Ниязбек Латынина Юлия

– Потому что это я убил Ибрагима Маликова, – ответил Рустам.

Когда Ниязбек вошел в кабинет, он по-прежнему продолжал держать Панкова за руку, и Владислав чуть не заорал от боли: ему показалось, что сжавшиеся пальцы Ниязбека раздавят ему запястье.

– Продолжай, – негромко приказал Джаватхан.

– Ты узнал меня вчера, – сказал Рустам, поворачиваясь к Джаватхану, – я ведь тоже воевал. Тогда все туда шли. В горах безработица, а там деньги. Это круто было. Я был в горах. Потом я был с Арсаевым. А потом мне надоело. Слишком много крови. Я вернулся домой. Я сказал Вахе: «Все, хватит, у меня жена. У меня дети, я их пять лет не видел. Я хочу жить, как жили предки». А пятнадцатого за мной пришли. Я успел бежать. Сидел на горе. Ночевал там.

А наутро ко мне пришла соседка и сказала, что мою семью забрали, и что это сделал Гамзат, и что если я не приду к нему, то он убьет их всех. Я пришел к Гамзату, он сказал мне, что, если я хочу увидеть своих родных, я должен убить Ибрагима Маликова.

– А почему бомба? – спросил Панков. Рустам вздохнул.

– Я… я ведь работал на железной дороге.

– А что, там вывешивали объявления про эту бомбу? Может быть, это был приказ по министерству, что под переездом лежит ФАБ-250? Или я что-то пропустил? – спросил Панков.

– Меня… нашли люди Вахи и просили выписать заявку на ремонт. Переезда.

– Двух переездов, – напомнил Панков.

Рустам кивнул:

– Двух переездов. Я понял, что они что-то затевают. Я ничего им не сказал, но я наблюдал. Я все видел. Они дети против меня. Я три года в горах был. А эти что? Им по восемнадцать лет. Я подумал, что лучше, чем эта бомба, мне ничего не найти. Потому что, если Ваха будет искать, кто его продал, он будет искать среди тех, кто закладывал бомбу.

Рустам помолчал.

– У Гамзата был такой человек – Шапи, он со мной поехал к переезду. Он сказал, что будет меня страховать. Сказал, что его люди будут с автоматами, если что пойдет не так.

– Страховал?

Рустам покачал головой.

– Я думаю, – сказал он, – Шапи получил приказ меня убить. Он сказал, что страхует меня, но после такого взрыва это не нужно. Я подумал, что, если я сяду в их машину, они убьют меня и у них получится, что Ибрагима убили боевики. А потом они убьют мою семью, чтобы правда не выплыла наружу. Я подумал, что, если я убегу и останусь в живых, я смогу договориться насчет семьи. Я даже вернулся к Вахе. Я стал работать на него, чтобы поменять его людей на своих родных. А они убили их все равно.

– Гамзат знал, как убьют Ибрагима? – спросил Ниязбек.

– Да. Он все знал.

– Приведите Гамзата, – велел Ниязбек.

***

Если у Панкова и оставались какие-то сомнения в услышанном, то они исчезли, как только в кабинет ввели Гамзата. Гамзат взглянул на Ахмедова, сидевшего посреди кабинета, и лицо его посерело. Ужас вынул из Гамзата все кости, и он бы свалился на пол, если бы его не тащили под локти. Гамзата швырнули на стул и рядом посадили Гази-Магомеда. Тот, видимо, ничего не понимал и настороженно вертел головой.

– Что скажешь? – спросил Ниязбек бывшего шурина. К этому времени он уже сидел в президентском кресле. Панков сел на подоконник возле мэра.

Гамзат молчал.

– Гамзат, в чем дело? – спросил Гази-Магомед.

Никто ему не ответил.

Ниязбек приподнялся и поставил перед Гамзатом один из стоявших на столе аппаратов. Это был белый селектор с большим круглым диском и множеством цветных кнопочек, оставшийся еще с советских времен. Тогда первый секретарь Ахмеднаби Асланов, наверное, еще звонил по нему председателям колхозов, чтобы выбранить за плохой урожай.

– У тебя есть один-единственный шанс, – сказал Ниязбек. – Звони.

