Операция «Прогрессор» Пухов Михаил
Все повернулись к нему, даже Славка Владимиров перестал разглядывать обрыв. Все мы любили слушать Адама Сергеевича. Рассказывать о физике он умел.
— В детстве все о чем-то мечтают, — начал он. — Когда я учился в школе, очень модно было опровергать третий закон Ньютона. Действие равно противодействию Отсюда следует закон сохранения импульса. Ракеты, поднимавшие спутники и космические зонды, благодаря этому закону весили тысячи тонн. А если бы третий закон был неверен, все было бы по-другому. Поэтому многие и хотели его опровергнуть.
Хотя я был еще школьником, я тоже над этим задумался. Способностей у меня было столько же, как сейчас. Знаний было меньше, но это, по-моему, только способствовало успеху. Грубо говоря, нужно было построить машину, которая поднимала бы себя сама, ни от чего не отталкиваясь. Как барон Мюнхгаузен, вытащивший себя из болота за волосы.
Прежде всего я понял, что работа такой машины должна основываться на запаздывании взаимодействий Если силы переменны, противодействие отстает, не успевает за действием, и это нужно было использовать.
В своих мысленных экспериментах я начал с простого. Представим себе электромагнит и железный брусок. Их разделяет некоторое расстояние. Для наглядности очень большое — например, световой год. В начальном положении магнит включен. На железный брусок со стороны электромагнита действует некоторая сила, а на магнит, в полном соответствии с третьим законом Ньютона, действует такая же по величине сила, направленная к железу.
Что случится, если выключить электромагнит? На магнит никакие силы не действуют — он ведь выключен. Но брусок продолжает притягиваться к выключенному магниту. Он удален от магнита на световой год и еще целый год будет притягиваться к выключенному магниту, «не зная» о том, что магнит выключен. Целый год на систему будет действовать нескомпенсированная сила, и система получит ничтожный, но совершенно определенный импульс.
В принципе проблема была решена. Оставались пустяки. Я зациклил процесс. Я заменил железный брусок вторым электромагнитом, вместо включений и выключении ввел переключения с «притяжения» на «отталкивание» и, пользуясь запаздыванием взаимодействий, подобрал режим коммутаций, при котором силы, действующие на магниты, были постоянно направлены в одну сторону.
Получив в своих мысленных опытах такой результат, я, естественно, задрал нос. Еще бы! В те годы многие бились над безопорным движением, конструировали механизмы с вращающимися эксцентриками, «машины Дина», «инерциоиды» и так далее, а я решил задачу в уме. Правда, взрослые считали, что в моих рассуждениях есть ошибка, но найти ее никто не мог. А я не мог привести достаточно строгого доказательства.
После школы я поступил на физфак университета, окончил его, работал. Теперь я знал уже и физику, и математику, но не возвращался к своей задаче. Я боялся, что выявится ошибка. Формулы могли это убить. Иногда я посвящал в это разных людей. Всем это нравилось, как какой-то хитрый парадокс, никто не мог найти ошибку в моих рассуждениях, но, как и прежде, никто не сомневался, что она есть.
Так тянулось довольно долго. Как-то я рассказал об этом одному человеку. Тот был первым, кто поверил в это по-настоящему. Он загорелся, мы математически корректно сформулировали задачу, заменили магниты электрическими диполями, а прямоугольный режим переключении — синусоидальным и проделали все выкладки вместе.
Мы действительно получили ненулевой эффект, но это была обычная формула для импульса электромагнитного поля. Оказалось, что наши диполи генерируют мощный поток излучения, направленный в сторону, противоположную движению системы. Выяснилось, что взаимодействие двух диполей в режиме переключении, подобранном мною еще в школе, ничем не отличается от взаимодействия излучателя с металлическим зеркалом, рядом с которым он расположен.
Вот и все. Изобретая безопорный двигатель, я пришел к фотонной ракете. Иногда так получается. Искал одно, нашел другое, и это определило судьбу.
— В судьбах я разбираюсь лучше, чем в физических проблемах, — сказал волшебник, когда Адам Сергеевич замолчал. — Но почему вы не ответили на вопрос, который я задал?
