вашей фантазией, точнее – враньем! Каков Вунг, как он мило услужил мне и взял на себя заботу о вас! Но дело не в нем! Я про вас все знаю! Есть новости похуже! Вы не поверите. У меня больше нет ничего, а если бы еще что-то осталось, все быстро исчезает... Что вы, господа, на это скажете? И вы знаете, кто виноват? Китайцы! Китайцы разорили меня в несколько дней. Когда я ехал в Кантон, я взял поручение правительства колонии. Мне казалось – мало быть консулом. Мне говорили приятели: что вам далась эта Новая Гренада! Сегодня это государство существует, а завтра исчезнет бесследно. Я взялся за дело, о котором давно мечтал. Американец из Штатов, консул республики Новая Гренада, уважаемый всеми банкир и негоциант, заявил себя посредником между англичанами и китайцами. Кто подбил меня на это? Моя спесь, алчность, жажда власти и славы! И хитрый английский поп – сэр Джон Боуринг. И я теперь думаю, где гарантия, что это не хитрость святоши, лицемера и рыцаря, что он не задумал, мне льстя и меня возвышая, переломать мне ноги. Ах, эти свободолюбивые – самые ужасные тираны! Но я ему отомщу! Я теперь никто, но я силен ненавистью. Я буду помнить и завещаю мстить ему до седьмого колена. Но это только предисловие к роману о том, кто, как, почему и за что меня разорил! Ах, сэру Джону я давно как бельмо на глазу... Но не будем об этом! Конечно, я сам виноват, я перестарался, я возомнил себя большим судьей Англии и Китая и сам не заметил, как на приеме у китайского вице-короля «поскользнулся языком»! Ах, ну это лишь формальная придирка, повод, китайская казуистика!
У командующего войсками, губернатора Двух Гунов, то есть южных богатейших областей Гуан-Дун и Гуан-Си, или, как еще называли его иностранцы, вице-короля, наместника и так далее и так далее, Сайлес говорил совсем не о распространении христианства в Китае американскими миссионерами. Он объяснял, доказывал, убеждал очень искренне, что хочет спасти Китай, и теперь клял себя, что забыл вечную истину: Китай ни в каком спасении не нуждается и никогда не будет нуждаться. Еще сказал об уступках, которые Китай неизбежно должен сделать и сделает в торговле и в отношениях с иностранцами.
По привычке иметь дела со множеством людей, втягивать их в разные предприятия и говорить от их имени, выдавая их интересы за свои, Сайлес сослался на самих китайцев. Сказал вице-королю: все ваши денежные люди мои друзья, и я знаю их мнение. Он имел в виду компрадоров, что и они согласны.
А командующий и губернатор Двух Гунов от компрадоров зависел, он жил на их взятки. Существовать генералу с семьей на жалованье невозможно, и нужна поддержка честных и состоятельных лиц, такова традиция. Намекать на это при решении государственных дел – большая дерзость, непростительная даже нейтральному Берроузу.
Командующий все время держался гордо, был любезен и немногословен. Кстати, он мог казнить любого из компрадоров, если надо будет. Это знают все купцы Двух Гунов.
Китаец поблагодарил, пригласил к себе вместе с молодым русским офицером в загородный дом, вечером был очень радушен и весел, словно в руки ему попала хорошая карта.
Но еще сильней его обиделись и струсили компрадоры, как только узнали, что произошло.
Сайлесу теперь казалось, что его не так поняли. Он доказывал лишь, как расцветет Китайская империя в новых условиях. Люди у Китая есть!
Нет, у них всегда все по-своему!
Когда Сайлес уехал на «Вилламетте», в Кантоне сгорел его склад с опиумом и товарами.
С быстротой молнии среди китайских банкиров, компрадоров и хозяев фирм распространились сведения, что после разговора Сайлеса с генерал-губернатором в глазах князя недостойной выглядит позиция деловых кругов Кантона. Получилось, по словам Сайлеса, что компрадоры как бы подчиняют свои убеждения коммерческим интересам и сетуют на существующий порядок и что губернатор, как живущий на их средства, обязан с этим считаться.
