Земля войны Латынина Юлия

* * *

Третьего апреля в пять часов вечера Джамалудин и Хаген подошли к забору богатого частного дома, располагавшегося в двух кварталах от мэрии. По правде говоря, они могли бы к дому и подъехать, и им бы наверняка открыли. Но Джамалудин и Хаген бросили джип за два квартала от дома, и даже в ворота они забыли постучаться. Они просто перемахнули через высокий двухметровый забор, лишенный, однако, колючки и телекамер.

После этого они прошли по дворику, мощеному зеленой плиткой, и Джамалудин, поднявшись на крыльцо, толкнул дверь дома, которая оказалась, по дневному времени, незаперта.

Темноволосый Джамалудин и белокурый Хаген были одеты одинаково: в полуспортивные брюки и кожаные куртки, такие тонкие, что даже не скрывали засунутых за ремень брюк пистолетов.

Друзья оказались в широкой прихожей. Лестница перед ними вела на второй этаж, а справа уходил ход в кухню. На звук их шагов из кухни вышел высокий пожилой человек. Это был главный хирург городской больницы Джабраил Алиев. Он был в зеленом халате, и с его тщательно вымытых рук капала вода. При виде Джамалудина Алиев замер, и вся краска сбежала с его лица.

– Где она? – спросил Джамалудин.

Алиев ничего не ответил, а Джамалудин отодвинул его, как мебель, и прошел по лестнице на второй этаж. В первой же комнате он нашел то, что искал: там ярко горел свет, и возле старенького гинекологического кресла, поставленного поперек комнаты, были разложены хирургические инструменты.

Джабраил поспешил по лестнице вслед за ним, и когда Джамалудин оглянулся, хирург стоял на пороге комнаты, совершенно белый. Джамалудин, больше не церемонясь, вынул пистолет.

– Нам что, весь дом обыскивать? – спросил Джамалудин.

Скрипнула дверь соседней комнаты, и на пороге ее показалась Диана.

Она была все в той же черной юбке и кофте, и платок, заколотый под подбородком, все так же тщательно скрывал ее волосы. Она больше не улыбалась, и когда она подняла на Джамалудина свои черные глаза, в них было столько ужаса и тоски, что даже стоявший за его плечом Хаген вздрогнул и прошепетал несколько слов из Корана.

– Ты, я смотрю, даже дома работаешь? – спросил Джамалудин хирурга.

Чеченец ничего ему не ответил.

Диана стояла совершенно прямо, и глаза ее больше не глядели ни на Джамалудина, ни на его спутника. Они глядели куда-то мимо стен.

Аварец, одной рукой держа пистолет, другой поднял из цинковой мисочки изогнутое зеркальце, повертел его и спросил:

– Ты просто чародей, Джабраил Алиевич. Каждый мужчина может превратить девушку в женщину, но чтобы сделать из женщины девушку снова, поистине нужна помощь Аллаха или шайтана.

И снова никто не сказал ни слова. Джамалудин бросил зеркальце в звякнувший лоток и тихо, отчетливо проговорил:

– Я хочу знать, как это произошло. И не советую врать.

Хирург молчал по-прежнему, а Диана вдруг подняла глаза и спокойно сказала:

– Это происходит каждую неделю. Каждый понедельник чартер улетает в Турцию, и когда он улетает, у меня с собой в кармане нет и десяти долларов. А когда я прилетаю, я привожу товара на тысячу. А чтобы заработать на этот товар, хозяин лавки на три дня сдает меня внаем, а в пятницу он позволяет мне выбрать в его лавке товар на все деньги, которые я заработала.

Джамалудин при этих словах стал совершенно белый. Он переглянулся с Хагеном, а потом спросил:

– А что же твой дядя Исмаил?

– Его убили четыре года назад. Никто не давал мне денег. А мне нужно сорок тысяч, чтобы поставить на ноги брата.

– И кто из твоих товарок знает, как ты зарабатываешь эти деньги?

– Не будь таким наивным, – ответила чеченка, – половина женщин в этом самолете делает то же самое. Их мужья не очень-то спрашивают, как жена, улетев с тремя сотнями, привезла товару в десять раз больше. У одной моей подруги муж – майор милиции, и он встречает ее на базе и сам помогает разгружать сумки, и он ни разу не дал ей в дорогу больше пятидесяти долларов. А у другой муж пять лет воевал против федералов, у него нет правой почки и отнимаются ноги, и он прекрасно знает, как зарабатывает его жена, и чтобы забыть это, он тратит на героин все, что она заработала.