Гамзат молча набрал номер, сначала один, потом другой. Ему повезло на третьем. В трубке щелкнуло, крякнуло – все разговоры из Дома на Холме наверняка записывались, и потом на весь кабинет раздался бархатистый, уверенный в себе голос Ахмеднаби Асланова.

– Слушаю, – сказал президент.

– Отец, – проговорил Гамзат, – это я. Я прошу тебя. Ты должен приехать сюда и подать в отставку. Иначе Ниязбек убьет и меня и брата.

– Он этого не сделает ради своих племянников, – ответил президент.

– Он знает, что я убил Ибрагима.

– Он этого не сделает ради своих племянников, – повторил президент.

Голос его звучал абсолютно уверенно, так же, как если бы Ахмеднаби Асланов сидел в этом кабинете под трехцветным знаменем и отчитывал нерадивого министра или давал интервью об успехах республики.

Лицо Гамзата перекосилось.

– Отец, он убьет нас! – заорал сын президента.

Панков сорвался с подоконника и подскочил к селектору.

– Ахмеднаби Ахмедович, вы сошли с ума, – закричал Панков, – вам что, должность дороже сыновей?

Голос президента даже не дрогнул.

– Не давите на меня, Владислав Авдеевич! Я знаю, что вы на стороне Маликова. Вы хотите занять мое место. Это наверняка ваша идиотская подстава – убедить Маликова, что моя семья причастна к гибели его брата! Это не сойдет вам с рук! Никто не даст вам безнаказанно стравливать народы Кавказа между собой! Никто не даст вам списывать преступления экстремистов на верных соратников президента России!

Трубку на том конце швырнули.

Гамзат попытался подняться со стула, но ноги его не слушались.

– Пожалуйста, Ниязбек, не надо, – забормотал он. – Ради твоей сестры. Ради ее детей. Он… он просто…

Ниязбек молча взял автомат, висевший за ним на спинке кресла. Там, где нормальные люди вешают пальто или куртку.

– Не надо, Ниязбек! – заорал Панков. – Дело не в твоей мести! Мы дожмем Асланова!

Ниязбек встал и передернул затвор. В следующую секунду Джаватхан ногой ударил по автомату, и тот выворотило из рук Ниязбека. Ниязбека даже подкинуло от удара – и в эту секунду Магомедсалих бросился на него прямо через стол.

Впервые Панков видел, как Ниязбек дерется с двумя противниками, один из которых был двукратным чемпионом мира по ушу-саньда, а другой – абсолютным фаворитом боев без правил. Впрочем, драка продолжалась недолго. Через несколько секунд Магомедсалих сидел на корточках, покачиваясь и шипя от боли, а Ниязбек почти не сопротивлялся, пока Джаватхан крутил ему сзади руки и сажал на стул.

В кабинет один за другим вбегали вооруженные люди. Магомедсалих поднялся, все еще держа руки у живота.

– Уведите их, – быстро сказал Магомедсалих, показывая на сыновей президента.

Гамзата и Гази-Магомеда поволокли вон, и Панков побежал за ними. Он не был уверен, что их не пристрелят. Магомедсалих втолкнул обоих пленников обратно в сейфовую комнату, схватил Гамзата за подбородок и зашипел:

– Как Ахмедовы очутились в Харон-Юрте? Быстро отвечай мне, а то придется отвечать Ниязбеку.

– Ну… там же целая семья. Надо было от них как-то избавиться. Я их передал Шеболеву. Они же не знали, что сделал Рустам. Боевики – и все.

Магомедсалих бросил Гамзату телефон.

– Звони отцу, – приказал он.

– Он с ума сошел, – закричал Гамзат, – клянусь Аллахом, он ничего не видит, кроме власти. Кто в республике подаст ему руку, если он ради власти погубит сыновей?

– Звони, мать твою!

В сейфовой комнате телефон не брал. Гамзата выволокли обратно в коридорчик и постелили на полу с телефоном у одного уха и пистолетом – у другого.

***

Когда через пять минут Панков вернулся в кабинет президента, там уже все было тихо. Рустама куда-то уволокла охрана. Дауд и мэр убежали – видимо, поделиться сногсшибательной новостью. За полуотворенной дверью в приемную что-то орал Хизри.

Ниязбек сидел на стуле и молча глядел перед собой. На скуле у него вздувался изрядный синяк. Дверь в туалетную комнату была раскрыта, и в ней Панков увидел Джаватхана.

Тот шумно возился над раковиной, сплевывая в нее осколки зубов.

Панков присел на корточки перед Ниязбеком.

– Это не твои личные пленники, – сказал Панков, – пойми. Это последний шанс твоего народа. Мы уговорим Ахмеднаби. До него дойдет. Я тебе обещаю.

Дверь кабинета, на тугой стальной пружине, захлопнулась за спиной Панкова с таким оглушительным грохотом, что Ниязбек невольно поднял глаза.

Потом он подумал и встал навстречу пришедшему человеку. Панков оглянулся.

У закрытой двери стоял Ваха Арсаев.

Тогда, на похоронах, Панков не смотрел на Ваху внимательно, а старые фотографии из досье оставляли желать лучшего. Только сейчас глава Контртеррористического штаба и полномочный представитель президента Владислав Панков имел возможность в упор разглядеть главного террориста республики.

Вахе было немного за сорок. Он был худощав и свит из жил, как многослойный гибкий провод. У него были черные с проседью волосы, и глаза его все-таки не были синие, как показалось Панкову в горах, а скорее фиолетово-черные. И вообще это были не глаза. У Панкова было такое ощущение, что если запереть смерть и положить ее в сейф, а потом просверлить в этом сейфе две дырочки, то дырочки будут выглядеть в точности так, как глаза Арсаева.

Панков надеялся, что он никогда не увидит Ваху Арсаева живьем. Особенно в такой ситуации, когда у Вахи есть оружие, а у него – нету. Еще полпред отметил про себя, что Арсаев все-таки не так храбр, как про него говорят. Он появился слишком вовремя. Наверняка прятался где-то неподалеку и гадал: получит он пулю от Ниязбека или нет? Как только кто-то из бывших в кабинете людей доложил ему о Рустаме Ахмедове, Арсаев выскочил, как чертик из табакерки.

Ниязбек подошел к Арсаеву, и они обнялись. А потом губы Арсаева растянулись в неожиданной улыбке. Он повернулся к полпреду и сказал:

– Я хочу тебя поблагодарить за моего друга Шеболева. За то, что ты посадил его в СИЗО.

– И что?

– Его убили. Хочешь увидеть как?

– Увидеть? – тупо переспросил Панков.

Ваха порылся в кармане и извлек оттуда маленький мобильный телефон.

– Там, в СИЗО, есть все, – сказал Ваха, – даже телефоны. Сумасшедшая вещь эти ваши новые мобильники. Можно записывать звук, и видеокамера есть. Даже запись переслать можно по телефону.

– Меня тоже хочешь снять на видеофильм? – спросил хладнокровно Панков.

Вместо ответа Ниязбек протянул руку к столу и, покопавшись, дал Панкову один из исписанных листков.

«Хвала Аллаху, Господу Миров», – прочел, щурясь, полпред. Дальше следовали три или четыре цитаты из Корана, и за ними: «Русские принесли на нашу землю кровь и смерть. Их марианеточные чиновники продают свой народ и убивают наших детей. На кровь мы ответим кровью, на жестокость – местью. Нашему терпению пришел конец.

Захватчики Кавказа объявили нам смертельную войну. Они будут уничтожены. Так велит Аллах».

Пока Панков читал текст, дверь кабинета отворилась. Это пришли Дауд и мэр Торби-калы. Панков присел к столу, отыскал там шариковую ручку, перечеркнул букву «а» в слове «марианеточный» и сверху написал «о». Потом исправил еще пару ошибок и в таком виде вернул текст Ниязбеку.

– Рекомендую пользоваться компьютером, – сказал Панков, – там есть законы орфографии.

– Плевал я на ваши законы, – проговорил Ваха, – включая орфографию.

Ниязбек изучил правку и отдал текст подошедшему Джаватхану. Панков вдруг представил себе этот листок в архиве. Супер. Сепаратистское воззвание, отредактированное почерком русского полпреда.

– А есть чего будете? – спросил Панков.

– Что?

– На кровь вы ответите кровью, а жрать чего будете? Друг друга?

Ниязбек промолчал, а Ваха ответил:

– Я слышал этот аргумент. Знаешь, что в нем неправильно? Понимаешь, бывает семья, и в ней все хорошо. Женщина работящая. У плиты хлопочет. Детей растит. А мужчина все равно берет и разводится.

Панков молчал.

– Россия – женщина. А Кавказ – мужчина, – сказал Ваха. – Если мужчина не хочет жить с женщиной, разве он будет жить только потому, что ему это выгодно? Какой же он после этого мужчина? И что же ты мне, как женщина, доказываешь, что ты меня можешь содержать?

Панков смотрел в васильковые глаза главного экстремиста республики и вдруг понял, что тот прав.

Все, что пытался делать Панков последние четыре месяца, – это именно спасти распадающийся брак. Обе стороны давно ненавидели друг друга. Их удерживали вместе тысячи причин – привычки, условности, общие дети, совместно нажитое имущество и жилплощадь. Но обе стороны давно считали друг другу обиды.

И это было тем более печально, что для того, чтобы жить вместе в браке, вовсе не надо быть одинаковыми. Можно иметь разные привычки, вкусы, взгляды – и все равно любить друг друга.

И еще Панков знал одно: в тот момент, когда брак рушится, вовремя сказанное слово имеет стократную силу. Успеешь сказать – и двое останутся вместе ради детей, а там, глядишь, ссора утихнет, рана залечится, и разные люди снова полюбят друг друга, и уже через несколько лет с недоумением вспомнят, как собирались делить бабушкино серебро и дедушкину дачу. Не успеешь – и не будет через пять лет больших врагов, чем два разведенных супруга.

Панков понял, что у него есть единственный шанс. Взять трубку – и прямо отсюда позвонить президенту России. Или он отправит в отставку Асланова – или через час в республике будут резать русских.

Панков молча подошел к президентскому столу и снял трубку «вертушки».

Линия была мертва.

Смешок Вахи в наступившей тишине был как щелчок курка.

Панков обернулся и оглядел людей, находившихся в кабинете. Ваха смотрел на него с откровенной холодной ненавистью. Панков всерьез полагал, что он жив еще только потому, что Ваха надеется получить пленного русского полпреда в свое полное распоряжение. Иначе Арсаев пристрелил бы его с порога.

Мэр Торби-калы сидел на подоконнике и недовольно подергивал ртом. Его представления о прекрасном никогда не простирались дальше трехсот семидесяти миллионов долларов на пассажирский терминал, а дело, увы, обстояло так, что пассажирские терминалы существуют только при марионеточном правительстве. Хизри сидел рядом с мэром, и его лицо выражало так же мало, как экран выключенного компьютера. Джаватхан улыбался как-то сочувственно, и Панков вспомнил, что он уже видел у Джаватхана точно такое выражение лица на фотографии, где его товарищи перед ним резали русского солдата.

Ниязбек стоял рядом с Вахой, и в глазах его Панков прочел откровенное презрение. Презрение адресовалось не Панкову. А человеку по ту сторону трубки.

– В зале заседаний есть телекамеры? – спросил Панков.

– Зачем? – спросил Ниязбек.

– Я хочу сделать заявление. Перед депутатами ЗАКСА и мировыми СМИ.

– О чем?

Я обсудил ситуацию с президентом России. Он приказал мне сурово наказать всех участников бойни в Харон-Юрте, отправил в отставку президента Асланова и назначил президентом республики меня.

Ниязбек покосился на трубку «вертушки», безжизненно обвисшую на кольцах шнура.

– И что с тобой сделают за подобное заявление?

Панков торжествующе улыбнулся.

– Ничего, – сказал Панков, – если, кроме моего заявления, у Кремля будет его голова.

И показал на Ваху.

Арсаев инстинктивно сделал шаг назад. Правая его рука нырнула в карман, молниеносно, как баклан ныряет за рыбой, и Панков, похолодев, вспомнил, что все люди этого человека таскают с собой гранату для самоподрыва, как другие носят на шее крестик Глаза Вахи сделались черными от ненависти, он повернулся к Ниязбеку и заорал:

– Ты этого добивался, да? Ты меня просто использовал? Как пугало? Чтобы нагнуть русских?