Деловые китайцы решили дать бой ради своих правил и понятий. Следовало проучить любого, кто сунется туда, куда не просят. Китайские купцы все знают без посредников. Никто и никогда не должен становиться между обществами коммерсантов и китайским правительством. Тут сами комплименты и похвалы иностранца могут породить недоразумения. В них не нуждаются. Они оскорбительны для глубокого и потаенного чувства достоинства и гордости. Если ты честный делец, заслужил доверенность китайских коммерсантов – не лезь не в свое дело, не касайся правительства. Деятельность Сайлеса по поручению властей выглядит перед чистым бизнесом как политическая спекуляция на дружбе. Все понимают, что без правительства и взяток нельзя. Но кто знает, тот молчит. У нас не похваляются мнением друзей. Правительство всегда враждебно коммерсантам. Искусный западный делец Сайлес преступил священный закон, нарушил неписаную заповедь торгового коллективизма и попытался именем коммерсантов оказать давление на политику.
Немедленно были поданы к учету и оплате все векселя Сайлеса. Все доставленные им товары и в прошлом и теперь объявлены фирмами негодными, забракованными, испорченными. Все новые заказы аннулированы. Все рабочие и служащие ушли от Сайлеса. Остался один пьяный голландец.
Бойкот перекинулся в Гонконг, и в несколько дней, по словам Берроуза, все было закончено...
Боуринг просил Сайлеса выспросить у русских друзей о Приморье! «Имею я право это сделать или нет? – размышлял Сайлес, лежа ночью на своей широкой семейной кровати в одиночестве. – В том положении, в котором я теперь? Кто они мне?
Но они, кажется, сами знают немного. Впрочем, могут хитрить. Хотя некоторые сведения для адмирала Сеймура важны. Пока, кажется, я не принес вреда людям, которым покровительствовал!»
Сайлес узнал как бы случайно, но больше чем все «интеллидженс», вместе взятые. «Я узнал не из выгоды, а по привычке узнавать все и, конечно, совершенно не желая делать это лично для сэра Джона. Но пока я еще не решился на большее.
Но вот катастрофа со мной! Бог меня наказывает за то, что я полез не в свое дело! Я так для них старался, я им предлагал все, что мог, лез ради них из кожи. И что же? Мне не за что быть им уж так раболепски преданным. И к тому же, я не был бы самим собой, если б, имея этот последний шанс на спасение, не воспользовался им! Но шанс ли это? В то же время было бы неестественно, если бы я оказался таким голубеньким херувимчиком, когда дело идет мне в руки. Я не был бы собой, господа, я не был бы цельным характером! Так что я имею право, кажется. Но... все же... Я еще подумаю! Может, быть честным выгодней?
Я американец, ставший консулом Новой Гренады, захотел быть английским дипломатом и разрешить вековой конфликт между Великобританией и Китаем! Хитрый поп устроил мне ловушку!
Эти лицемеры и святоши умеют защитить свои преимущества! В самом главном они всегда подведут! Ну, погодите!
Просил как о любезности узнать все о Приморье! Но что же делать теперь? Неужели? Впрочем, я могу себе сказать: в жизни и так приходится!
Но я еще подумаю!
Говорят, надо с человеком съесть пуд соли, прежде чем его узнаешь. Я, Сайлес Берроуз, наказан за то, что действовал слишком самоуверенно!»
Глава 34
ИНДИЙСКИЙ ОКЕАН
Первый удар, который был нанесен французской монархии, исходил от дворянства, а не от крестьян. Восстание в Индии начали не измученные, униженные и обобранные до нитки англичанами райяты, а одетые, сытые, выхоленные, откормленные и избалованные англичанами сипаи.
К. Маркс, «Индийское восстание»
– Останься здесь со мной, – говорила Розалинда, – не уезжай! Ты такой молочный мастер. У меня есть деньги. Купим пять коров и откроем свою ферму. Ты так любишь землю! Ты же садовник, Янка, теперь ухаживаешь за банановыми и апельсиновыми деревьями, как у себя на родине за капустой и яблоками. Разве тебе здесь не нравится? Ведь у нас нет заморозков!
– Да, это хорошо, – отвечал Янка. – Остаться не могу.
Он постигал уход и за банановыми кустами, и за персиками, и абрикосами.
– Почему не можешь?
– Служба.
– У всех служба, во всех флотах. Но если выгодно, рвут контракт, откупаются или просто...