Славка Владимиров застонал от негодования. А Виталик сказал волшебнику:
— Адам Сергеевич на все ответил. Вы спрашивали, почему тяга фотонного двигателя обратно пропорциональна скорости света. Теперь вы это знаете. Действие фотонного двигателя, как только что выяснилось, основано на запаздывании взаимодействий. Если скорость света бесконечна, запаздывание отсутствует, и тяга равна нулю. И предложение, с которым вы пришли, никуда не годится. За каждой формулой стоит физический смысл. Чтобы видеть его в формулах, нужно учиться. Об этом вам уже говорили.
Теперь все мы сидели молча, вдумываясь в только что услышанное. Адам Сергеевич часто приводил вот такие примеры из собственной жизни. В каждом конкретном случае было непросто понять, правду ли он рассказывает. Всю эту историю он мог придумать — для наглядности. Но во время рассказа ему всегда верили.
Волшебник тоже молчал, но читать чужие мысли мы не умели, и было неясно, что он обо всем этом думает. Потом он заговорил:
— Значит, увеличение скорости света ничего вам не даст?
Славка Владимиров опять застонал.
— Да, — сказал он. — Разве можно объяснить это понятнее? Это ничего не даст и даже приведет к противоположному результату.
— И тяга не увеличится? — спросил волшебник.
— Если вы ускорите свет, она уменьшится, — сказал Владимиров. — Чтобы увеличить тягу, нужно сделать наоборот.
— Наоборот? — переспросил волшебник.
— Наоборот, — повторил Владимиров. — На-о-бо-рот. Если увеличить скорость света, фотонная тяга уменьшится. Если скорость света уменьшить, тяга возрастет. Если уменьшить скорость света на порядок, то и тяга увеличится на порядок. Господи, да неужели это даже теперь непонятно?..
Волшебник усмехнулся.
— Нет, — сказал он. — Это вполне понятно.
И побледнел.
Никто не успел двинуться. Он продолжал бледнеть. Он стал как мел, потом как папиросная бумага. Потом он стал прозрачным, как воздух. И исчез.
Все мы смотрели на место, где он только что сидел. Потом повернулись друг к другу и поняли, что это не сон, потому что коллективных снов не бывает.
Импровизированные кружки были пусты. Кто-то потянулся за канистрой и налил всем по полной стеклянной банке. Ветер уносил пену и укладывал ее на воду — вместо прибоя.
— Он исчез, — сказал наконец Виталик. — И появился он точно так же. Я думал, это мне привиделось. А теперь он исчез.
Другие молчали.
— Я знаю, куда он исчез, — сказал вдруг Славка Владимиров. — Я знаю, что он сейчас делает. Сейчас он уменьшает скорость света. На порядок или на два — на сколько ему захочется.
Все посмотрели по сторонам.
— Нет, — сказал Владимиров. — Пока она еще прежняя. Свет приходит от Солнца. Допустим, он уменьшил ее вдвое. Тогда первая порция света — до чуда — придет через восемь минут, как обычно. Следующая — после чуда — только через 16 минут. И эти восемь минут на Земле будет темно.
Минуту все размышляли.
— Может, это и к лучшему? — робко сказал Виталик. — Может, это действительно выход? Я хочу сказать — вдруг это значит, что путь к звездам открыт?..
В этих словах был момент истины. Все снова повеселели. Повеселев, мы занялись пивом и смотрели в бескрайнее море. Там в разных местах поднимались струйки воды — это дышал Николай. Потом он направился к берегу, оставляя за собой пенистую дорожку, забурлил телом на мелководье, встал во весь рост, задрал маску на лоб и пошел к нам, шлепая треугольными ластами.
— А световой барьер? — сказал вдруг Адам Сергеевич.
Это был приговор. Скорость света — естественный предел, превысить который нельзя. Если волшебник уменьшит ее всего на порядок, тяга наших ракет возрастет, но скорость, которой они смогут достигнуть, останется незначительной. Ибо даже свет будет путешествовать века до ближайших звезд. И никто не подпрыгивал от радости, глядя на крупных крабов, волочившихся за Николаем на длинной веревке.