«А ведь он прав, – мелькнуло в голове Панкова, – чертов аварец! Бог ты мой! Он бы никогда не оставил меня здесь, если бы на самом деле собирался послать Россию к черту! Он бы просто пристрелил меня, поставил рядом с Гамзатом и пристрелил бы, и даже глазом бы не моргнул!»

– Тише! – сказал Ниязбек. – Клянусь Аллахом, Ваха, что бы ни случилось, ты выйдешь отсюда живым и невредимым.

Ваха стоял, по-прежнему держа руку в кармане. Панков осторожно отступил на шаг, а потом на полшага. Панкову показывали эти самодельные «хаттабки», их переделывали из тридцатимиллиметровых гранат для подствольника. Те как раз влезали в футлярчик от мобильного телефона. Осколки разлетались недалеко – это была граната для самоубийства, ни для чего больше. Хотя черт его знает, что у него там. Может, граната, а может, на нем целый пояс шахида.

– Клянусь Аллахом, Ваха, – повторил Ниязбек, – что бы ни случилось, это не моя забота – убивать человека, которого я сам позвал сюда. Ты не убивал моего брата. Пусть тебя ловят федералы.

– Нет, – сказал Панков, – тебе придется выбирать, Ниязбек Или Ваха, или мой разговор с президентом.

Ниязбек скрестил руки на груди.

– Это тебе придется выбирать, Владислав. Или твой разговор с президентом – или…

Ниязбек снова взял со стола листок с воззванием.

– Мы исправим правописание, – сказал он.

Панков сглотнул. Он понимал, что торг бесполезен. Теперь, когда он предложил выход, Ниязбек дожмет его.

– Черт с тобой, – сказал Панков, – пошли к депутатам.

Мэр Торби-калы шумно выдохнул воздух. Джаватхан улыбался все так же смущенно. На лице Ниязбека ничего нельзя было прочесть.

– Джаватхан, – приказал Ниязбек, – ты и твои люди останутся здесь. Запомни, Ваха – мой гость. Если с его головы упадет хоть волос – подбери этот волос и неси за ним.

Они вышли из кабинета вчетвером – Ниязбек, Панков, Атаев и Хизри. Охрана сидела в предбаннике на стульях и на полу.

– Ниязбек, – позвал Ваха, когда они выходили.

Аварец приостановился.

– Русские тебя обманут, – сказал Ваха. – Обманут и убьют. Кто дружит со скорпионом, того скорпион кусает.

***

Они спустились на два этажа и вошли в зал парламента. Больше половины зала было заполнено, хотя, конечно, далеко не на всех креслах сидели депутаты. Многие занимали люди в камуфляже и с оружием. Опять же не все в камуфляже и с оружием были простые бойцы. Половина из них таки были депутаты.

В президиуме скучал Хамид Абдулхамидов, а в углу работал широкий плоский экран, на котором обычно показывали результаты голосования. На этот раз на экран была заведена «картинка» РТР. По телевизору рассказывали о встрече президента с представителями молодежи.

Настроение в зале было довольно мрачное. Депутаты шушукались друг с другом. Прямо около президиума стояло ведро винограда. В зале пахло хорошо знакомым Панкову запахом многочасового заседания – воздухом, много раз пропущенным через чужие легкие, бутербродами и кофе, только к кофе и бутербродам примешивался еще запах ружейной смазки. Российского флага в зале больше не было.

Из друзей Ниязбека в зал пришел только Хизри. Джаватхана оставили с Вахой, а Магомедсалиха нигде не было видно. Уже позднее Панков узнал, что Магомедсалих в это время был с Гамзатом Аслановым. Гамзата таскали по полу в его собственном кабинете и время от времени заставляли звонить отцу. Все телефоны отца были выключены, Гамзата снова били и заставляли набирать телефоны друзей отца.

Еще позднее Панков узнал, что Ахмеднаби сказал одному из этих друзей, который был тогда с ним на правительственной даче в Москве. «Если я уйду с поста президента, моих сыновей застрелят все равно. Их застрелят через день или через год. Пусть будет, как решит Аллах».