– Дезертируют? Нет, я на это не пойду!
– Но почему?
Янка не мог объяснить. Об этом надо спрашивать не его.
– Вот окончу службу. Тогда.
– Тогда как ты хочешь? Как ты решил окончательно? Я поеду к тебе или ты ко мне? У тебя так красиво и хорошо, растет лук и сосны! Много селедки? И трески? Там тоже можно жить.
«Тебе к нам ехать? – думал Янка. После остережений и грубых упреков Мартыньша он стал колебаться. – В самом деле, дома бедность, ей может не понравиться. Ведь у нее дома вроде хутор свой был и ферма у матери».
– К нам, наверно, можно, – молвил матрос неуверенно. – У нас, если жениться, то новый царь, говорят, не сделает помех.
– Пойми, ведь у нас один бог!
Берзинь сделал серьезное лицо.
– Бог у всех один, – поучительно заметил он.
– А на сколько у тебя контракт с капитаном?
– У меня?
– Да.
– На двадцать пять лет.
– Янка! Ты в уме? Двадцать пять! Так ты богатый, где ты хранишь аванс за двадцать пять лет? Ведь мне сказали, что в награду вам год плавания засчитывается за пять лет.
– Аванс храню вот здесь, за щекой! – сказал Берзинь и достал изо рта шестипенсовик. – Вот мой аванс.
– А сколько же ты служил?
– Восемь лет.
– Почему нельзя разорвать контракт?
– Идет война. До конца войны нельзя уйти. А после войны, как ты сказала, срок службы у нас отрубят.
– А с кем у вас война?
– С кем? – Янка остолбенел. Уж такого вопроса он никак не ждал. Неужели она все перепутала и не знает, с кем у них война? – И я не знаю... А у вас ни с кем нет войны?
– У нас всегда война. Как же нет! Есть. Много!
– С китайцами?
– О-о! Мой милый! Да, да, с китайцами!
Они обручились, обменялись кольцами из яркого китайского золота перед долгой разлукой, и она сказала перед уходом Яна на корабль:
– Кто бы ни победил, я буду ждать конца войны. Я буду ждать царского манифеста о сокращении сроков контрактов с матросами. Я очень сильная, Ян. Я буду ждать тебя всегда. И ходить в церковь. А может быть, ты поехал бы со мной в Австралию? Там так все хорошо растет.
Берзинь нахмурился, и деликатный ум ее постиг, что он никуда ехать не согласится.
– А ты так любишь своего царя?
– Да, мне приказано.
– О, Янки, Янки! Ты сам как царь! Мой царь! – воскликнула она и обняла его на прощанье.
Хотя бы слезу обронила! Янка удивлялся, как можно так верить и надеяться на другого человека! Он в душе поклялся, что постарается ее не обмануть.
Впереди ничего хорошего. Опять жить по Фаренгейту. Неужели опять на половинной порции сухарей из кукурузной муки с горохом и на полпорции солянки? Погонят на реи – и будем мокнуть целыми днями.
Не успели прийти на пароход и сложить вещи, как пленных поставили на самые грязные работы.
Экипаж чуть не наполовину из ласкаров. Это наемники из Индии. Ласкары в английском флоте то же, что сипаи в сухопутных войсках. Выбраны здоровенные детины, раскормились на казенных харчах, наели рожи. Их держат на грязных работах.
Увидя пленных, ласкары стали смеяться над ними, почувствовали себя господами. Младший унтер из ласкаров показал Берзиню, как надо чистить гальюн, объяснил, что поопрятней надо. Янка взялся за дело. Ласкар стоял над ним и выругался. Янка с досады размахнулся и стукнул его по уху. Тот сразу ушел.
Тихого и невысокого Вяамээ назначили чистить гальюн в лазарете, а там, наверно, холерные больные, холера здесь на кораблях не переводится.
Британцы, казалось, не видят, что пригнали пленных. Думают о чем-то своем, работают или глядят на берег. Делай что хочешь, только не мешай. Поздороваешься – ответят. А ласкары такие же сволочи, как сипаи на берегу.
Вечером было тихо. По берегу и на лодках под борта подходили китаянки и переговаривались с уходящими матросами экипажа и с пленными.