– И ты после этого собиралась выйти замуж за моего друга? – спросил Джамалудин, – или ты забыла, что с твоего мужа на том свете спросят за твое поведение? Неужели ты хочешь, чтобы Ташов был в аду?

Диана снова сверкнула глазами, и негромко ответила:

– Я не знаю, что будет в Аду, но уж точно в нем будет не хуже, чем здесь. Ты хозяин города, а твой брат – самый богатый человек республики, но неужели ты не видишь, как живут вокруг тебя люди? В этом самолете полно чеченок, и среди них нет ни одной, которая не потеряла бы на этой войне мужа или отца. Гд е мы найдем работу? Кому мы нужны? Моему брату четырнадцать лет, и чтобы поставить его на ноги, я продам не только тело, но и душу. А он, если узнает, чем я занимаюсь, убьет меня первым. Вот тебе правда, Джамалудин, брат Заура, а теперь делай с этой правдой то, что хочешь, потому что если ты думаешь, что я боюсь тебя, ты думаешь не то.

Джамалудин медленно потряс головой, словно пытаясь освободиться от наваждения. За чем бы он ни пришел в этот дом, он явно не ожидал услышать ничего подобного. Даже Хаген, у двери, казался совершенно ошарашенным. Джамалудин помолчал несколько секунд, а потом спросил:

– Как майора зовут? Который жену встречает?

Чеченка ничего не ответила.

Джамалудин вдруг криво усмехнулся, сунул пистолет за пояс и вышел из комнаты. Через секунду с первого этажа донесся грохот захлопнувшейся двери. Только тогда Диана, совершенно без сил, опустилась в кресло и закрыла лицо руками, а старый хирург заметался вокруг нее, совершенно не зная, что теперь делать и чем теперь все это кончится.

* * *

Спустя десять минут Джамалудин Кемиров вошел в кабинет начальника Бештойского УВД Шапи Чарахова. В кабинете было какое-то совещание, но при виде Джамалудина ментов вымело, как пылесосом.

– Ты – знал, – сказал Джамалудин.

– Что знал? – искренне удивился Шапи.

– О чартерах из Турции. Ты знал, как торговки на рынках оплачивают там товар. Ты – старый чекист, у тебя майор посылает жену за этим самым, быть того не может, чтобы ты не знал!

Шапи молчал несколько секунд, и его желтоватое полное лицо как-то потухло, словно внутри выключили подсветку.

– Допустим, я знал, – сказал начальник Бештойского УВД. – И что это может изменить?

– Но..

– Разве они нарушают уголовный кодекс?

– Это наши сестры и жены! – заорал Джамалудин.

– А что им остается делать? Открой глаза. В республике на одно рабочее место семьсот безработных! Наши мужчины не хотят торговать на рынках! А в Чечне на одного двадцатилетнего парня приходятся три женщины, а чаще – три вдовы. Гд е они найдут работу? Там? Здесь? Или, может быть, в Москве? Ты позакрывал публичные дома в Бештое, ты думаешь, ты облегчил этим женщинам жизнь?

– Ты закроешь завтра же все лавки, которые занимаются этим, – сказал Джамалудин, – или послезавтра я их сожгу.

– А что ты скажешь Ташову? – спросил Шапи.

– Мы найдем ему другую девушку, – ответил Джамалудин, – а эта шлюха пусть убирается куда хочет, пока ее не убили.

– Ташов потерял мать. Ты хочешь, чтобы он потерял еще и невесту?

– У него нет невесты, – отрезал аварец, повернулся и вышел.

Начальник Бештойского УВД поглядел ему вслед и молча покачал головой. Он понимал, что это еще только начало.

* * *

Следующим, кого навестил Джамалудин Кемиров, был его брат Заур. Он, как всегда в это время, был в мэрии, и разбирал с тремя стариками в барашковых шапках какую-то историю насчет водопровода в соседнем селе. В принципе водопровод был совершенно не делом Заура, но эти три человека были люди уважаемые, а Заур никогда не отказывал людям, если им было за семьдесят, какую бы чепуху они не несли.