Мы сидели на бережке, на камушках, потягивали пиво из стеклянных консервных банок и ждали наступления ночи.
Цветы Земли
В конце прохладного коридора, рядом с лестницей, ведущей на верхние этажи, висела табличка «Директор института». Чернов толкнул дверь. В большом окне в просвете между деревьями золотились на фоне неба далекие купола какого-то храма. За столом у окна сидел молодой человек в темных очках. Он неприветливо смотрел на Чернова.
— Чем буду полезен?
— Мне нужен директор.
— Чем буду полезен? — повторил человек.
Чернов с опозданием понял, что в комнате всего одна дверь — та, через которую он вошел.
— Вы директор этого института?..
— Директора нет. Отпуска, никого нет. Лето, жара, вы понимаете. Я его заместитель. Моя фамилия Буняк, — представился он, не подавая руки. — Чем буду полезен?
Чернов молчал.
— Садитесь, — сказал Буняк.
Чернов опустился в кресло для посетителей. Никакого дружелюбия в лице Буняка он не видел.
— Работать? — спросил Буняк.
Чернов молча смотрел на него. Такой молодой, а уже заместитель. Карьерист, вероятно. Впрочем, теперь все выглядят молодыми и карьеристами.
Буняк ждал.
— Нет, — сказал наконец Чернов. — Я космонавт.
— Я… Не нужно. Я и так все знаю.
Буняк щелкнул тумблером и теперь смотрел на невидимый Чернову экран.
— Чернов Анатолий Васильевич, русский, год рождения 1996-й, профессиональный космонавт, покинул Землю в 2020 году, вернулся месяц назад. Вас, вероятно, предупреждали. Теперь каждый носит с собой биографию.
— Но я думал, это просто номер. Комбинация цифр, и ничего больше.
— Верно, — усмехнулся Буняк. — Такие приборы, как у меня, установлены всюду. Он зарегистрировал ваш номер и передал его в Информарий, где хранятся данные обо всех гражданах Земли. Но ведь вы пришли не для того, чтобы я вам это объяснил.
— Да, — сказал Чернов.
Буняк ждал.
— Я вернулся из трудного перелета, — сказал Чернов. — Для Земли рейс продолжался 200 лет. Те, кто нас провожал, мертвы.
— Ясно, — сказал Буняк.
— После возвращения меня поместили в специальный центр. Мне читали там лекции о технических достижениях человечества.
— Ясно, — сказал Буняк. — По-моему, так всегда делают.
— Из лекций я узнал, что современной науке доступны многие вещи, которые нам и не снились.
— Неудивительно, — кивнул Буняк. — Целых два века.
— Я узнал, что даже в области медицины достигнут значительный прогресс. Рак побежден. Неизлечимых болезней нет. Наука вплотную подошла к решению проблемы бессмертия.
Буняк кивнул.
— Еще я узнал, что найден способ оживления мертвых.
Буняк молчал, пряча глаза под темными стеклами.
— Я узнал, что этим занимаются здесь, в Институте реанимации, — продолжал Чернов. — Говорят, вы можете восстановить живое существо по самым ничтожным останкам.
— Даже по окаменевшей кости, — сказал Буняк. — Каждая клетка организма содержит информацию об организме в целом. Процесс реанимации по нашей методике распадается на два этапа. Самое трудное — реанимация клетки. Вторая стадия — окончательное восстановление организма. Этот этап требует много времени и энергии, но принципиально несложен. Первых мамонтов, из тех, что живут сейчас в Антарктиде, мы воссоздали именно так.
Буняк умолк. Некоторое время Чернов тоже молчал. Разговор уходил в сторону. Чернов сказал:
— Мамонты. Не понимаю. Неужели нет более достойных объектов?..
— Что вы имеете в виду?
— Людей, — объяснил Чернов. — Из лекций я понял, что вы оживляете только вымерших чудищ. Это потрясло меня гораздо сильнее, чем сам факт. Или я ошибаюсь?..
Буняк молчал.