Луна взошла в пятне, «сырая» – к перемене погоды. На другой день подуло с моря, в проливе начался сквозняк. Лодки с китайскими семьями бросало на берег и било друг о друга. Воздух не бушует, а сотрясается ужасными ударами, как при землетрясении в Японии содрогается земля. И так же воздух здесь – словно рушится пластами на город. Повалило сигнальную мачту в укрепленном дворе у казармы. Сносит вывески с китайских магазинов и мчит над крышами тяжкое железо с надписью «Склад фирмы «Джордин и Матисон». Несет листья, ветви, сучья. Жилые плавучие кварталы ушли отстаиваться куда-то под ветер. Пролив осиротел, опустел. Качаются, рвутся с якорей корабли. Некоторые суда ушли в море. Как всегда, эскадра готова к любой опасности.
Тайфун разразился ливнем. Повсюду на улицах полицейские в клеенчатых плащах. Улицы пусты, и воет ветер.
Энн в непромокаемом пальто с капюшоном появилась в условленный час Она и Алексей разговаривали под зонтиками и обливавшимися водой деревьями.
– Хорошо, – сказала Энн, все выслушав. – Это лучше, чем вам ехать в Петербург через Сибирь. Вас заранее отправляют в Лондон. Вы будете вблизи своих.
На корабле, уходившем в Европу, отправляют не двести, а только шестьдесят матросов. Уже погрузились. С ними пойдут офицеры: Мусин-Пушкин, Шиллинг, Сибирцев и еще Елкин. Уходит также Гошкевич и с ним Точибан Коосай. Было предложение, что Сибирцева могут оставить. Но с ним все по-прежнему. Да он и не просил. С матросами перерешили в предпоследний день. Посчитались с недовольством Купера и других капиталистов. В Гонконге нужна рабочая сила, а с уходом такого количества пленных предприятия лишаются рук.
Немедленно хозяева заявили командованию о своих претензиях.
У командования свои соображения. Многие пленные, работая в Гонконге, сделали себе громоздкие покупки, с которыми всех и невозможно отправить в Портсмут. Но... Частная собственность. На судах места не хватит. Решили отправить при случае на судне в Де-Кастри, а может быть, и русское судно к тому времени за ними явится.
– Энн! – горячо воскликнул Алексей.
– Но почему из России затруднительно поехать за границу? – тоном, требующим самого откровенного ответа, спросила Энн. Ветер хлестал под зонтик и заливал дождем ее лицо. – Это действительно так?
Она выслушала ответ и возвела на него свои чистые глаза, словно спрашивала: «Это правда?»
В последнюю ночь в отеле после жженки и «Вещего Олега», когда все улеглись, Пушкин поворочался, а потом сказал:
– Вот, будете знать, как вести дела с китайцами. Из-за вас поплывем теперь вокруг Африки!
Алексей Сергеевич более уж не утешает себя.
– Не учите, дорогой мой, англичан! Они пророчат вам будущее. Но в их дела не лезьте. Они знают, что делают! Они прекрасно знают, что не вы продавали винтовые орудия и что все мы тут ни при чем! И китайцы все знают. Да и сэру Джону надоело возвращаться мысленно к Карамзину и началу века.
Мистер Вунг, которому накануне нанесли визит, принял прекрасно, опять мечтал вслух о карьере Стеньки Разина. Прислал в гостиницу подарки на дорогу: мандарины в ящиках, живых индеек особого откорма, для аристократического стола.
Ночью дождь стих. Тайфун миновал, как вылизал улицы, город и горы.
Пароход – фрегат «Нью-Винчестер» – уходил в Англию из Гонконга при большом стечении народа.
Сайлес, прощаясь, говорил, что с окончанием войны хотел бы стать здесь русским консулом, что все связи у него остаются и он еще выбьется.
– И не бойтесь, не избегайте дельцов и хищников, – говорил он, стоя на пристани и пожимая руки русским офицерам. – Не бойтесь их предпринимательства, не расслабляйте свой народ опекой. Вы погубите и его и себя, ведь вы не идете ни на одну сделку, что я вам предлагал, вы не смогли принять ничего ни сейчас, ни на будущее...
– Ну, гонконгский пленник, как вы? – спросил остающийся в Виктории мичман Михайлов.
– Вы о чем?
– Как ваше прощание?
– С кем?