У самой двери Панков остановился и кивком отозвал Ниязбека в сторону. Они отошли на шаг.

– Отдай мне Ваху, – шепотом сказал Панков.

– Нет, – отозвался Ниязбек.

– Послушай, меня сожрут в Кремле…

– Иди и говори.

Они зашли в зал, и к ним повернулись сразу шесть или семь телекамер. На микрофонах, выставленных перед трибуной, Панков с раздражением заметил логотипы двух государственных телеканалов. «Кой черт они все снимают, если ничего не показывают?» – подумал Панков.

Плоский экран слева от трибуны переключился со Второго канала на CNN, и Панков увидел толпу на площади и тощую корреспондентку. CNN ретранслировали по какому-то местному каналу, и кто-то уже догадался снабдить английский текст синхронным русским переводом. «Похоже, – сказала корреспондентка, – что в здании что-то происходит. Мы переключаемся на другую камеру».

Панков пошел к трибуне и увидел, что его собственное изображение на экране тоже идет к трибуне. Сигнал шел через спутник, и Панков на экране двигался с заметным опозданием.

Панков встал у микрофонов и внезапно оглянулся на Ниязбека. Тот сел метрах в трех справа, у стола президиума, и сразу за ним стоял Хизри. Было жарко, Ниязбек оставил в кабинете камуфляжную куртку и сейчас сидел в одной чистой белой футболке. Из-под коротких рукавов выпирали мощные мускулы, и перед ним на столе лежал снаряженный «Калашников» с длинным серым ремнем. Черные волосы Ниязбека были аккуратно приглажены, лицо невозмутимо, и крупные правильные его черты портили только давно перебитый нос да свежая ссадина под скулой.

Темно-коричневые глаза улыбались Панкову чуть грустно, чуть презрительно, так, будто Ниязбек все знал. «Что больше всего хочет человек? – спросил Ниязбек у Панкова на похоронах брата, и Панков, не думая, ответил: „Сохранить должность“. Ниязбек тогда рассмеялся, и Панков сам понял, что сморозил глупость. Теперь он понимал, что он сморозил не глупость. Он проговорился. „Дело совсем не в моей карьере, – подумал Панков. – Иван Витальевич прав. Никто не имеет права диктовать свою волю России“.

Панков повернулся к залу.

– Я говорил с президентом, – сказал Владислав Панков, – президент России полностью в курсе всей ситуации. Президент приказал создать независимую комиссию, которая будет расследовать бойню в Харон-Юрте. Семьям всех пострадавших будет выплачено по тридцать тысяч долларов. Контртеррористический штаб будет ликвидирован. Все лица, арестованные Штабом, в кратчайший срок предстанут перед судом присяжных. К сожалению, мы не сможем наказать всех виновных. Генерал Шеболев, арестованный сегодня днем, покончил с собой в следственном изоляторе.

Зал дружно выдохнул. О смерти Шеболева знали, видимо, еще немногие.

– С угрозой терроризма, – продолжал Панков, – нельзя бороться одними силовыми методами. С ней можно бороться, только обеспечив экономическое процветание республики. В этих целях Россия вдвое увеличивает финансирование существующих федеральных программ, в частности программы строительства пассажирского терминала на Каспии. В целях более полного учета интересов народов РСА-Дарго я назначаю федеральным инспектором по республике Ниязбека Адиевича Маликова. Именно он станет главным координатором как старых целевых ассигнований, так и совершенно новых инвестиционных программ, на которые Москва выделяет дополнительные восемьсот миллионов долларов.

Услышав слова «терминал» и «вдвое» мэр Торби-калы встрепенулся и что-то прошептал охранникам.

– Что же касается президента Асланова, – продолжал Панков, – то, несмотря на ряд недостатков в его работе, он по праву является одним из самых заслуженных руководителей Кавказского региона. Любые слухи о его отставке – это заведомо ложная информация, распространяемая теми, кто хочет столкнуть Кавказ в пучину межнациональной и религиозной розни.

То, что случилось в следующую секунду в прямом эфире, показали потом все телеканалы мира, кроме, разумеется, российских.

Ниязбек Маликов спокойно поднялся с места.

– Мне не нужен твой пост, – сказал Ниязбек, – и моему народу не нужны твои взятки. Сегодня я увидел, как русские умеют держать слово. Десять лет мы не видим от русских ничего, кроме денег и лжи. Назначенный вами президент сожрал республику до кости. Развязанный вами террор убивает наших детей. А глупость Москвы равняется только ее продажности. Двадцать тысяч человек под этим зданием требуют отставки Асланова. Ты наплевал им в лицо. Мы не русские, чтобы плевать нам в лицо. Мы…

В следующую секунду раздался выстрел. Ниязбек стоял, опираясь кончиками пальцев о стол, и пуля бросила его грудью вперед. Ниязбек недоуменно выпрямился, и Панков с ужасом увидел, как на его белой футболке расползается алое пятно. «Как же так, – мелькнуло в голове русского, – я же предложил ему все! Я сказал, что все деньги в республике будет делить он!»

Ниязбек стал поворачиваться, подхватывая со стола автомат, и выстрел раздался снова. На этот раз пуля вошла в висок с такого близкого расстояния, что при замедленном повторе было видно, как из головы Ниязбека вылетают кусочки кожи и кости и как выстрел слегка опаляет короткие волосы. Ниязбек рухнул на стол и больше не шевелился.

За ним, со «стечкиным» в руке, стоял Хизри Бейбулатов.

– Не стрелять, мать твою, не стрелять! – заорал мэр Торби-калы, когда охранники и родственники Ниязбека начали выхватывать оружие.

Но стрельба, разумеется, началась все равно.

После стрельбы был штурм.

***

Два дня после штурма Панков спал. Он просыпался, тупо глядел на стены больничной палаты и засыпал вновь. Потом он вышел к телекамерам вместе с президентом Аслановым. Он смутно помнил, что он делал, – кажется, он вручил Асланову какой-то орден.

Потом Панков начал пить. Он пил с самого утра, иногда с Сережей Пискуновым, а иногда и с просителями, которые заходили к нему подписать назначение на должность. За назначение он брал деньги, сначала через Гамзата Асланова, а потом совершенно не скрываясь, и в один прекрасный день Панков проснулся не в своей скромной спальне, а в роскошном особняке с ажурной башенкой и позолоченными кранами в джакузи.

Кажется, это был особняк кого-то из мятежников, убитых при штурме. Его подарил полпреду Гамзат.

То, что в этой бойне уцелел Гамзат, было вообще невероятной случайностью. К тому времени, когда все началось, Магомедсалих уже бросил его пытать и начал убивать. Младший сын президента лежал на полу, оплывая кровью, и время от времени к нему кто-то подходил и пинал ногой. Когда затрещали выстрелы, Магомедсалих и его люди бросились на подмогу. Они думали, что Гамзата пристрелят те, кто стоял у сейфовой комнаты, а когда те, кто стоял у сейфовой комнаты, выбежали в коридорчик, они заметили тело Гамзата и решили, что его уже пристрелили. В итоге Гамзата подобрала «Альфа».

Если бы кто-то из врачей, наблюдавших Панкова девять лет назад, имел бы возможность наблюдать его сейчас, он бы отметил все признаки регресса к прежнему неврозу. Но врачей рядом не было. «Ты не понимаешь, – сказал как-то Панков своему приятелю-олигарху, тому самому, в день рождения которого все началось, – теперь все равно. Все вообще все равно».

Кто-то сказал Панкову, что Магомедсалих Салимханов, который получил при штурме тяжелейшие ранения, снова сбежал – на этот раз из реанимации, – и его объявили в федеральный розыск, как и Джаватхана Аскерова. Панков был пьян и не обратил на это внимания. Потом ему сказали, что Магомедсалиха застрелили при операции в Кехи, и Панков тоже не обратил на это внимания. Потом ему сказали, что Аминат вышла замуж за Магомедсалиха, и Панков напился на три дня вперед.

Спустя два месяца после штурма полпред президента Российской Федерации Владислав Панков возвращался из Шамхальска, где он открывал новую школу. С ним в машине был его друг Хизри Бейбулатов, и вся колонна состояла из трех автомобилей. Впереди шли два бронированных «мерседеса», так, чтобы нельзя было понять, в каком из них находится федеральный чиновник, и сзади шел «лендкрузер».