Джамалудин тоже подождал, пока старики выйдут, и так как, пока Джамалудин ехал в мэрию, Шапи успел позвонить мэру, Заур вполне знал, с чем приехал его брат.

– Во всем виноваты твои рынки, – сказал Джамалудин, – во всем виновата твоя торговля! Когда дьявол выдумал деньги, он сказал: «Я пойду покурю!»

– Это не мои рынки и не моя торговля, – ответил Заур, – это то, за счет чего выживает город. Рынки – это наше спасение. У нас цены ниже, чем в Торби-кале! Пол-Кавказа приезжает к нам за товаром!

– Кому нужен такой рынок, который превращает наших жен в проституток? – воскликнул Джамалудин.

– И что ты предлагаешь сделать?

– Надо проверить всех торговок и выяснить, откуда у них деньги!

Заур закрыл рот и открыл его, но прежде, чем он успел что-нибудь возразить, дверь кабинета отворилась. На пороге стоял Кирилл Водров. Москвич был, как всегда, безупречно одет; синий галстук висел под белым воротничком знаком качества. Зеленоватые глаза Кирилла глядели спокойно и строго, и ранние складки на лбу оттеняли раннюю седину.

Джамалудин резко повернулся, наклонил голову, и был таков.

– Что случилось? – спросил Кирилл.

– Ничего, – ответил Заур.

Слово «ничего» в горах значило самые удивительные вещи. Под это понятие обыкновенно подпадало и заказное убийство, и массовая драка, и даже всаженная в президентский бункер баллистическая ракета класса «земля-земля». Кирилл не знал другого места в России, где это слово имело бы такой широкий смысл. Однако Кирилл не стал заниматься прикладной лингвистикой, а вместо этого подошел к мэру и сказал:

– Я вообще-то закончил свой доклад. Завтра я улетаю в Москву, а сегодня вечером еду в Торби-калу. Федор Александрович Комиссаров очень приглашал вас сегодня приехать со мной. Та м будет какой-то праздник в гольф-клубе. Он все спрашивал, почему вы до сих пор к нему не приехали.

– Не хочу, – ответил Заур.

– Это может быть большой ошибкой.

Мэр города усмехнулся:

– Ты что, Кирилл Владимирович, думаешь, будто твой шеф приехал в республику торговать собой? Он приехал торговать всеми нами. Он устроил тут аукцион, и на этом аукционе продается все, включая аукциониста и покупателей.

Кирилл помолчал, а потом спросил:

– Заур Ахмедович, вы правда считаете, что в Москве нет людей, которым не все равно, что происходит на Кавказе?

– Был один. Твой комитет выясняет, почему лучшие люди республики пустили пулю ему в лоб.

Кирилл стиснул зубы и хотел было спросить, почему в таком случае Кемировы не присоединились к этим лучшим людям, но вовремя сдержался. Ответ он знал и так: Кемировы породнились с Хаджиевыми, а Арзо занял в той драке сторону федералов. К тому же Джамалудин и покойный Ниязбек не очень-то долюбливали друг друга: два револьвера не лезут в одну кобуру.

* * *

Пророк Мухаммед, да будет благословенно имя его, не велел людям пить вино, а женщинам – появляться на публике в полуголом виде, и это было очень разумно с его стороны.

Может быть, какие-нибудь французы или там шведы и могут пить вино в компании полуголых женщин, и ничего страшного не происходит. Но когда парни, родившиеся в глухом горном селе где-то за две тысячи километров от Москвы и за сотню километров от Ведено или Гуниба, начинают пить вино, ничего хорошего из этого не выйдет.

Выпив вино, они могут, например, сказать другу что-то про его мать или про его задницу. А никакой горец не потерпит, чтобы при нем обижали его мать. Сапарчи Телаев, как мы уже рассказывали, когда при нем обидели его мать, пошел домой, взял ружье и подстрелил обидчиков, хотя ему тогда было всего тринадцать лет.

Третьего апреля, вечером, в гольф-клубе на берегу моря собралось самое изысканное общество.

В числе приглашенных были, конечно, дорогой зять и ближайший друг Гамзата Адам Телаев, да высокий московский гость Федор Комиссаров. Кроме них, на вечеринке был мэр Торби-калы, парочка министров, председатель Верховного суда республики, директор морского порта Магомед-Гусейн Сулейманов, и еще два десятка людей, к которым Гамзат обращался так: «Эй ты! Принеси!»