– С... «черкешенкой»!
Все перецеловались и пошли по трапу. Отвечать некогда. Провожающие уже спустились.
Алексей почувствовал, что ему жаль покидать Гонконг, несмотря на все обиды и оскорбления, которые тут перенес. Чего же жаль? Сознания нашей отсталости? Своего ареста? Нет, чего-то значительно большего, что оставлял он в этой кутерьме, в этой европейско-китайской мешанине.
Судно отошло. Стал виден зеленый холм и на нем белый губернаторский дворец.
«А вон и она!» На балконе с колоннадой, на фоне стены из вьющейся зелени, Энн в красном жакете, как белокурая королева на параде в гвардейском мундире.
Она почувствовала миг и махнула рукой отходящим кораблям.
На рейде один за другим паровые суда снимались с якоря и отходили с гудками. Эскадра покидала Гонконг.
В красном жакете Энн долго еще стояла на балконе, отчетливо видимая с парохода. Белый платок у нее в руке.
На пристани провожающим видна теперь лишь корма судна. Мистер Вунг на гребной джонке мчится мимо массы жилых лодок. На высокой корме с раскрашенными балясинами он подпрыгнул, как бы от восторга, и весело закричал, показывая вдаль на уходящий корабль:
– Наш зять уезжает на огнедышащем драконе! К себе, в прекрасную, болотистую и холодную, дождливую страну внешних варваров!
Как по команде, масса лодочников и лодочниц поднялась на крыши и у бортов своих нищих жилищ, махая Сибирцеву руками и шляпами, а некоторые девицы с «цветочных лодок» визжали от восторга, как американки. Махали и кричали не только Сибирцеву. На драконе многие зятья уходили в страны королевы Виктории и ее противника царя.
За кормой утонули в сырой и мглистой тропической дали вершины гор на острове и на материке.
Алексею хотелось верить, что все это не зря, не зря судьба открыла то, что не видел никто другой, словно ему предназначен далекий и тяжкий жизненный путь, к которому он должен быть готов. Ему задана теперь задача, которая еще не понята, но которая, как тяжелая ноша, уже довлела.
«Мне только двадцать три года! – думал Сибирцев. – Наш путь мы должны угадывать сами, если уроки не пройдут даром!»
Ночью тайфун стал возвращаться. Опять поднятые наверх пленные матросы и офицеры показали умение обращаться с парусами.
На пароходе лазарет полон. Туда попали уже и наши. С каждым днем все жарче и жарче. Штормы измучивают до изнеможения, хорошей погоды еще не было.
По выходу из Сингапура умер матрос-ласкар. «Индианмэн», – сказал британец, спустивший в море его тело в мешке с грузом.
Умер Вяамзэ, из родных мест Шиллинга. Николай пришел, сказал, что перед смертью все звал товарищей. Последнюю волю сказал на эстонском. Шиллинг понял и записал.
Алексей и Мартыньш по очереди просиживали у изголовья больного Берзиня. Янка впадал в беспамятство, бредил и второй день не приходил в себя. Губы его были бледны, как бумага. Иногда он присаживался и отдавал честь.
Ночью Янка стих; казалось, уснул. Вдруг приподнялся и крикнул:
– Букреев! Я сейчас приду!
Лег и стал отходить, вздрагивая всем телом.
Алексей вышел на палубу. Ночь, звезды, море стихает. Худший мрак был в душе. Столько смертей насмотрелся, что уже не мог плакать. Если бы на карте изобразить все могилы матросов нашей экспедиции и поставить отметки, где в волны, под чтение военного пастора, уходили тела умерших, то получилась бы пунктирная линия вокруг света. А когда еще серым днем, за серым морем завидятся крутые красные крыши домов и церквей Портсмута!
– Поднялся, сел, отдал честь и откинулся... – рассказывал Мартыньш. – Ваську звал.
– У него был товарищ, в Японии отравился ягодой и помер, – объясняли матросам «Нью-Винчестера». – Он тогда плакал.
– Оставил двести рублей и велел передать сестрам, – говорил товарищам Мартыньш.
– А Ябадоо теперь молоке пьет и детей поит, – вспомнил Лиепа.
Алексей плохо чувствовал себя. Пропал аппетит, все время мутило. Неужели стал хуже переносить качку? Никогда не бывало. Неужели вырвет?