Когда они проехали очередной блокпост, Панков внезапно сообразил, что они едут той же дорогой, по которой вез его девять лет назад Ниязбек. Дорога спускалась с гор к пыльному городу у синего моря, отделанного белыми барашками волн, и на небе не было ни единого облачка. Вершины гор вдалеке сверкали, словно облитые сахарной глазурью, и дорожка расплавленного металла бежала по морю к вечереющему солнцу. Вот-вот они должны были обогнуть Торбитау и увидеть чуть ниже себя прибрежные солончаки и зеленое поле для гольфа.

Шоссе пересекал неохраняемый переезд, давно заброшенный и разбитый колесами бесчисленных грузовиков. Машины несколько сбросили скорость, подъезжая к нему.

В следующую секунду «мерс» подбросило. Панков успел еще заметить, как выгорает краска на сорванной взрывом двери автомобиля, а потом мир вокруг завертелся и погас.

ФАБ-250, похороненная под переездом полгода назад, разорвалась между двумя бронированными «мерседесами», потому что взрывник не знал, в котором из них находится полпред. Первый автомобиль был уничтожен совершенно. Второй смяло, как консервную банку, оторвало капот и отбросило назад. Пассажиры вылетели с заднего сиденья, как мясо из взорвавшейся скороварки.

Панков увидел, что он лежит посреди белого сверкающего шоссе. Шоссе шло вверх, к янтарному шару солнца, сияющему в воротах неба. Далекие горы стояли вокруг шоссе, как ограда дивного сада, из-за гор свешивались ветви с рубиновыми плодами и слышалось пение птиц, и по этому шоссе, прямому, как луч света или полет пули, к Панкову шел человек. Он был очень высок, еще выше, чем при жизни, в синих джинсах и чистой белой рубахе с длинными, несмотря на жару, рукавами, и через плечо у него, как сумка почтальона, был перекинут «Калашников» на длинном сером ремне. У человека было чисто выбритое лицо и темные, как спелая черешня, глаза, и ему было не больше тридцати, как и всякому мусульманину, попавшему в рай. Панков улыбнулся, увидев этого человека, и протянул руку, чтобы тот помог ему встать.

– Ниязбек, – сказал Панков, – я так рад, что ты меня простил. Ты пришел мне помочь?

– Нет. Я теперь не могу тебе ничем помочь.

– Это потому, что ты мусульманин, а я нет? – спросил Панков.

– Нет. Это не поэтому.

Тут Панков открыл глаза и понял, что белого шоссе нет. Он лежал навзничь, и высоко над ним было голубое небо без единого облачка, а вокруг него – острая галька обочины и пылающие в трех метрах машины. Боли не было, но Панков знал, что дело плохо. Он лежал спиной в какой-то луже, и он понял, что эта лужа – вытекшая из него кровь.

Панков повернул голову и увидел, как из-за горящих машин выезжает белая «девятка». Дверцы «девятки» распахнулись, и из нее вышли трое человек. Все они были в камуфляже и черных масках, и, пока они шли к Панкову, они сняли эти маски. Они шли уверенно, не переходя на бег, как будто знали, что никто в целом мире их не остановит и что сейчас на этой дороге нет никого, кроме них – и умирающего полпреда.

Когда они сняли маски, Панков узнал в них Джаватхана и Магомедсалиха, а потом третий человек вышел вперед, и Панков увидел черные с проседью волосы и фиолетовые глаза Вахи Арсаева. Они подошли к лежащему в крови человеку на расстояние полуметра, и Джаватхан вынул из-за пояса «стечкин». Панков хотел попросить, чтобы ему дали умереть самому, потому что ему уже немного осталось, но язык почему-то не слушался, а небо начало меркнуть, как перед грозой.

Джаватхан вытянул руку, и Панков увидел в зените над собой черный ободок ствола, и там, в этом черном провале, не было того сверкающего шоссе, по которому шел Ниязбек, и янтарного солнца над садом с рубиновыми плодами. Губы Джаватхана шевельнулись, и Панков подумал, что сейчас он скажет: «За Ниязбека».

– Аллах Акбар, – сказал Джаватхан.

И после этого мир погас.