Та к к ним будем обращаться и мы.

Первым за столом говорил тост мэр города Шарапудин Атаев. Он был лидер кумыкской оппозиции и очень храбрый человек. Два года назад он ехал по горам и напоролся на каких-то ваххабитов. Охрана испугалась и побежала в кусты, а мэр города выхватил автомат и стал стрелять. В итоге ваххабиты перестреляли охрану, а мэр перестрелял ваххабитов.

– Я хочу произнести тост, – сказал мэр Торби-калы, – в честь солнца нашей нации, президента Асланова. Каждое утро я начинаю молитвой о его здоровье, и каждый вечер я кончаю молитвой о его здоровье. Что бы мы делали без нашего президента?

Мэр выпил бокал и сел на место. После того, как он сел на место, он наклонился к Федору Комиссарову, который сидел слева от него, и спросил:

– Ну как там?

Мэр Торби-калы договорился с Комиссаровым, что за двадцать миллионов долларов он будет назначен президентом республики. Миллион он уже внес в качестве предоплаты.

– Послушайте, – ответил Комиссаров, – Ахмеднаби совсем плох. Надо подождать месяц-другой.

– Э, – сказал мэр, – если вы будете ждать, пока этот старый баран помрет, республика под вами развалится на части.

Вторым тост говорил министр финансов республики Дауд Казиханов. Он был лидер лезгинской оппозиции и тоже очень храбрый человек. Два года назад он ехал по горам совершенно один и напоролся на отряд боевиков. Боевики остановили машину, и их лидер открыл дверцу водителя и поставил ногу на порог. Боевик и Дауд посмотрели друг на друга, и Дауд узнал Басаева, а Басаев узнал Дауда. После того, как Басаев узнал Дауда, боевики передумали отнимать у него машину. Басаев и Дауд поговорили с полчасика и разошлись, как старые друзья.

– Я хочу поднять тост, – сказал он, – за Гамзата Ахмеднабиевича. В это трудное время, которое переживает республика, он, можно сказать, встал у руля и недрогнувшей рукой подхватил знамя нашей государственности. Если бы не он, наша республика погрязла бы в терроризме и коррупции!

Дауд Казиханов выпил бокал и сел. Когда он сел, он наклонился к Федору Комиссарову, и спросил:

– Ну так как там?

Дауд сговорился с Комиссаровым, что его за пятнадцать миллионов долларов назначат новым президентом, и уже отослал два миллиона предоплаты.

– Остались еще кое-какие моменты, – ответил Комиссаров.

Третьим тост говорил глава Госрыбнадзора Саитбек Мирзабеков. Он был очень храбрый человек и лидер демократической оппозиции. Он был в прекрасных отношениях с Арзо Хаджиевым. Их дружба началась девять лет назад, когда люди Хаджиева украли Саитбека и посадили его в подвал. Когда его дядя не захотел платить за него выкуп, боевики даже оттяпали Саитбеку палец. Но когда Арзо увидел, что все равно не получит за этого мусульманина деньги, он отпустил его так. После этого Саитбек остался с Хаджиевым и еще два года бегал с ним по горам.

– Я тоже хочу поднять тост за нашего президента, – сказал Саитбек, – под его правлением наша республика расцвела, как сад! Долгих лет ему жизни.

После этого Саитбек сел и сказал своему дяде, председателю Верховного суда:

– Э, когда же они снимут Ахмеднаби? Я в Москву уже двести килограмм икры отправил, у них скоро там в животе рыба выведется, а они все не назначают меня президентом!

Что же касается Гамзата Асланова, то он мало обращал внимания на весь этот балаган. Он смеялся и пил, и его подвижное, оживленное лицо казалось бы даже красивым, если бы не маленький скошенный подбородок. Гамзат был в одной расстегнутой рубашке с короткими рукавами, и его черные выразительные глаза были слегка расфокусированы от кокаина и водки.

В перерыве между тостами Гамзат перегнулся через стол и спросил Кирилла:

– А где же Кемировы?

– Заур Ахмедович заболел, – сказал Кирилл, – он очень просил его извинить, а его брат остался у него при постели.