Глядя в море с правого борта, подумал, что Индия где-то близко: может быть, на траверзе. Нос Индостанского полуострова свисает с севера в океан. Проходим неподалеку.
Офицеры жили в каютах. В кают-компании они на равных правах с офицерами корабля.
Толковали между собой о восстании в Индии. Там уже не первый год шли тяжелые бои, а восстание сипаев против англичан становилось народным, об этом рассказывали сами англичане. На подавление восставших и на штурм их крепостей опять посылались сипаи вперемежку с английскими войсками.
Шиллинг рассказал, что в Гонконге формируются войска из китайцев для войны против Китая.
– Научат их всех англичане на свою же шею!
– Вам-то какое дело! – ответил Александр Сергеевич. – Вот только бы мы с вами на свою шею не обучили кого-нибудь!
Как он сказал перед смертью: «Мартыньш, ты женись на ней. Не обижай ее. Напиши ей!»
– Эх, Янка, Янка! – у Мартыня слезы на глазах.
Янка Берзинь остепенился, это она его вышколила, выучила и сделала человеком.
Янку опустили с грузом в море. С Капского мыса Мартынь пошлет письмо Розалинде.
Извинится, что пишет с ошибками. Сообщит о кончине Янки от холеры, о его похоронах и как Янка сказал, что любит ее, просил, умирая, написать Розалинде и сказал Мартыню, чтобы женился на ней и ее не обижал. Если она не против, то он, Мартынь, готов это исполнить честно, он всегда видел, что она очень хорошая девушка, и даже упрекал Янку. И смотрел на нее, когда она угощала обедом. Сообщил, что скоро конец войны и ему будет увольнение со службы и что у него хорошее хозяйство, у отца пятнадцать коров и арендуем землю. Он просит Розалинду написать в Петербург по прилагаемому адресу в пивную, которую содержит его дядя, и тот передаст. Ждет, сколько бы война еще ни продолжилась.
Алексею в бреду представлялся фонарь с изображением осенней травы, женские карты со стихами. Три герба с изображением ростков имбиря. В темноте, с опущенными камышовыми шторами. Рукав пахнет фиалками. Согреть дыханием тушь... Итегаси – девичья прическа. Женская, женская, с золотыми шпильками в волосах.
Лежал с закрытыми глазами, иссохший, пожелтевший как мумия. Услыхал, что заговорили о нем. Испугался, хотел что-то ответить.
...Прощание с коровой. «Возьмите ее, Евфимий Васильевич!» – «Нет, места мало!»
– Этот до вечера не доживет.
Разговаривают санитар и фельдшер. К губам приложили примочку.
Алексей очнулся и поднял свои руки. Живой скелет. Когда-то сказал так в насмешку над Иосидой. Теперь сам такой же.
Губы иссохли, сед, скуласт.
Есть китайская пословица: «Сколько еще умрет прежде тебя тех, кто приходил к тебе, когда ты был болен!» Вы помните Оюки?
Английский врач пришел и сказал что-то.
– Он понимает по-английски, – предупредил другой голос.
– Он уже ничего не понимает. Приготовьте все. Он исповедовался?
Но Алексей все слышал. Он хотел сказать. Одеревеневшие губы бормотали: «А... сей... Си... би... цев...» – и снова, и снова он повторял свое имя, как бы вызванный на перекличку.
Сейчас его выбросят в море с грузом, привязанным к ногам, и, боясь, что чужие люди не дадут ему умереть до этого, он хотел им сказать, что еще жив, и в полубреду все повторял и повторял свое имя.
«Эх, Алексей Николаевич, Алексей Николаевич!» – думал Пушкин, стоя у его койки на коленях.
Глава 35
ШХУНА «ХЭДА» СНОВА ПРИШЛА В ЯПОНИЮ
Черед был... за Америкой и Россией. Обе страны переизбыточествуют силами, пластицизмом, духом организации, настойчивостью – незнающей препятствия... обе расплываются на бесконечных долинах, отыскивая свои границы, обе с разных сторон доходят через страшные пространства, помечая везде свой путь городами, селами, колониями – до берегов Тихого Океана, этого «Средиземного моря будущего» (как мы раз назвали его и потом с радостью видели, что американские журналы много раз повторяли это).