— Я вернулся всего месяц назад, — сказал Чернов. — Мне у вас многое не нравится. Вероятно, это естественно. Но когда вы воскрешаете мамонтов… Скажите, что я неправильно понял, и я уйду.
Буняк снял темные очки. Глаза у него были усталые, вовсе не молодые.
— Нет, вы все поняли правильно. Но для второго этапа необходима энергия. Колоссальное количество энергии.
— Больше, чем для мамонтов?..
— С мамонтами было просто, — сказал Буняк. — Нам предложили реанимировать несколько особей, безразлично каких. Самца и несколько самок. Люди — это другое дело. Поймите, что существуют моральные проблемы, не имеющие с биологией ничего общего.
Чернов молчал, глядя на далекие купола в окне за спиной собеседника.
— С годами в клетках организма накапливаются необратимые изменения, — продолжал Буняк. — Для человека возрастной порог, за которым реанимация невозможна, составляет около тридцати лет. Если смерть наступила позже, мы бессильны. Но даже с учетом этого остаются миллиарды кандидатур. И возникает проблема выбора.
Чернов молчал.
— Массовая реанимация немыслима из-за энергетических ограничений, — продолжал Буняк. — Другие варианты отпадают. Этические проблемы значительно сложнее научных. Не думайте, что вы первый. Мы бессильны. Поставьте себя на мое место, и вы это поймете.
— Нет, — сказал Чернов. — Вы знаете обо мне не все. Ведь я вернулся один.
Буняк ждал.
— Нас было двое, — продолжал Чернов. — Полет в один конец занял пять лет. Планета, возле которой мы оказались, была окутана ядовитой, по нашим понятиям, атмосферой. Но на ее поверхности теплилась примитивная жизнь. Это все, что нам удалось установить сверху.
Буняк внимательно слушал.
— Как и другие звездолеты первого поколения, наш корабль не предназначался для посадки. На борту имелся десантный бот — одноместная ракета с ограниченными ресурсами. Как и предусматривалось программой полета, мой товарищ занял место в кабине бота, и мы расстались. Как вскоре выяснилось — навсегда.
Что-то в лице Буняка изменилось.
— Вероятно, вы догадались, что бот потерпел аварию. Но человек уцелел. Он проводил запланированные исследования и передавал мне их результаты. Когда поток информации пошел на убыль и когда окончательно выяснилось, что бот отремонтировать невозможно, мы попрощались, и я стартовал к Земле.
— А он…
— Да, — кивнул Чернов. — Помочь ему я все равно не мог. И нам обоим казалось, что это очень важно — доставить на Землю информацию о биосфере планеты. Да, это было самое важное.
Буняк ничего не сказал.
— Мы служили Земле, — продолжал Чернов. — Мне было нелегко, но поступить иначе я не мог. Сейчас, находясь среди людей, которых эта информация вряд ли интересует, я смотрю на все по-другому. Но тогда нам казалось, что это единственное решение.
Буняк молчал.
— Теперь я смотрю на все по-другому, — повторил Чернов. — Вполне возможно, он уже тогда понимал, что так будет. Просто притворялся ради меня. И то, что я его бросил…
— Не надо, — сказал Буняк. — Вам было труднее. Он был обречен, вы были бессильны.
Чернов не ответил. Он смотрел в окно, в просвет между деревьями.
— Тем, кто бессилен, труднее, — повторил Буняк. — Мы тоже бессильны.
Над далекими куполами стояло небо. Голубое небо-убийца.
— Нет, я не согласен, — сказал наконец Чернов. — Я все понял, но я не согласен. Действительно, человечество нам ничем не обязано. Для Земли мой товарищ — один из миллиардов. Пусть так. Но ведь были другие.
— Кто?
— Разве мало выдающихся людей жило на Земле во все эпохи? — сказал Чернов. — Людей, без которых ваш мир был бы иным? Без которых он был бы гораздо хуже, чем сейчас?..
— Не забывайте о возрастном пределе, — предупредил Буняк. — Не старше тридцати лет.
— Все равно. Лермонтов, Галуа… Таких очень много.
— Да, — согласился Буняк. — В этом вся сложность.
— Нет, — сказал Чернов. — Все равно их можно перечислить по пальцам. Дело не в количестве. Но вы… Вы… — Чернов запнулся, нужное слово было, но он не сразу смог его произнести. — Вы ничего не помните!..
Буняк не ответил. Некоторое время он неподвижно сидел на фоне далекого неба, и в его глазах была усталость. Потом он встал.
— Да, мы ничего не помним, — сказал он. — Пойдемте.
Через четверть часа они стояли на узкой площадке, на вершине ажурной башни над сплошным океаном листвы. Каким образом они здесь оказались, Чернов не понимал — потерял ориентацию. Помнил только, как они выходили из здания института, потом долго куда-то шли по улице, похожей на парк, потом поднимались по высокой винтовой лестнице.
Под ними до самого горизонта простиралось зеленое море. Кое-где, как айсберги, торчали глыбы домов. Над городом было много ветра и воздуха, по верхушкам деревьев бежали волны. Тонкая труба треугольного сечения уходила вдаль. Вдоль трубы на них надвигалось что-то стремительное, беззвучное.
— Монор, — объяснил Буняк. — Монорельс. Теперь это у нас основной общественный транспорт.
Вытянутый вагон прошелестел мимо, не замедлив хода, оставив после себя угасающий порыв ветра.
— Куда мы поедем? — спросил Чернов.
— Все равно, — усмехнулся Буняк. — По-моему, это безразлично.
Новый вагон плавно затормозил у площадки. Его стенка исчезла, они перешли внутрь. Вагон тронулся и понесся над зеленой равниной. Паутина путей блестела над городом, среди белых островов зданий.
— Я могу знать, куда вы меня везете? — настойчиво повторил Чернов.
— Вы считаете, что мы ничего не помним, — сказал Буняк. — И не хотите понять, почему мы не работаем на людях. Я помогу вам разобраться в этих вопросах. А куда мы едем конкретно, не знаю. Это действительно почти безразлично.
Чернов молчал, приглядываясь к пассажирам. Одни женщины, на вид совсем юные. Платья — недлинные, вдобавок розовые. Женщины прикрывали колени пышными букетами, аромат незнакомых цветов пронизывал все. Вагон монора двигался быстро, иногда останавливаясь.
— Не понимаю, зачем им столько цветов? — сказал Чернов. — И когда они все работают? Полдень, но улицы заполнены гуляющими. Когда они работают — вот что мне непонятно.
Вагон снова затормозил — на этот раз где-то за городом, и станция, видимо, была конечной, и вагон монора остановился у самой земли. Девушки с цветами в руках спустились по легким ступенькам и шли теперь по узкой тропинке, изгибавшейся между лесом и полем. Буняк и Чернов немного отстали. Тропа поднималась, вверху шумели высокие сосны. В поле колосились злаки.
— Сейчас лето, — сказал наконец Буняк. — Отпуска, я уже говорил. Не сердитесь.
Подъем кончился. Тропа сделала последний поворот. Буняк остановился, а стайка девушек продолжала движение — туда, где на земле под высокими соснами лежала простая каменная плита. И рядом — Вечный огонь.
— И вообще не сердитесь, — сказал Буняк. — Все трассы монора оканчиваются в таких же местах. Везде, где когда-то прошла война, земля смешана с прахом погибших. Из каждой ее частички мы могли бы возродить человека. Их десятки миллионов. Большинство — почти дети. Они тоже ничего не успели сделать для человечества. Ничего, кроме самого главного. Вот о каком выборе идет речь. Теперь вы понимаете?..
Он умолк. Чернов тоже молчал. Представители разных эпох, они стояли плечом к плечу, а цветы неровными холмиками ложились на темный гранит, и девушки в розовых платьицах отходили с пустыми руками.
Звездный дождь
Кресло под Рыбкиным качнулось; руки вцепились в подлокотники. Кажется, стена напротив зашаталась тоже. Во всяком случае, пейзаж за спиной Васильева дернулся и повис криво. И висячие светильники покачивались как маятники, только медленнее.