Газмат ничего на это не ответил, а лицо Комиссарова, сидевшего рядом с сыном президента, приняло неприятное выражение, и глава Комитета резко заметил:

– Брезгуют, видать, нами. Не любят кяфирам руку подавать. Или мясо у нас тут не халяльное.

И подцепил вилкой кусок золотящейся от жира индейки.

Между тем выступления смолкли, и начались пляски. Номером первым для разогрева гостей плясали какие-то танцоры с огнем. Они набирали в рот бензин, выдували его с силой и поджигали, а гости в это время пили и закусывали. Танцоров встретили аплодисментами, а Гамзат даже вытащил пистолет и стал палить в воздух.

Но главным гвоздем вечера стали женские бои.

Гамзату с недавних пор вообще очень нравилось это развлечение. По условиям боев, девушки должны были драться в одних купальниках и в грязи, и среди участниц боев часто попадались не только проститутки, но и студентки местных вузов.

Надобно сказать, что среди приглашенных гостей не меньше половины были чемпионами и призерами чемпионатов по разным видам восточного мордобоя, и к девичьим боям они относились безо всякого уважения. Никто из них не мог понять, чего Гамзат Асланов находит в этом зрелище.

Но так как Гамзат был всесильный сын президента, большинство этих людей было готово не только смотреть вместе с Гамзатом на женские бои, но и целовать его при этом в задницу, хотя любой из них мог бы порвать эту задницу на восемь лоскутков и даже не вспотеть при этом.

Бои продолжались почти час, и, по правде говоря, это было не очень аппетитное зрелище. Девицы катались в грязи, визжали и рвали друг другу волосы, и так как драться они не умели совершенно, то победительницей оказалась та девушка, которая была крупнее всех.

Она до того вошла в раж, что села верхом на свою противницу, взяла ее за уши и начала бить затылком о грязь. Гамзат и Адам в восторге захохотали, а начальник охраны Гамзата поспешил разнять девушек, чтобы дело не дошло до убийства.

Потерявшую сознание девушку унесли, а победительница стала плясать на ринге, изображая руками что-то вроде боксерских ударов. Подвыпившие мужчины захохотали, а Адам Телаев громко закричал:

– Эй! Иди сюда! Я тебе покажу, как бить.

Девушка перелезла через канаты и с опаской подошла к накрытому столу.

Она была довольно толстая и смуглая, и дышала, как загнанное животное. Ее огромные груди вываливались из складок купальника, и вся она была перемазана кровью и песком. Никакого желания она не вызывала, кроме желания побыстрей отправить ее помыться. У нее были спутанные белые волосы, но, когда она подошла ближе, стало ясно, что они крашеные.

– Тебя как звать? – спросил Адам.

– Айзанат, – ответила бойчиха.

Адам нахмурился. Дело в том, что в боях в основном участвовали русские девушки. Как-то это получалось само собой. Разумеется, нравы в Торби-кале были не такие строгие, как в горах или даже в патриархальном Бештое. Но все же аварская или лезгинская студентка трижды задумалась бы участвовать в таких боях. Вряд ли бы ее кто-нибудь после этого взял замуж.

И, конечно, Гамзат это очень хорошо знал. Он ездил в Кремль, целовал там руки и кланялся, и после этого ему было особенно приятно сидеть вечером в гольф-клубе и смотреть на визжащих русских девушек, катающихся в грязи. Особенно приятно было то, что русские при это сидели и хлопали вместе с Гамзатом.

– Ты кто? – спросил Адам.

– Лачка, – сказала девушка.

Адам нахмурился еще сильнее, и его черные густые брови сошлись над перебитой переносицей. Коричневые глаза опасно сузились. Ослепительный свет висящих на потолке люстр отражался от его наголо выбритого затылка и крашеной под камуфляж куртке из кожи игуаны.

– Ты откуда? – спросил глава центра «Т».

Девушка опустила голову и сказала:

– Я из Хабильского района. Из Новопетровки.

Сам Адам был из Келебского района, но лакцев в республике было слишком немного. Он повернулся к Гамзату и угрюмо сказал:

– Ты что унижаешь мой народ?

Гамзат растерялся. Он не отбирал девушек сам.

– Да какая разница, откуда она? Она что, плохо дерется?

Адам встал, и его красивое наглое лицо совершенно потемнело от гнева. Он был выше сына президента на полголовы, и кулаки Адама были размером с бейсбольный мяч.

– В моем народе все хорошо дерутся, – сказал Адам, – лучше чем мы, не дерется никто! А я уж точно дерусь лучше тебя. А ну-ка извиняйся перед этой лачкой!

– Это я буду извинятся перед голой шлюхой? – удивился Гамзат.

В следующую секунду Адам выписал ему точно в пятак.

За последние полгода главный борец с терроризмом в республике разъелся на халявных харчах и несколько потерял форму. Однако Адам был не на соревнованиях: кто-кто, а Гамзат Асланов на спортсмена не тянул. Когда килограммовый кулак Адама впечатался в переносицу сына президента, раздался сухой хруст, как будто кто-то раздавил сапогом вафельную трубочку. Публика ахнула. Гамзат рухнул там, где стоял.

В мгновение ока в гольф-клубе воцарился бардак. Охранники Гамзата и Адама сцепились между собой. Комиссаров бегал вокруг и орал:

– Прекратить немедленно!

Драка стихла минуты через три. Адам Телаев встряхнулся, утер пятерней стриженый затылок и покинул поле боя победителем. Сына президента увезли на белом бронированном «Мерсе» в больницу – с сотрясением мозга и сломанным в кашу носом.

* * *

Была половина восьмого утра, и весеннее солнце только-только вставало над засахаренными горами, когда Джамалудин Кемиров и человек десять из его отряда подъехали к развилке шоссе, украшенной блокпостом с зарытым перед ним БТРом, и надписью «Бештой-10–1,5 км».

Хаген поднялся к блокпосту и о чем-то поговорил с солдатами, а Джамалудин вышел на обочину шоссе, с автоматом в одной руке и рацией в другой, и начал прохаживаться туда-сюда, время от времени поднося к губам рацию. Наконец рация ожила, выплюнув в эфир несколько слов по-аварски, Джамалудин махнул рукой, и два «Мерса», на которых приехали люди Джамалудина, медленно скатились с обочины и стали поперек шоссе, метрах в десяти перед БТРом.

Через минуту на дороге показались белые «Жигули», такие старенькие, что они казались полосатыми от ржавчины. Увидев, что дорога перегорожена, «Жигули» остановились, и Джамалудин подошел к машине.

За рулем сидел пожилой кумык, а на заднем сиденье были две женщины. Джамалудин нахмурился, когда увидел, что та, что помоложе, сидит в платке и в мини-юбке.

– Куда едете? – спросил Джамалудин.

– На базу, Джамалудин Ахмедович, – вежливо объяснил кумык (он, конечно, узнал брата мэра). – Женщины летят в Турцию, за товаром, а я их отвожу. А что, какие-то проблемы?

– Никаких, – отозвался Джамалудин, – пусть покажут деньги, на которые они собираются закупать товар, и мы пропустим их с миром.

Кумык изумился чрезвычайно, но, надо сказать, ему даже в голову не пришло качать права. Одна из женщин расстегнула сумочку, а другая украдкой завернула платье и залезла себе в чулок, и одна из них предъявила Джамалудину пять тысяч долларов, а другая – четыре с половиной.

Джамалудин долго пересчитывал деньги, а потом вернул их обеим женщинам и хмуро сказал:

– Проезжайте.

Черные «Мерсы» отпозли с дороги, и озадаченная «Шестерка» поехала дальше.

Следующая машина свернула с развилки через две минуты. Это была вишневая разбитая иномарка. И снова в ней за рулем сидел парень, по виду азербайджанец, а на заднем сиденье были две девушки. Девушки Джамалудину сразу не понравились. У них были ярко подведенные губы и глубокие вырезы на кружевных кофточках. Ногти одной были выкрашены в зеленый цвет, а у другой – в перламутровый.

Люди Джамалудина обступили иномарку, и его неприязнь только увеличилось, когда аварец понял, что его же собственные бойцы рассматривают девиц с явным интересом. Шахид так прямо пожирал глазами ту, что с зелеными ногтями.

– Выйдите из машины, – приказал Джамалудин.

Девушки опешили, но в этот момент Хаген рванул заднюю дверцу и потащил одну из девушек наружу, и она чуть не заорала, а потом выпрыгнула сама, потому что иначе Хаген порвал бы ей платье.

Девушка выскочила на обочину и едва удержалась на высоченных босоножках. Оказалось, что ногти у нее были зеленые только на руках, а на ногах они были бордовые. Ее товарка по-прежнему сидела в машине.

– В Турцию? – спросил Джамалудин.

– Да, – сказала девушка с зелеными и бордовыми ногтями.

– За товаром?

– Ну.

– Покажи деньги, на которые ты собираешься его покупать.

Девушка побледнела и отступила на шаг. Слишком длинные каблуки запнулись о кочку на обочине, и девушка непременно б упала, если бы Шахид не поймал ее за запястье, унизанное тонкими мельхиоровыми браслетами.

Лицо Джамалудина превратилось в гипсовую маску.

– Он тебе кто? – рявкнул аварец, показывая на водителя машины, – брат? Муж?

Водитель сидел и судорожно слизывал пот с губы.

И тут из машины выбралась вторая девушка, та, у которой ногти были перламутровые. Она вылезала довольно долго, сначала выставив наружу обтянутую розовыми брючками попку, и долго копаясь и прихорашиваясь, как кошечка. У нее были пышные мелированные волосы и кофточка с кокетливой аппликацией. Она улыбнулась стоявшим вокруг вооруженным мужчинам, расстегнула сумочку, достала оттуда кошелек и протянула Джамалудину крошечный пластиковый квадратик.

– Что это? – сказал аварец.

– Карточка, – отозвалась девушка, – MasterCard. У меня все деньги на ней. Вы что думаете, я наличные буду возить? Мимо вот всего этого?

И перламутровые ноготки описали половинку круга, – от вкопанного в землю БТРа до бронированных «Мерсов» на фоне далеких снежных вершин.

Джамалудин открыл рот и закрыл его. Сам он совершенно не жаловал карточки; в горах банкоматов не водилось, и единственным способом расчета, кроме наличных, была автоматная очередь. По правде говоря, Джамалудин мало что понимал в такой форме существования денег, как банковский счет. Он даже повертел карточку в руках, смутно надеясь, что где-то на ней будет указана сумма на счету, но ничего такого, разумеется, на карточке не было, и Джамалудин застыл в замешательстве.

Он позвоночником чуял, что девка ему врет. Не было на карточке ничего, а даже если и было, то не этим владелица карточки собиралась расплачиваться за товар. Но как по шариату бороться с кредитками, Джамалудин не знал.

– А твоя подружка? – спросил он, – где ее деньги?

– А они у нас на одной карточке, – бойко нашлась девица.

Джамалудин то краснел, то бледнел.

И в эту секунду на развилке показался одышливый желтый автобус. Бойцы Джамалудина снова высыпали на дорогу, и автобус тяжело затормозил в метре от «Мерсов».

Двери его распахнулись, и Джамалудин с Абреком зашел внутрь.

Внутри пахло бензином, скудостью и страхом. Почти все пассажиры автобуса были женщины. Некоторые были старые, некоторые молодые; прямо перед Джамалудином в первом ряду, восседала закутанная в черное старуха, такая огромная, что она еле помещалась на сиденье, а сразу за ней сидела разбитная молодка лет тридцати, с крашеными белыми волосами и сочными бедрами.

– Всем приготовить деньги, – приказал Джамалудин.

Женщины завизжали. Они орали так громко, что аварцу показалось, что у него сейчас лопнут уши, и он влепил прикладом автомата по переборке и заорал, перекрывая гомон:

– Тише! Мы никого не тронем! Кто с деньгами, поедет дальше, а кто в бордель едет, ту выпорем здесь!

И тут черная бабка сорвалась с сиденья, вцепилась в Джамалудина своими скрюченными руками и заорала, мешая русские и аварские слова:

– Да что же это творится! Грабют, грабют среди белого дня! А-а-а! Помогите!

В автобусе начался дикий гвалт. Женщины орали так, словно это был не автобус, а роддом. Джамалудина и Абрека щипали со всех сторон, оба горца, совершенно ошеломленные, отбивались, как могли. Что делать, Джамалудин совершенно не представлял. Если бы перед ним было тридцать мужчин, у него бы не было никаких проблем, но не мог же он стрелять в женщин! Неравный бой продолжался минуты три; и как только бабы почувствовали, что противник защищается, а не нападает, они совершенно озверели. Некоторые девчонки вскакивали с мест, чтобы побольней проехаться по лицу Джамалудина ногтями, пол-автобуса бросало какие-то монеты, огрызки, Джамалудину за шиворот шлепнулся мятый помидор, одна из пассажирок вцепилась ему в ухо, и аварец, махнув на все рукой, бросился вон из автобуса.

Следом за ним вывалился ополоумевший Абрек.

Двери автобуса захлопнулись. Из открытых окон вопили:

– Грабители! Воры! Милицию, милицию вызовите!

Джамалудин и его люди стояли у обочины, как оплеванные.

Абрек счищал с автомата яичный желток. Лицо Джамалудина горело от стыда и царапин. Он уже понимал, что вся история кончится ничем. Если хотя бы у одной из этих стерв в автобусе найдется банковская карточка, то все они скажут, что деньги на ней. Две девушки у вишневой иномарки хохотали, как сумасшедшие, и что хуже всего, Шахид по-прежнему поддерживал одну из них за обнаженный локоток.

Джамалудин махнул рукой, и «Мерсы» отползли с дороги, пропуская автобус.

Спустя десять минут машины Джамалудина вернулись к блокпосту на въезде в Бештой. Руки Джамалудина сжимали руль так, словно хотели его переломать. За последние два года ни одна из боевых операций аварца не кончалась большим позором, чем эта. Изловить живым смертника в горах и то оказалось легче, чем определить, как и на какие деньги на этих гребаных рынках покупают этот гребаный товар!

Джамалудин представил себе, что сегодня к вечеру будут рассказывать об этой истории по всей республике, и пожалел, что не спалил автобус до тла.

У блокпоста стояла очередь из грузовиков, как это обычно бывало в утренние часы, и один из трейлеров, видимо спеша на рынок, вылез на разделительную полосу, и теперь стоял там, упершись мордой в шлагбаум и мешая проехать машинам Джамалудина. Джамалудин затормозил, выскочил из «Мерса» и подошел к трейлеру.

Водитель его, перегнувшись из высокой кабины, как раз забирал бумаги из рук милиционера.

– Отгони машину, – велел Джамалудин.

– Слышь, земеля, – отозвался водитель, – ты чего? Я ща проеду.

– Отгони машину, – процедил Джамалудин.

– Ты че, больной? – сказал водитель.

Он явно был не местный. Утром на Бештойские рынки съезжались со всего юга.

– Что у тебя за груз? – спросил Джамалудин.

Водитель опешил, а милиционер поспешно проговорил:

– Порошок у него груз, стиральный порошок, Джамалудин Ахмедович.

Но аварец уже шел вдоль трейлера, вытаскивая на ходу пистолет. Водитель бросился за ним. Джамалудин вскинул руку и двумя выстрелами сбил замок с двери трейлера. Двери распахнулись. Трейлер был на две трети забит картонными коробками без этикеток. Джамалудин рванул плотный картон с такой легкостью, как будто это была туалетная бумага, и на асфальт одна за другой посыпались полукилограммовые пачки стирального порошка.

Джамалудин поднял одну. Порошок назывался «Дося», и на упаковке была изображена улыбающаяся розовая хрюшка.

– Твою мать, – заорал водитель, – ты че творишь, хорек?

Среднего роста худощавый человек в тщательно выстиранном камуфляже повернулся к водителю, и тот осекся, увидев глядящий в лоб пистолет.

– Отгони машину, – снова приказал Джамалудин.

Водитель так опешил, что даже перестал ругаться. Он хотел было сказать, что для того, чтобы отогнать машину, ему надо сесть за руль, а как он может сесть за руль, если на него наставлен пистолет, и кроме того, выезд трейлеру закрывали два черных «Мерса».

Но тут водитель увидел, что «Мерсы» пятятся, один за другим. Джамалудин оттолкнул водилу и сам вскочил за руль трейлера. Грузовик медленно поехал назад и свернул к полю, хлопая незакрытыми дверцами и роняя на асфальт все новые и новые пачки порошка.

Совершенно ошарашенный водитель побежал за машиной, и вслед за ним бросились менты с блокпоста. Они никогда не видели Джамалудина в таком состоянии.