А. Герцен, «Америка и Сибирь»
Once again, farewell to New York... Fort Hamilton which our imagination compares with Sevastopol...
[И снова прощай Нью-Йорк... и форт Гамильтон, который наше воображение сравнивает с Севастополем. (Генри Хьюскен, запись от 25 октября 1855 г.).]
Henry Heusken, Japan Journall
– Китайцам выгодней иметь нас своим союзником и – с оговорками – должником, вместо того чтобы наносить нам вред или стать орудием наших противников, наемным пушечным мясом. В интересах Китая иметь под боком сильных и незлобивых соседей. И не держать камня за пазухой.
Такой сентенцией в плаванье, среди теперь уже мирного и успокоившегося после штормов моря, огорошил всех с утра в кают-компании на «Оливуце» командир корвета капитан второго ранга Воин Андреевич Римский-Корсаков.
В Приамурье он встречался с маньчжурами и китайцами, присутствовал при многих предварительных переговорах с ними, познакомился с их купцами. Воин Андреевич китайцев не называет иначе как гордой нацией, расположен к ним, предсказывает им будущее во всех отношениях и дружбу с Россией. По словам его, казаки и крестьяне Забайкалья, ведущие повседневные дела с китайским простонародьем, говорят, что это люди честные и простые. Хотя надо иметь в виду, что слабых инородцев Амурского края они уничтожают беспощадно, вымаривают их, спаивают и эксплуатируют. Слабых китайцы вообще не щадят.
Молодой капитан успел обойти вокруг света, командуя паровой шхуной «Восток». Пришел на Дальний Восток под командованием Путятина, был в Японии, несколько раз плавал оттуда с поручениями адмирала на Амур и в Китай. В войну провел годы на Амуре, и каждое лето, командуя судами, бывал в самом пекле военных действий на море, совершая опасные рейсы.
Молодцеватый и молодой, он зимами на берегу всегда выступал в лучших ролях в любительских спектаклях, куда дамы вовлекали его непременно...
Отовсюду посылал он своему брату Коле письма с описаниями событий, в которых участвовал, и стран, где приходилось бывать. Полагал, что так и надо систематически воспитывать мальчика, пробуждать в нем интерес к миру, морям, в которых жемчугам несть числа, и каменным алмазным пещерам.
Война закончилась, эскадры англичан и французов удалились из Охотского и Японского морей. Флот наш вышел из устья Амура.
Корвет «Оливуца» и шхуна «Хэда» идут в Японию. Оттуда «Оливуца» пойдет в Кронштадт.
Капитан первого ранга Константин Николаевич Посьет и командир шхуны лейтенант Александр Александрович Колокольцов, выехавшие в начале лета из Петербурга после заключения мира, рассказывают Воину Андреевичу и его офицерам про необычайный подъем во всей России. Всюду толкуют и спорят о будущем. Россия почувствовала себя так, словно война выиграна нами, а не проиграна, что в конечном счете одержана величайшая победа. На востоке страны Муравьев развивает титаническую деятельность. Договора с Китаем еще нет, новая граница пока не утверждена, наш выход в океан не подкреплен дипломатическими документами, все гадают, как и какие группировки в Китае примут нашу сторону и как китайцы войдут с нами в новые отношения. Сибирское и московское купечество ждут, что не только Кяхта станет местом торговли между двумя странами, но и вся граница откроется. Много говорят о том, что на Востоке мы должны равняться на Америку. А она на нас. Особенно после войны в Крыму. Пишут: «События показали сильный зародыш». «Слабые народы так не дерутся». Только когда пал Севастополь и война закончилась, мы осознали свою силу.
В плаванье взят Корсаковым на «Оливуцу» мичман Николай Ельчанинов, родной брат Кати Невельской.
На пути с устья Амура входили в Императорскую гавань, откуда за три недели до того ушла английская описная эскадра.
«Произвели славное дело», по выражению Коли Ельчанинова. Сожгли все дома и остатки горелых бревен разбросали по берегу.
Со слезами на глазах начальник поста лейтенант Кузнецов показывал места, где стояли здания.
«Все, что осталось от прежнего жилья – кресты над прахом умерших», с его слов записал Ельчанинов.
Читать бесплатно другие книги:
