Утомленные счастьем, или Моя случайная любовь Шилова Юлия

– Бывает. Я тому живой пример. Вон, видишь, Оксана через проход сидит? У нее муж прекрасно знает, чем она занимается.

– И как он к этому относится?

– Спокойно. Если Оксана не принесет в клювике тысячу-другую, то и маленькой дочке не на что будет купить молоко. Она же в доме главный кормилец. Мужу столько за год не заработать. Вот он и закрыл на это глаза. А сам он обыкновенный неудачник. Куда ни устроится, отовсюду выгоняют, или такие копейки платят – курам на смех.

А Оксана пашет как лошадь. И квартиру купила, и машину, и хату нормально обставила. Как тут не закрыть глаза.

– А как же они потом спят?

– Нормально спят. У них любовь.

– Света, а почему твой муж не работает?

– А зачем? На нем дети, стирка, уборка. Ему работы хватает. Он у меня раньше инженером был, вроде и получал неплохо. А потом в стране такая неразбериха началась. Кто сумел, тот и перестроился. А мой не смог. Он у меня честный, коммерцией, а проще говоря – спекуляцией, заниматься не может. Вот мне и пришлось выходить на промысел. Сначала одна крутилась по-тихому, а потом познакомилась с Заком. Тут-то все и закрутилось. Помню, я на первые деньги цветной телевизор купила, так муж от счастья даже заплакал. Радости не было предела. Потом у нас видик появился, потом компьютер – ребенку в игрушки играть. А через пару лет я квартиру по полной программе упаковала, ни к чему не придерешься. Мужу говорю, что, мол, фирма у нас такая богатая, ничего для своих сотрудников не жалеет.

– А ему не кажется странным, что ты получаешь намного больше, чем человек, работающий в туристическом бизнесе?

– Он мне лишних вопросов не задает. Да и что их задавать, если я дважды в год вывожу всю семью на Канары.

– Получается, твой хорошо пристроился!

– Он не пристроился. Он при детях. А с ними знаешь, сколько хлопот? В школу отведи, уроки выучи, горшок вынеси, только успевай поворачиваться, На меня надеяться нечего, я постоянно в разъездах. Месяц назад в Объединенных Эмиратах побывала. Привезла приличные бабки. Как раз на домик в Подмосковье хватило. Хороший домик, кирпичный, навороченный. Муж собирается красивый сад разбить, огород посадить. В общем, осенью начнем потихоньку заниматься. Кстати, а ты как пробилась в нашу группу?

– Меня Зак пригласил. Я с ним несколько лет назад работала.

– Считай, тебе повезло, подружка. В нашу группу пробиться – все равно что конкурс красоты выиграть. Бабки-то нормальные платят. Я даже на второго решилась. Правда, и этот вопрос пришлось с Заком обсуждать. Он как зверь рычал: поправишься после родов – уволю. Но я за считаные дни себя в порядок привела. Как только течка кончилась – сразу на работу вышла. Мне всегда хотелось иметь двоих детей. Почему бы и не иметь, если финансовое положение позволяет?

– И много ты уже налетала?

– Много. В основном, на Восток и юг. В Японии была, в Кувейте, в Саудовской Аравии. За десять дней десяточку баксов я всегда сколачивала.

А вот Оксана в прошлый раз тридцатку слупила.

Умница девка, раскрутила своего миллионера по полной программе. Впрочем, для миллионера разве это деньги? Я рада, что в Грецию летим. Потрудиться там, правда, придется. Двадцать дней не вылазить из постели – это не каждая выдержит. Да, кстати, Оксана помимо тридцатки приволокла от арабов видеокамеру и классный музыкальный центр.

– Послушай, как тебе удается столько лет обманывать мужа?

– А куда мне деваться? Он же совсем ни на что не способен. Пока я молода, хороша собой, я должна скопить капитал. А затем все брошу к чертовой матери и займусь семьей.

– Света, а если бы ты встретила обеспеченного мужчину, который позволил бы тебе сидеть дома и заниматься детьми, ты бы все бросила?

– Конечно, – тяжело вздохнула моя собеседница. – Ты даже не представляешь, как мне все это надоело. Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик.

Только где сейчас такого встретишь? Мало-мальски нормальные мужики давным-давно заняты. Остались только недоумки какие-то. Я в этой жизни только на себя надеюсь. Понадеешься на мужика – останешься без штанов.

Я отвернулась к иллюминатору и устало закрыла глаза. Судьбы у нас со Светкой разные, но в то же время похожи как две капли воды. Возможно, в этом виноваты мы сами, но скорее всего наша дурацкая система, которая заставляет человека выживать, не оставляя ему никакого выбора.

Глава 15

В Афинах нас встретил улыбчивый, похожий на скромного клерка «менеджер» лет примерно тридцати с небольшим, одетый в светлый, слегка помятый костюм, кажется, из льна – жара в тот день стояла невыносимая, – и без лишних слов, не разрешив даже заглянуть в маленький, наполненный народом бар, чтобы попить воды, торопливо препроводил в микроавтобус, за рулем которого сидел пожилой усатый грек в полосатой футболке, прилипшей к потной спине.

Попетляв по узким, залитым полуденным солнцем улочкам, мы выехали на пригородное шоссе и вскоре остановились у небольшого уютного на вид двухэтажного отеля, утопающего в тени деревьев.

– «Порто Рио», – прочитала я название. – Разве мы здесь будем жить?

– Тоже мне, туристка нашлась, – усмехнулась Светлана. – Жить мы будем у клиентов, а здесь только вещи оставим. Правильно я поняла? – повернулась она к «клерку».

– Правильно, правильно, – закивал тот, отбирая у нас паспорта. – Отработаете – вернетесь сюда. Бабки получите в аэропорту, перед вылетом. Двадцать кусков, как договаривались. Ну, идите переоденьтесь и спускайтесь в ресторан.

Накормили нас вкусно и обильно. Свежая зелень, овощи, мясо на шпажках, холодная минеральная вода, только что выжатый апельсиновый сок. Вина не давали – встреча с клиентами намечалась через два часа.

О «смотринах» даже вспоминать не хочется, но для тех, кто интересуется интимными подробностями, все-таки расскажу: попросили раздеться догола, выстроили в ряд и запустили в комнату «заказчиков» – как видите, никакой романтики.

Больше всего повезло Светлане. Ее «кавалер» хотя и не тянул на Сильвестра Сталлоне, но и на Квазимодо тоже не походил. Мне же досталось такое... Знала бы, не поехала, ей-богу! Но выбирать, однако, не приходилось. Да и камушки, сверкавшие на коротеньких, поросших волосами пальцах, говорили о многом.

Грек увез меня на свою виллу и мочалил до самого утра. Претензий у него было хоть отбавляй.

И стоя, и сидя, и в зад, и в рот... А что делать?

«Желание клиента для вас закон», – напутствовал нас перед отлетом Зак. Вознаграждение было соответствующим. За несколько дней я слупила пару колечек с бриллиантами, симпатичные сережки и толстую золотую цепь пятьсот восемьдесят пятой пробы. В Москве эту дребедень можно будет выгодно продать. Самое страшное началось через неделю. Едва проснувшись, грек заставил меня надеть на голое тело белый кружевной фартучек и, вручив веник, приказал подмести пол в его спальне.

– Ниже, ниже наклоняйся, – пуская слюни, командовал он, наблюдая за мной жадными глазами.

Потом он вскочил и, тряся толстыми телесами, подбежал к резному комоду, который обычно запирал на ключ. В верхнем ящике лежали металлические наручники, плетки и прочие прибамбасы, предназначенные для экстремального секса.

Садист, поняла я и испуганно забилась в угол.

Грек вытащил из ящика тонкую кожаную плетку и принялся меня избивать. От боли и унижения я закричала, стараясь прикрыть голову и лицо руками. Но это еще больше раззадорило грека. Он бил меня до тех пор, пока я не потеряла сознание.

Очнулась я на кровати и уже без фартука. На животе, плечах, руках вздулись багровые рубцы.

Простыня подо мной была мокрой от крови. Грек стоял совершенно голый и громко смеялся, оттягивая не по фигуре длинный пенис.

– О нет, нет, только не это, – взмолилась я и попыталась встать.

– Лежать, – рявкнул грек и навалился на меня всей тушей.

И так повторялось несколько раз. Наконец он устал и, довольный, откинулся на испачканную моей кровью подушку.

– Ты хороший девочка. Ты умеешь работать. Возьми полотенце и вытри кровь, иначе я захочу еще. Запах крови меня возбуждает.

Услышав последние слова, я вскочила с кровати и по грудь замоталась в полотенце. Раны были такими глубокими, что полотенце за считаные секунды пропиталось кровью.

– Мне больно, больно, – испуганно прошептала я.

– Давай трахнемся еще раз, и я позову к тебе врача.

– Но мне плохо.

– Ах, плохо, – засмеялся грек. – Ничего, потерпишь, за такие деньги можно потерпеть. Сейчас я поколочу тебя железным прутиком, а ты покричи погромче. Мне нравятся женские крики. Они возбуждают даже больше, чем вид крови, – Грек сел на кровать и выразительно посмотрел на комод. – Видишь тот ящичек? Он там лежит. – Из открытого рта, как у безумного, потекли слюни. Черные глазки навыкате быстро заморгали. – На нем сохранилась кровь твоей предшественницы. Она была покрепче тебя.

Нет, только не это... Я не вынесу истязаний, я умру...

В изголовье кровати, на широкой полке, предназначенной для всяких мелочей, стояла красивая статуэтка из мрамора. Поджарая, хорошо развитая девушка в легкой коротенькой тунике, накинутой на обнаженное тело. Стройные ноги перетянуты ремешками сандалий. За спиной колчан со стрелами. В руках – лук. Лицо воительницы. Амазонка... Это судьба! Схватив статуэтку обеими руками, я размахнулась и, прикусив губу до крови, с силой опустила ее на уродливую голову своего мучителя. Получай, ублюдок! На тебе, на, на!

За первым ударом последовал второй, за вторым – третий. Движимая злостью и обидой, я не могла остановиться, хотя понимала прекрасно, что грек уже мертв. Остекленевшие черные глаза безразлично смотрели в потолок. Волосы, слипшиеся от крови, торчали в разные стороны, как иголки у старого ежа. Толстый язык вывалился из раскрытого рта. Пенис торчал по-прежнему. Наверное, это протез...

Господи, о чем это я? В доме полно прислуги. У ворот – вооруженная охрана. Теперь мне не выбраться отсюда, не выбраться никогда. Макс...

Как же ты далеко. Макс... Ладно, не время еще раскисать. Надо бы одеться для порядка. Больно-то как... Кровь, везде кровь... Трусики, бриджи, топ... Голова как кружится... Сумочка, моя сумочка... Что это в ней? Кольца? Сережки? Не нужны они мне, не возьму... Забирай обратно свое добро, садист чертов!

Высыпав содержимое сумочки на грудь мертвого грека, я собрала последние силы, на подгибающихся ногах вышла из спальни и потеряла сознание.

Карета «Скорой помощи» доставила меня в тюремный лазарет. Зарешеченное окно не оставляло ни малейшей надежды на побег. Впрочем, мечтать о побеге было бы глупо. Паспорта нет, из одежды одна рубашка с проставленным на ней крупным фиолетовым номером: 478. Я – убийца. Убийца... Слово-то какое зловещее... Ничего, надо привыкать... Греческие законы я, конечно, не знаю, но, думаю, выбор невелик. Пожизненное – раз, вышка – два. Вот и весь сказ. Я бы, наверное, предпочла второе. Зачем мне, спрашивается, жить? Макса я не увижу никогда и даже не смогу услышать по телефону его голос. Ладно уж, пусть сажают на электрический стул. Было бы словом с кем перекинуться на прощанье...

На соседней кровати под капельницей лежала молодая девушка. Курносый нос, волосы русые, как у меня. Нет, она не гречанка, это определенно. Но кто? Русская? Полячка? Она-то сюда как загремела?

Размышления мои прервала вошедшая в палату медсестра. Ну и мымра! Специально, что ли, таких в тюрьму набирают? Посмотрев на меня, «мымра» удовлетворенно кивнула и, растянув тонкие губы в жалкое подобие улыбки, сделала кому-то приглашающий жест. Так, начинается, невольно подобралась я. Следователя, наверное, прислали. А может, консул пришел?

Вместо консула, распространяя запах дорогих сигарет и хорошего одеколона, в палату вошли двое мужчин. Один из них в полицейской форме, другой – в штатском. Прежде всего мне подсунули какие-то бумаги, и я, не читая, подписала их.

Удовлетворенно хмыкнув, полицейский положил их в кожаную папку и сел на придвинутый «мымрой» стул.

– Нам удалось предположительно установить вашу фамилию, имя и отчество, – на ломаном русском языке сказал мужчина в штатском. – Хотелось бы уточнить дополнительно цель вашего визита.

Опустив глаза, я промолчала.

– Известно ли вам, кого именно вы убили? – продолжил допрос переводчик.

«Мымра» и ему предложила сесть.

– Конечно, известно, – криво ухмыльнулась я. – Сексуального извращенца.

Переводчик что-то сказал полицейскому, и тот записал это в свой блокнот.

– Какие у вас были отношения? – вновь спросил переводчик.

– Он платил мне за секс.

– Вы русская проститутка?

– Да, я русская проститутка, – спокойно ответила я.

– И сколько он вам платил?

– Тысячу долларов за ночь. Остальное перепадало моему сутенеру.

Мужчины удивленно переглянулись и быстро залопотали по-гречески. «Впечатлениями обмениваются, гады», – равнодушно подумала я и отвернулась к окну.

– А зачем вы его убили? – прозвучал следующий вопрос.

– Зачем? А что бы вы сделали на моем месте? Он накинулся на меня с кулаками, а я стала защищаться. И знаете, я получала от этого наслаждение. Ни сожаления, ни угрызений совести я не испытывала.

– Вы сделали это осознанно или в состоянии аффекта?

– Я сделала это осознанно.

– Дрянь, ты даже не представляешь, какого влиятельного человека ты убила!

Переводчик вскочил со стула и отвесил мне звонкую пощечину.

– Да пошел ты, – только и ответила я.

Больше в тот день меня не тревожили. После допроса другая уже медсестра, молодая и приятная на вид, принесла мне поесть. Вот уж не знаю, как кормят в российских тюрьмах, но здешний обед мне понравился. Большой кусок золотистого рыбного филе со слабым привкусом лимонного сока, горстка поджаренной во фритюре картошки, свежие огурчики, сладкий компот. К этому прилагалась горстка разноцветных таблеток, которые немедленно последовали в раковину – буду я пить всякую дрянь!

Девушка на соседней кровати по-прежнему лежала без движения. А может, она умерла? – испугалась я и, поспешно вскочив, схватила ее за тонкое запястье, пытаясь нащупать пульс. Нет, жива вроде... Руки холодные, исколотые, на предплечьях едва заметные синячки... Наркоманка, выходит... Повидала я таких на своем веку. Даже сама одно время пробовала дурь, но остановилась вовремя, к счастью. Жалко, девчонка молодая, красивая... Попалась скорее всего за сбыт наркоты.

Постояв немного у зарешеченного окна, я растянулась поверх суконного одеяла и, закрыв глаза, стала думать о Максе. Теперь-то он никогда не узнает, что со мной приключилось. А если бы узнал? Взорвал бы, наверное, эту тюрьму к чертовой матери. Он такой, он может... Перевернувшись на бок, я уснула.

Разбудил меня удушливый запах дыма. В палате было темно, но сквозь щели двери слабо просвечивал колеблющийся красноватый свет. Сомнений не оставалось, в коридоре что-то горело.

Но ведь в этом чаду можно задохнуться! Медсестра, охранники – где же они все?

Зажимая нос обеим руками, я выглянула в коридор. Охраны у дверей не было. Откуда-то снизу доносились громкие крики, кажется, раздавались какие-то команды. Справа, со стороны лестницы, стеной наступал огонь. До него оставалось метров пять, не больше. Шаловливые язычки пламени, совсем не страшные на вид, были еще ближе. Бежать, бежать немедленно! А как же соседка? Девчонка лежит в беспамятстве. Кто ей поможет, кто?

Подскочив к кровати наркоманки, я сбросила ее на пол и волоком, задыхаясь и кашляя в ядовитом дыму, потащила к выходу. Огромная стена огня с ревом и свистом, достойным курьерского поезда, неслась прямо на меня. Единственный путь к отступлению был безнадежно отрезан.

Глава 16

Где я? В раю? Ага, попаду я туда, как же... Тело болит невыносимо. А еще говорят, что покойники ничего не чувствуют. Вам бы такое «не чувствуют»!

Жжет, везде жжет... Жжет? Ну да, я же горела.

В тюремном лазарете начался пожар. Я попыталась вытащить из палаты свою соседку, но замешкалась и попала в самое пекло. Значит, меня все-таки спасли... Ах, ах, какое гуманное отношение к заключенным! Дорого им мое лечение обойдется...

Бинтов намотали с километр, не меньше, из носа трубки какие-то торчат... Представляю, на кого я теперь буду похожа. Видела я однажды по телевизору обожженную девушку. Не лицо – сплошная рана. Руки – у Фредди Крюгера и то симпатичней. Лучше уж залезть на крышу и сигануть оттуда вниз. Впрочем, мне и так не жить. Я ведь убийца...

У-бий-ца... Нет, мне это слово определенно нравится. Я уже начала к нему привыкать. А девчонка та, моя соседка, наверное, погибла. Выходит, ей повезло больше, чем мне. Она ведь даже в себя не пришла. Раз – и к праотцам. Счастливая! Глотать-то как больно, гортань чужой кажется, как будто наждачной бумагой по ней прошлись. А может, я теперь и говорить не смогу? А, какая разница!

Молчать и то лучше, чем отвечать на унизительные вопросы здешних служителей Фемиды. Размахался ручонками, переводчик несчастный...

Знает же, что за меня и заступиться некому. Максим остался в России, в Москве. Больше мы с ним никогда не увидимся. Безнадежно-то как: никогда. Подвел меня, Танька, твой дружок, ох как подвел... Хотя... Горькая правда дорожку найдет. Не Толик, так другой бы сказал. Мало ли у меня было клиентов...

Слух мой внезапно уловил чьи-то легкие шаги. Девушка. Медсестра, конечно. Лет восемнадцать-двадцать, не больше. Странно, что такая хорошенькая согласилась работать в тюремном лазарете.

Посмотрев на меня, девушка эмоционально всплеснула руками и, обращаясь к кому-то, кто стоял, по-видимому, у дверей в коридоре, что-то громко закричала. Топот бегущих ног – и за ее спиной появилась пожилая седоволосая женщина с удивительно добрым лицом. Одета со вкусом, в ушах – бриллиантовые сережки. И запах – восхитительный запах французских духов!

– Доченька моя, – по-русски запричитала она, схватившись за голову и раскачиваясь из стороны в сторону. – Ты узнаешь меня? Это я, твоя мама. Ну зачем ты, глупенькая, уехала из дома? И что тебе не жилось в родном Питере? Ведь мы с папой ни в чем тебе не отказывали! И дались тебе эти наркотики! Ничего, милая, мы тебе все прощаем. Ты у нас поправишься. Ты будешь самая красивая девочка на свете!

Я отупело смотрела на женщину, стараясь понять, что она говорит. Дочка, наркотики, Питер...

Кажется, она принимает меня за свою дочь.

– Машенька, девочка моя, ты только держись. Как только врачи разрешат, я увезу тебя в Россию. У нас там ожоговые центры, говорят, неплохие. А если понадобится, мы поедем в Америку и там тобой займутся лучшие специалисты.

Бедная, как она убивается... Если бы не эта дурацкая трубка, торчащая из моего рта, я бы сказала ей, что она, к сожалению, ошибается, но...

– Не волнуйся, дочушка моя золотая. – Женщина достала платок и смахнула слезы. – Ты поправишься, обязательно поправишься. Мы с папой сделаем все возможное, для того чтобы ты стала прежней. Папочка тебя ждет не дождется и не будет ругать. Ой, да что же это я! – спохватилась она и достала из сумочки сотовый. – Надо же папочке сообщить, что ты жива!

– Виталик, – закричала она еще громче, улыбаясь сквозь слезы, – наша девочка нашлась. Я ее опознала. Что? По глазам, да. Глазки у нашей Машеньки такие красивые, такие глубокие – ни у кого таких нет! Материнское сердце обмануть трудно, ты и сам знаешь об этом. Полицейские проверили чудом сохранившуюся картотеку и с уверенностью подтвердили, что наша Машенька лежала именно в этом тюремном лазарете. Что? Да-да. Она находилась в наркотической коме. Господи, и как только она осталась жива? Хвала всевышнему за то, что он ее не отнял. Ну а об остальном поговорим потом. Пока, целую тебя.

– Папочка с нетерпением ждет твоего возвращения, – сказала она, уже даже не пытаясь вытирать слезы, заливавшие ее доброе лицо. – Просто он сейчас не может приехать. Ты же знаешь, у него много дел.

Когда женщина встала и направилась к выходу, мне захотелось немедленно посрывать с себя все трубки и закричать во весь голос о том, что она, увы, ошибается, что я не ее дочь. Что ее дочь Маша, судя по всему, лежала в одной палате со мной, на соседней кровати, рядом, когда начался этот страшный пожар, что она была без сознания и скорее всего погибла, раз уж так получилось, что ее, Машу, Марию, наркоманку с исколотыми руками, совсем еще молоденькую курносую девчонку, принимают за меня – Лену. Проститутку из Москвы...

Из пересохшей гортани не вылетело ни звука.

Даже головой я не могла помотать.

Женщина оглянулась в дверях, махнула мне рукой на прощанье и вышла.

На следующий день она пришла опять. Потом она поселилась в моей палате. Ночью спала на диванчике, который принесли специально для нее.

Хотя, ой, не знаю, спала ли она вообще. Когда бы я ни открывала глаза, вышвырнутая страшной болью из зыбкой полудремоты, она постоянно находилась рядом со мной. Держала меня за руку, успокаивала, говорила что-то ласковое, улыбаясь сквозь слезы. Я так привыкла к ней, что в душе называла ее мамой. Если бы я могла говорить, я бы и вслух назвала ее так, но... Говорить я по-прежнему не могла.

В Греции я провела примерно полгода. Бинты с меня так и не сняли. Что было под ними, я не видела, так как перевязки делали под наркозом. Со слов моей новой мамы я давно уже знала, что лечение будет продолжено в Штатах. В один прекрасный день меня осторожно переложили на носилки и на машине отправили в аэропорт. Затем – многочасовой перелет, подробности которого я не запомнила, так как под завязку была накачана спасительным морфием, и – Вашингтонский ожоговый центр, на который возлагались особые надежды. Впрочем, надежды возлагала мама, а я – не знаю. К боли телесной за это время я привыкла, но душевная боль оказалась куда более мучительной. Во-первых, я страшилась увидеть себя с уродливым, стянутым коллоидными рубцами лицом. Кому я буду нужна в таком обличье? Ну а во-вторых, я, конечно, боялась, что мой невольный обман (проклятая гортань! – если бы не она, я бы рассказала всю правду в самом начале!) будет раскрыт. Я не Маша, я – Лена. Машина мама рано или поздно догадается об этом. Догадается и откажется от меня. Это-то и будет, пожалуй, самым страшным испытанием для меня.

В Вашингтоне я перенесла несколько операций. Наконец с меня сняли бинты. Скосив глаза, я первым делом посмотрела на руки. Боже... Лучше бы я их не видела. Если руки такие, то что же с моим лицом?

К зеркалу я осмелилась подойти лишь спустя два дня. Так я и думала – рубцы, везде рубцы. Рот от уха до уха, как у лягушки. Нос провалился почти полностью. Узкие глаза-щелочки скошены к вискам, ресницы, брови отсутствуют, волос на голове нет. Покачнувшись, я упала в обморок.

– Машенька, дочушка моя, – как сквозь вату, долетел до меня мамин плач. – Ручки-то какие холодные! Доктор, сделайте что-нибудь! – Это уже не ко мне. – Машенька, Маша, ты слышишь меня, родная? – Резкий запах нашатыря заставил открыть глаза. – Ягодка моя, как ты меня напугала!

Машенька, это только начало. Отдохнешь немного, наберешься сил, и тебя опять прооперируют. Организм молодой, справится. Мы с папой никаких денег не пожалеем, чтобы вернуть тебе красоту!

Я попыталась поцеловать мамину руку. Но у меня ничего не получилось. Тогда я прижала ее к своей щеке и, успокоенная, замерла.

Глава 17

Ранней весной мы с мамой наконец покинули Вашингтон и вернулись в Россию. В Пулковском аэропорту нас встретил папа. Хотя нет, «папа» – так, наверное, будет правильнее. Седоволосый подтянутый мужчина в длинном кашемировом пальто. Глаза серые, властные. За спиной два телохранителя. Ну, этот-то точно усомнится в том, что я его дочь... Хотя если это и произойдет, то не здесь, позже. Лицо мое почти полностью прикрыто платком. На обезображенный лоб низко нахлобучена широкополая шляпа, специально купленная мамой для дальнего перелета. По всему видно, разоблачение мне пока не грозит.

Не заезжая домой, мы поехали в госпиталь.

Там меня поджидала отдельная палата-люкс. Холодильник, телевизор, море цветов. Забыв о своем уродстве, я на минуту почувствовала себя счастливой.

– Машенька, кто старое помянет, тому глаз вон, – целуя меня, сказал папа. – Я все для тебя, дочка, сделаю. Заставлю здешних эскулапов вылепить из тебя Галатею. Не сделают – на месте пристрелю!

Кто такая Галатея, я, честно говоря, не знала, но мне все равно было приятно. Меня любили, меня жалели, мне хотели помочь. Ну, не мне – Маше. Но пока я об этом никому не скажу. А может, и не скажу вовсе.

В один из дней, когда мама отлучилась куда-то ненадолго, я попыталась позвонить Максу. Его телефон я помнила наизусть.

– Да, – коротко ответил он и настороженно замолчал.

Я покрепче прижала трубку к уху, стиснув зубы, чтобы не разреветься.

– Простите, вас не слышно, – сказал Макс и отключился.

Говорить я так и не научилась. Хотя уже могла произносить отдельные звуки. Каждый день со мной занимался специально приглашенный логопед. Он ставил передо мной зеркальце и заставлял часами отрабатывать движения губ. Постепенно артикуляция восстановилась. Когда я впервые сказала «мама», растягивая по-детски гласные, моя благодетельница прослезилась.

– Ма-ма, ма-ма, – без конца повторяла я, искренне желая сделать ей приятное. Мне и самой было приятно. Я бы хотела иметь такую маму, как эта милая женщина.

В госпитале мне несколько раз пересаживали донорскую кожу. Какая-то часть отторгалась, и все приходилось начинать сначала, но большая – прижилась. Лицо мое изменилось. Рубцы стали не такими заметными, а некоторые исчезли совсем.

Рот уменьшился, появились губы. Нос стал курносым, как у Маши. Мама часто приносила ее фотографии. По ним меня, наверное, и лепили. Получалось, конечно, не совсем похоже, но – тьфу, тьфу, тьфу – очень даже ничего.

Однажды мама забрала меня на недельку из госпиталя и привезла «домой». Маша жила вместе с родителями в роскошном особняке на берегу Финского залива.

С интересом оглядываясь по сторонам, я поднялась на высокое крыльцо.

– Машенька, девочка моя, наконец-то ты вернулась! – вышел мне навстречу отец. – Ну, иди, дочка, к себе, передохни немного с дороги, а потом будем обедать.

К себе? О боже!

– Виталик, я провожу Машеньку, – почувствовала мама мое замешательство. – Боюсь, она у нас ничего не помнит. Понимаешь, у нее амнезия, вызванная нервным потрясением. Позже это пройдет.

– Конечно, пройдет! – Папа прижал меня к себе и поцеловал в макушку. – Заплатим кому надо, и все пройдет!

Машина комната была со вкусом обставлена.

Широкая скандинавская кровать посередине, накрытая симпатичным покрывалом. Многочисленные светильники на тросиках, очень удобные в обращении. Мольберт в углу (она рисовала?).

Забавные плюшевые игрушки, расставленные на полках и сидящие на полу.

Раскрыв створки шкафа, я перебрала Машину одежду. Джинсы, свитера, просторные рубашки и блузы – она явно отдавала предпочтение молодежному стилю. Правда, как я поняла, погибшая в Греции девушка была лет, наверное, на пять-шесть, если не больше, моложе меня. Были в шкафу и классические вещи. Костюмы, платья. Очень дорогие и очень красивые. Покопавшись немного, я вытащила длинную бордовую юбку от Армани и такого же цвета кофту с узкими рукавами, застегивающуюся у самого горла, – декольте мне еще долго не носить.

В таком виде я и спустилась вниз, где за накрытым столом уже сидели мои – мне очень хотелось, чтобы так оно и было на самом деле, – новые родители. В глазах их светилась такая неподдельная любовь, что я не выдержала и разрыдалась. Потерять этих людей я не могла.

* * *

...Прошло ровно два года. Я выбежала из клиники и приветливо помахала рукой на прощанье обслуживающему персоналу. Я бежала навстречу своим новым родителям, которые ждали меня у роскошного лимузина.

– Привет! – радостно закричала я и, как маленький ребенок, бросилась маме на шею.

Затем крепко поцеловала отца и уселась в машину, с удовольствием вытянув свои длинные ноги. Папа, слегка приобняв меня за плечи, громко рассмеялся.

– Машенька, ты теперь сама на себя не похожа. Стала еще красивее, чем прежде. Прямо настоящая королева!

– Врачи совершили чудо, – улыбнулась я. – Ни одного шрама на теле. И чувствую я себя на все сто!

Мама захлюпала носом и опять потянулась за носовым платком.

– Мамуля, перестань плакать, – погладила я ее по руке.

– Машенька, мне даже страшно подумать о том, что мы с папой могли тебя потерять. Ты сейчас стала совсем другой, но это не главное. Главное, что ты осталась жива.

– Я и сама не могу к этому привыкнуть, – вздохнула я и вспомнила путану по имени Лена.

Господи, неужели все это было со мной? Убитый грек, тюрьма и страшный пожар, который, по сути дела, дал мне путевку в новую жизнь. Прежняя Машенька умерла и родилась новая. Я не могу открыть счастливым родителям страшную правду, потому что они слишком много сделали для меня.

Остается только одно – действительно стать их дочерью. Нужно учиться жить по-новому и дорожить тем, что подарила мне судьба.

В честь моего выздоровления родители устроили вечеринку. В гостиной был накрыт пышный стол. Человек на пятьдесят, не меньше. Благо место позволяло. Приехали гости. Родственники, друзья. Наверное. Я ведь никого не знала. В основном пожилые люди, соратники отца. Среди них – политики, артисты и даже один известный писатель, книжки которого на протяжении последних двух лет неизменно возглавляли списки бестселлеров. Я их почитывала в больнице. Что ж, ему было откуда брать сюжеты. Как я давно уже поняла, Машенькин папа возглавлял крупнейшую питерскую криминальную группировку. А раньше... А раньше он работал в торговле. Не рядовым продавцом, конечно. Тогда-то все и началось.

Когда все расселись, отец произнес тост. Слушая его, я чуть не прослезилась.

– Сегодня, пожалуй, один из самых счастливых дней моей жизни, – сказал он, поглаживая меня свободной рукой по плечу. – Домой вернулась моя Машенька, моя дочка. На ее долю выпали тяжелые испытания. Но она все вынесла. Я и не думал, что дочка у меня такая сильная. Признаться, нам с матерью есть чем гордиться!

– За Машеньку! За ее молодость и красоту! – зазвучали возбужденные голоса.

Гости стоя выпили.

Смотрели на меня все – и женщины, и мужчины. Сравнивали, наверное, с тем, что было раньше. Оценивали работу хирургов. Ловить на себе чужие взгляды было неприятно. От прежней Машеньки ничего не осталось. Это-то и заставляло меня волноваться. А вдруг кто-нибудь догадается, что я самозванка, обманом проникшая в богатый дом? Да ну, что за бред, вряд ли. Ведь родители признали меня. Да и на Лену я совсем не похожа.

На проститутку Лену из Москвы, у которой не было никакой амнезии и которая отлично помнила, что с писателем она точно спала!

После пятого или шестого тоста свободное пространство перед камином заполнилось танцующими парами. Ко мне подошел бритоголовый браток с толстой цепью на бычьей шее. Я с непониманием уставилась на него.

– Машенька, это Вадик, – шепнула мне мама. – У вас была сумасшедшая любовь!

– Не помню.

– Оно и понятно. Врачи говорят, что после того, что ты пережила, очень сложно восстановить память. Тебе придется по крохам все восстанавливать. Когда-то Вадик был твоим женихом. Вы с ним отлично ладили. Хотя мы с папой никогда не одобряли твоего выбора. Таких Вадиков у папы пруд пруди. Можно было бы подыскать что-нибудь поинтереснее.

Я встала, улыбнулась своему так называемому жениху и отправилась с ним танцевать. Мордоворот, обняв меня за талию, бесцеремонно вглядывался в мое лицо.

– Привет, давно не виделись, – наконец пробасил он.

– Привет, и как давно?

– Два с половиной года.

– Неужели прошло два с половиной года? Господи, а я и не заметила. Как быстро бежит время!

– А ты здорово изменилась. На улице я бы тебя не узнал.

– Я представляю, как бы выглядел ты, если бы попал в такую передрягу.

– Извини.

– Да ничего, я уже привыкла.

– Мне даже кажется, что ты стала еще красивее.

– Спасибо.

– Маша, скажи правду, почему ты тогда от меня уехала?

– Я от тебя уехала? Куда?

– Извини, я забыл, что ты ничего не помнишь.

– Я хочу знать, что же со мной произошло.

Мордоворот опустил глаза и, понизив голос, сказал:

– Маша, мы любили друг друга и... спали вместе.

– Вот как?

– Да, и тебе это очень нравилось. Мы даже кончали всегда одновременно.

В этот момент заиграла быстрая музыка, но мы с Вадимом по-прежнему топтались на месте в медленном танце.

– Надо же, какие интригующие подробности, – захихикала я.

– А еще, Маша, ты собиралась за меня замуж.

– За тебя замуж?!

– Почему ты удивляешься? Ты называла меня маленьким мальчиком, шалунишкой.

Мордоворот покраснел.

– Шалунишкой?!

Бросив на него оценивающий взгляд, я прыснула со смеху.

Мордоворот обиженно запыхтел.

– Извини, пожалуйста, – погладила я его по плечу, – просто я и в самом деле ничего не помню. И что же произошло дальше?

– А затем ты связалась с каким-то козлом.

– С каким еще козлом?

– Ну, не с козлом, а уродом...

– Он что, был такой страшный?

– Ну, это я так, образно говорю. В общем, ты поехала в Москву и познакомилась там с каким-то мужиком. В Питер не звонила, жила у него на квартире. Отец везде тебя разыскивал. Послал своих ребят, чтобы они кверху дном перевернули всю Москву, но тебя так и не нашли. Отец поседел за это время, да и мать сильно сдала. А затем отцу позвонили и стали требовать за тебя выкуп. Для виду он согласился, а сам хотел подстроить ловушку, но с той стороны что-то почуяли и за деньгами не пришли. После этого он готов был заплатить за тебя любую сумму. Мы привезли ровно столько, сколько просили, все по-честному, но тебя больше не увидели. Твои предки искали тебя несколько месяцев и наконец обратились в Интерпол. Следы твои отыскались в Греции. Ты лежала в тюремном лазарете в полнейшей наркотической коме. Тебе грозил большой срок.

– А почему я лежала в тюремном лазарете? Разве я сидела в тюрьме?

– Ты торговала наркотиками.

– Я торговала наркотиками?!