— Вы у нас впервые? — хладнокровно произнес Васильев. — Не бойтесь, ничего страшного не произошло. Видимо, рядом упал метеорит. Крупный метеорит. Мы, конечно, его сопровождали. Но кто меня предупредил? Никто… Извините. Дежурный по Системе, — сказал он другим тоном, включая приемник.
Из глубины кресла Рыбкин смотрел, как Васильев, приставив к уху наушник, слушает донесение. Ему хорошо с такой специальностью. «Ничего страшного…» А вот Рыбкин действительно испугался. Но ничего постыдного нет: виновно слабое лунное притяжение. Сотрясение было не такое уж сильное, но кресло под собой тут и так почти не ощущаешь, а при толчке его из-под Рыбкина будто выдернули, от этого и испуг. Здорово, когда можешь все объяснить. Да, виновата гравитация.
Они сидели вдвоем в центральном зале Лунного метеоритного поста. Помещение большое, с богатой отделкой. Светильники, ковры; стены увешаны картинами, теперь покосившимися. Наверняка подлинники. Особенно эта вещь за спиной Васильева: метеоритный дождь в тысяча каком-то году. Падающие звезды, испуганные лица, шпили церквей… Средневековье. Удивительно: еще полвека назад думали, что в лунных домах будет тесно, как в колодцах.
Экран гиперсвязи размещался на столе Васильева, и Рыбкин не видел, что на этом экране происходит. Текст донесения поступал только в наушники Васильева, но все было понятно и так.
— Да, — говорил он. — Да. Рад приветствовать. Да. Понял, что вспышка. Теперь, пожалуйста, координаты. Спасибо, принял. Понял, что семь баллов. Да. Ладно, привет.
Он положил наушники на стол и оторвал глаза от экрана.
— Вот так. Когда вспышка на Солнце, тебе докладывают. Но если что-то сыплется тебе на голову… Главное, хотя бы других предупредили. Иначе скандал. Но вернемся к звездным цивилизациям. Я не понимаю, почему наша метеоритная служба должна чуть ли не сегодня начинать слежку за вашими неопознанными объектами.
— Не путайте нас с уфологами, — усмехнулся Рыбкин. — Ксенология — это учение о чужом разуме, серьезная дисциплина со своим математическим и экспериментальным обеспечением.
— Которого вдруг стало мало, — подхватил Васильев, — и понадобились наши радары. Но зачем? Ваши люди всегда говорили, что единственное достояние чужих цивилизаций, за которым есть смысл охотиться, — это информация. Значит, нужны не локаторы, а радиотелескопы. И вы их строите все больше и лучше. На Земле, на Луне, теперь в космосе. Кстати, как дела с последним? Вот с этим, который у вас на значке?
Рыбкин потрогал эмблему SETI у себя на груди.
— Разумеется, все в порядке. Скоро заработает. — Он вздохнул.
— Чем-то недовольны?
Рыбкин махнул рукой.
— Инерция, — объяснил он. — Эту антенну заложили лет пять назад. Но кому нужен приемник, которому нечего принимать?
Они помолчали.
— Зачем же так? — сказал потом Васильев. — Я знаю о ваших неудачах. Но ведь все дело в чувствительности аппаратуры. Или представления изменились?
— В корне, — сказал Рыбкин. — Раньше мы искали сигналы от очень развитых сверхцивилизаций, находящихся чрезвычайно далеко. Похоже, мы не там искали. Весьма вероятно, что сверхцивилизаций просто нет. «Молчание вселенной» — вам знаком этот термин?
— Читал. Раз есть другие цивилизации, должны быть сигналы. Вы их ищете, ищете долго. Вселенная молчит. Значит, сверхцивилизации отсутствуют. Вывод ясен, но основание ненадежно. Через одну экспериментальную точку можно провести сколько угодно прямых.
— Есть и другие экспериментальные точки, — объяснил Рыбкин. — Известно, что наблюдаемая частота мутаций не соответствует темпам биологической эволюции. Следовательно, иногда количество мутаций скачком увеличивается.
— Тоже читал, — кивнул Васильев. — Один раз в миллионы лет вблизи от нас взрывается Сверхновая. В результате появляется разум. Или динозавры. Или они вымирают, не помню точно. Вы говорите об этом?
— Именно об этом. Но есть две волны, два вида излучения Сверхновой. Во-первых, жесткое электромагнитное излучение. Оно распространяется со скоростью света. Это сравнительно кратковременный, но мощный мутагенный фактор, действующий на расстояниях вплоть до десятков парсеков от места взрыва. Оно вызывает в биосферах мутации, которые, в частности, могут привести к появлению динозавров. Или к возникновению разума.
— А во-вторых?
— Вторая волна — это космические лучи. Радиоактивная оболочка вспыхнувшей звезды разлетается гораздо медленнее. Это излучение отстает от электромагнитного и достигает уже облученных планет только через многие тысячи лет. Вот вам вторая мутагенная волна. На сотни веков планеты погружаются в радиоактивную туманность.
— И эволюция делает новый скачок, — предположил Васильев.
— Нет. Высокий уровень мутаций на протяжении длительного времени приводит к деградации. Именно поэтому погибли динозавры. Именно поэтому от могучей древней цивилизации насекомых остались одни муравейники.
— А человечество? — усмехнулся Васильев. — Тоже лишь остаток чего-то?
— Мы живем между волнами, — сказал Рыбкин. — Первая волна прокатилась миллион лет назад. До прихода второй остались считанные столетия.
Они помолчали. Потом Васильев сказал:
— Я все-таки надеюсь, что вы шутите. Но ладно. Какое отношение эта печальная перспектива имеет к проблемам SETI?
— Целиком меняется все, — объяснил Рыбкин. — Если развитые культуры существуют лишь краткое время, то они не успевают подняться до уровня сверхцивилизации. Общаться на больших расстояниях они не могут. Молчание вселенной получает логичное объяснение.
— А вы остаетесь без работы.
— Нет, — возразил Рыбкин. — Есть одна любопытная возможность. Близкие звезды, как и Солнце, уже пережили первую волну, а вторая до них не докатилась. Понимаете? Только там есть смысл искать разумную жизнь, причем примерно нашего уровня.
— И для этого нужны радары? Но они ничего не увидят. Такие расстояния только вам кажутся небольшими.
— Цивилизация, способная понять опасность, будет искать выход, — сказал Рыбкин. — В частности, работать над межзвездной связью и готовиться к бегству. Она должна запускать автоматические зонды в ближайшие планетные системы, в том числе в солнечную. Поэтому шансы обнаружить чей-нибудь зонд повышаются. Вот для чего нам нужны ваши люди, ваша организация и ваша совершенная техника.
Рыбкин вытер лоб. В помещении было прохладно, но пот лил ручьем. Еще бы — прочел целую лекцию!
— Я все понял, — сказал Васильев. — Но если бы что-то такое было, мы бы заметили. Правда, важна скорость. Наши локаторы работают в диапазоне, соответствующем скоростям небесных тел и космических кораблей. Земных кораблей, разумеется… Извините. Дежурный по Системе. Фобос? Рад приветствовать. Что? Поздравляю. Нет. Да, записываю. Время известно? Отлично. Значит, берем эти десять часов, умножаем на скорость ракеты, результат откладываем на циркуле и рисуем сферу с планеткой в центре. Внутри сферы и должна находиться похищенная ракета. Ничего нет? Не может быть. Обшарьте все астероиды, каждый обломок. Должна быть. Ищите. Ладно, привет.
Васильев щелкнул тумблером и бросил наушники.
— Вот что такое наши локаторы, — сказал он. — Вы все поняли?
— Кое-что, — сказал Рыбкин. — По-моему, кто-то потерял ракету. Где-то в поясе астероидов.
— Да, — сказал Васильев. — Именно там. И это абсурд, такого никогда не было. Дичь. Геолог оставляет ракету в космосе, садится на модуле. Ракета над головой, иногда он на нее поглядывает. Вдруг смотрит — ракеты нет. Пропала. Понимаете? Просто бессмыслица. Это же астероиды, там все просматривается из конца в конец. Локаторы отличные, лучше наших. Самая совершенная в мире техника, как вы утверждаете. И что они находят с помощью этой техники? Естественно, ничего… Извините. Дежурный по Системе. Главная? Рад приветствовать. Спасибо, нормально. В поясе угнали ракету, слышал? А у тебя? Магнитная буря? Знаю. Дежурный знает все. Когда на Солнце вспышка, на Земле всегда буря. Ладно, привет. Теперь понимаете, какая у нас работа? А вы говорите о зондах. Такими пропажами, правда, занимаются другие, мы просто помогаем. Но все эти вспышки, землетрясения, магнитные бури… Метеоритные дожди. Информация идет на компьютеры, они все делают сами и сами предупреждают кого надо. Возьмем метеорит, который только что грохнулся. Наши локаторы его, конечно, сопровождали. Компьютеры известили всех, кого сочли нужным. Меня — нет. Значит, я программой не предусмотрен. А вы — искать чужие зонды! Как же я смогу их искать?..
Васильев умолк: выговорился. Некоторое время Рыбкин молча смотрел, как он играет наушниками гиперсвязи. Очень ценная вещь: таких на всю Систему пар десять. Когда Васильев оставил наушники в покое, Рыбкин сказал:
— Собственно, я имел в виду другое. Нам нужна информация, хоть малая толика. Иногда происходят странные события. Об этих вещах много рассказывают, но никто ими толком не занимается. Таинственные радиоэхо, локационные призраки, эфирные голоса… Словом, загадочные события.
— Насколько я знаю, в основном это байки, — сказал Васильев. — Я работаю в метеослужбе десять лет, но никаких событий за это время…
Он вдруг замолчал и быстро встал. Его взгляд был устремлен мимо Рыбкина, к входной двери.
Из коридора повеяло ветерком. Рыбкин обернулся и тоже встал. В проеме стоял высокий седой человек, знакомый по фотографиям. Это был знаменитый в прошлом космонавт, а ныне начальник Лунного комплекса Озерский — комендант Луны, как он себя называл.
— Здравствуйте, Виктор, — ласково сказал он Васильеву, кивнув Рыбкину.
— Хорошо проводите рабочее время, за приятной беседой…
— Мы по делу, Николай Львович, — виновато сказал Васильев. — Это товарищ Рыбкин. Он мне совершенно не мешает.
— Вы так считаете? — ласково поинтересовался Озерский. — Действительно не мешает?
— Что случилось, Николай Львович? — тревожно спросил Васильев.
— Вам лучше знать. Это вы дежурите по Системе.
Последовала пауза.
— Неужели этот метеорит? Что-нибудь случилось?
— На сей раз ничего, — холодно произнес Озерский. — Но предупреждения я не получал. К счастью, он упал на той стороне.
— Правда? — сказал Васильев с облегчением. — Тогда понятно. Если метеорит падает вдали от города и если он небольшой, тревога не поднимается. Но как же так? Почему тогда был толчок?..
— Да вы знаете, что там упало? — вдруг закричал Озерский, побагровев. — Гора! Да! Самая настоящая гора! Тысячи тонн! Тысячи! Просто счастье, что на обратную сторону! Счастье! А если бы сюда?..
Озерский обвел рукой центральный зал Лунного метеопоста и тихо повторил:
— А если бы сюда?..
Он замолчал. Потом махнул рукой и вышел.
Зал обработки информации располагался рядом по коридору. Если в центральном зале было нежарко, то здесь почти холодно. Машина не человек, тепло ей противопоказано. Два оператора в цветных нейлоновых куртках играли в шахматы перед огромным пустым дисплеем. Телетайпы безмолвствовали.
— Привет, ребята, — сказал Васильев. — Хорошо проводите рабочее время.
Игроки вскочили, остановив часы. Васильев, следом Рыбкин приблизились. Рыбкин поздоровался с обоими за руку.
— Рыбкин. Александр Петрович.
— Губенко. Саша.
— Вадим.
— Есть работа, — сказал Васильев. — Только что приходил Озерский. С претензиями. Мы пропустили что-то вроде астероида.
— Если шел мимо, то могли, — сказал Губенко.
Читать бесплатно другие книги:
