Операция «Прогрессор» Пухов Михаил

Путь Одноклеточных

Два с половиной миллиарда лет назад в теплых волнах архейского океана две крохотные амебы резвились под лучами первобытного Солнца. Им было хорошо и просторно. Их почтенная родительница, старая амеба Этер, уже не жила: она разделилась когда-то на две половинки, которые приняли имена Тера и Тери, и сейчас чувства настолько переполняли сестер, что они с трудом сдерживались, чтобы преждевременно не повторить акт деления.

Они произошли от одной матери и в миг своего рождения ничем от нее не отличались. Но с тех пор прошло целых пятнадцать минут; за этот срок каждая из них приобрела кое-какой жизненный опыт. К тому нее кое-что из духовного наследия Этер было забыто (ровно столько, сколько приобретено); иными словами, за эти четверть часа каждая из двойняшек сделалась неповторимой индивидуальностью.

Амебы весело плясали в прозрачной воде под беспорядочными толчками молекул и радостно напевали: «Свобода, свобода». Ведь они, как и прочие Одноклеточные, превыше всего ценили свободу индивидуальности. И всюду — на многие сантиметры кругом — кружились точно в таких же танцах мириады точно таких же миниатюрных созданий, певших ту же самую песню такими же нежными голосами. Каждое из этих существ имело ярко выраженную индивидуальность и ценило свободу больше всего на свете.

Внезапно в нескольких миллиметрах от себя Тера увидала амебу, пораженную, по всей вероятности, каким-то тяжким недугом. Незнакомка выглядела так, будто находилась в процессе деления: в ее полупрозрачном теле отчетливо просматривались два ядра и натянутая между ними мембрана. Но разделиться полностью на две половинки несчастная, видимо, не сумела; более того, оба ее ядра буквально на глазах распались каждое надвое; и опять-таки образовавшиеся четыре клетки почему-то не разошлись в разные стороны.

Удары молекул воды почти не сдвигали с места тело бывшей амебы; оттого оно казалось тяжелым и неповоротливым.

Удивленно хлопая двигательными ресничками, Тера приблизилась к горемычному существу. За ней последовала и Тери. Объятые жалостью, они перестали петь и даже плясать; лишь изредка хаотические удары молекул вынуждали их менять избранную позицию.

— Что с вами, бедняжка? — спросила незнакомку Тера, трепеща от сострадания. — Вам больно? Вы не можете разделиться на две половинки?

— Я и не собираюсь делиться, — надменно отвечало уродливое существо. — Мне опостылела жизнь Одноклеточного, которое толкают даже самые микроскопические молекулы. Я не хочу разбрасывать своих потомков по океану. Пусть живут вместе.

Несколько миллисекунд Тера и Тери недоуменно молчали, пытаясь переварить это неожиданное заявление.

— В сущности, я Зародыш, — продолжало чудовищное создание. — Я надеюсь стать когда-нибудь Многоклеточным. Я превращусь в большой и сильный Организм, которому нипочем не только удары молекул, но даже морские течения.

— Разве это возможно? — изумленно сказала Тера. — Если так, ваши клетки станут друг другу мешать…

— И не будут свободны, — вставила Тери.

— Многие из них не увидят наш необъятный мир…

— Никогда не почувствуют ласковое тепло воды…

— И мягкий солнечный свет…

— Не смогут петь…

— И плясать…

— Я думал об этом, — ответил ужасный Зародыш. — Когда я стану Организмом, клеток во мне накопится очень много — миллионы или даже миллиарды. Они потеряют универсальность, станут специализированными. Некоторые будут мыслить, другие — запоминать, третьи — защищать меня от врагов. Объединенные в группы, они образуют органы чувств, вообразить которые невозможно. Даже я не рискну это сделать.

— Потеряют универсальность? — пролепетала вконец испуганная Тера. — Но как же тогда свобода?

— Да, как быть со свободой? — эхом отозвалась окончательно устрашенная Тери. — Что случится с индивидуальностью?

— На смену свободе, к которой мы все привыкли, придет новая, — объяснил Зародыш будущего Организма. — Я и мои потомки сможем делать совершенно непредставимые вещи. Возможно, даже перестанем жить в океане.

— Но свобода… — повторила Тера. — Индивидуальность…

— Свобода индивидуальности… — эхом откликнулась Тери.

— Подвижность моих клеток действительно несколько ограничится, — заявил Зародыш. — Зато Организм будет свободным по-настоящему.

— Значит, клетки лишатся свободы?..

— Будут связаны…

— Порабощены…

Амебы были ошеломлены и расстроены. К счастью, случайная молекула Н2О оттолкнула их на несколько миллиметров от зарождающегося чудовища, и они вскоре о нем забыли. И уже через долю секунды опять танцевали в теплых водяных струях, готовясь к новому акту деления и весело распевая: «Свобода, свобода…»

Прошло два с половиной миллиарда лет. Потомок первого Организма, размышляя, как бы получше закончить рассказ, наполнил стакан водой. Она была чистой, прозрачной, холодной. На деле в этой воде жили тысячи одноклеточных потомков первых простейших, они весело кружились в хаотическом танце и радостно пели: «Свобода, свобода». Но глаза Организма видели только значительные предметы и не замечали Одноклеточных, поэтому вода казалась ему прозрачной. Да и уши его не могли уловить их нежного пения. Он выпил воду и поставил стакан на стол.

Но даже после этого Одноклеточные продолжали радостно петь: «Свобода, свобода». Мир, ограниченный стенками желудка, казался им бесконечным.

Дефицитный хвост

Сам я работник торговли, но отношения с наукой имею родственные.

Есть у меня свояк, инженер-генетик. Встречаемся семьями по воскресеньям. Жены — дверь на задвижку и давай о женском: о нарядах, о прическах да о мужчинах. О нас, значит.

А мы сидим закусываем и ведем философский разговор. Свояк вещает на непонятном языке о разных проблемах, а я слушаю, пока не надоест. Надоест — задаю дурацкий вопрос. Такой, например:

— По-русски, — спрашиваю, — нельзя?

— Что? — говорит свояк. — Что-что?

Ну а я ему объясняю, что его научное направление заехало в тупик. Я давно приметил, что ученые именно в тупике выдумывают слова, никому, кроме них, не понятные.

— Отрываетесь от практики, — говорю я ему. — Вря.

— Как? — спрашивает. — Как-как?

— Так, — говорю. — Вот я, например, в своей работе давненько не встречал плодов твоей генетики. Значит, отрываетесь.

Свояк возмущается ужасно. И в который раз заводит речь о сельском хозяйстве. Все продукты, мол, которые мы едим, уже двадцать лет не те, что были двадцать лет назад. Например, коллеги моего свояка пересадили злакам гены каких-то бобов. В результате пшеница берет азот из воздуха, а не из почвы, как раньше. Качество хлеба не страдает, а азотные удобрения экономятся.

— Сомневаюсь, — говорю я. — Не помню, какой вкус у него был, но ладно. Скажи лучше, куда девают сэкономленные удобрения?..

Такими вопросами сбиваю я со свояка спесь. Вот люди! Мало, что в тупике сидят и непонятными словами изъясняются, так еще уши заткнули и не понимают нужд покупателя. Мне, как работнику торговли, ясно, что все товары делятся на две категории: дефицит и все остальное. Что требуется покупателю? Дефицит. Остальное — вот оно, пылится на складах, никому не нужное. А дефицит выбросили, расхватали, и нету дефицита. А они — хлеб из воздуха делать! Но ведь хлеб-то — не дефицит!..

В общем, непорядок. Торговля наукой интересуется, а где обратная связь? Тут свояк в который раз рассказывает про икру. Есть у моего свояка и его коллег такое последнее достижение.

Лет десять назад они сделали так, что у всех рыб икра стала как кетовая. Или зернистая, кому что нравится. Даже лягушки теперь красную икру мечут. На вид — нормальная. И на вкус, говорят. По остальным торговым параметрам тоже полное совпадение. Только выводятся из этой икры не горбушата, а головастики, и никто ее не берет, хоть и забиты ею склады. Психологию надо учитывать. Не дефицит — и точка.

— Ладно, — говорю, — допустим. Но ведь эту икру уже давно сделали. А где новые достижения в области дефицита?..

Добил я однажды этим вопросом своего свояка. Вскакивает, надевает пальто и половину зовет. «Жена, — кричит, — я пошел! Мне, оказывается, работать надо!»

И остаюсь я один. Всегда так — выскажешь мысль, и сам от этого страдаешь. Но ладно. Звоню ему в понедельник на службу. «Как дела?» — спрашиваю. «Думаем», — говорит. Звоню вечером. «Думаем».

Знаю я, о чем они думают. Был у него в лаборатории. Микроскоп у них там с ракету, и к нему еще ЭВМ пристыкована. А вокруг сидят мой свояк с коллегами, решают проблему — рассчитывают, во сколько раз этот микроскоп больше объекта исследований. Но ладно.

Так несколько дней. Потом приезжает свояк ко мне и излагает плоды их коллективных измышлений.

Оказывается, придумали они скрестить с помощью генов лисицу и ящерицу. Думали они, думали и открыли, что лисий хвост — это дефицит, из него воротники делают. И еще они открыли, что у ящерицы есть такое ценное качество — регенерация органов. Хвост у ящерицы оторвешь — новый вырастет.

— Представляешь, — радуется свояк, — как здорово будет! Хлоп — отстриг лисе хвост. На воротник. А назавтра у нее новый вырос, как у ящерицы.

И это называется понимание покупателя! В хвосте главное — мех, теплота, пушистость. Из ящерицыных хвостов кто же будет воротник себе шить? Псих какой-нибудь ненормальный. Да и климат у нас не тот.

— Ничего не получится, — говорю я и все ему объясняю.

— Да я про регенерацию! — радуется свояк. — Хвост будет лисий, это отрастать будет как у ящерицы! Приделать лисе хвост ящерицы мы как раз не умеем. Эта научная проблема пока неразрешима.

И убегает пересаживать лисам гены регенерации. И дело идет, несмотря на мои сомнения. Я в курсе, свояк все рассказывает. По телефону, теперь не до встреч. Кипит у них работа. Сначала гены пересаживают. Потом выращивают зародыши. Миллион лисьих зародышей. Чтобы сразу промышленный эффект — так свояк объяснил. Ну, дело хозяйское.

Зародыши постепенно растут и превращаются в симпатичных лисят. Некоторые рыженькие, другие черно-бурые, на вкус. Наконец, кульминация — лисята вырастают в лисиц.

Но прав оказался я. Конечно, кое-чего они добились. Вырастили миллион прекрасных лисиц с регенерирующими хвостами. Отстригаешь хвост — через день новый вырастает. Все, как предполагалось. Окрыленные успехом, свояк и его коллеги пытаются пересадить лисам гены морской черепахи. Чтобы жили подольше.

Ну а интересов покупателя не учли. Пылятся лисьи хвосты на всех складах, но их, естественно, никто не берет. Кому они теперь нужны?

Не дефицит!

Коммуникабельный гуманоид

Клева не было в принципе. Солнце отражалось в озере уже часа полтора, а я сидел без улова. Впрочем, в рыбалке важен процесс. Чтобы, что-то поймать, надо забираться куда-нибудь в глухомань, где неподвижно стоят под корягами метровые щуки, а на дне шевелят усами сомы. Но до таких мест можно доехать лишь в отпуск.

Внезапно какая-то тень заслонила восходящее солнце. Прищурившись, я посмотрел в ту сторону и увидал дисковидный летательный аппарат, с какими встречались, по-моему, многие. Диск быстро приближался. По его гладкой поверхности струилась тонкая пленка тумана.

Что ж, это справедливо. Если обитатели какого-то провинциального городишки, чуть ли не ежедневно встречая пришельцев, каждый раз приходят к полному пониманию, то чем мы хуже? Я лично всегда верил в летающие тарелки и прочие НЛО.

Диск висел уже прямо над моей головой. Струистый туман растекался по его обтекаемому днищу, как пар вдоль бортов готовой к старту ракеты. Потом это струение прекратилось, и диск мягко рухнул в кусты в каких-нибудь тридцати метрах от меня.

Разумеется, я уже стоял на ногах, забыв про удочку. Из-за диска появился гуманоид, действительно очень похожий на человека, и направился ко мне.

— Здравствуйте, — произнес он на вполне правильном русском языке и оглянулся на свой летательный аппарат. В борту диска имелась большая вмятина, которую я только теперь заметил. — Вы случайно не помните, где я покалечил свое магадо? И почему я один?

Естественно, от неожиданности я слегка опешил. Но лицом в грязь падать не стал. Я ответил как можно спокойнее:

— Не знаю.

— Следовательно, раньше мы не встречались, — заключил гуманоид. — Так я и предполагал. Значит, вы не сможете мне сообщить, давно ли я нахожусь на этой планете.

Отвечать на это было нечего. Да и вопрос-то отсутствовал. Я молчал, собираясь с мыслями.

Гуманоид стоял рядом со мной и смотрел на неподвижный поплавок.

— Совсем не клюет?

— Откуда вы знаете? — удивился я.

— Сейчас вы скажете мне об этом, — спокойно объяснил гуманоид.

Логики в этом высказывании я не нашел. Однако по существу он был, разумеется, прав.

— Да, — сказал я. — Совсем не клюет. Обычное дело.

И взялся за удочку, вытащить ее из воды. Чтобы не отвлекала.

— Погодите, — сказал гуманоид. — Сейчас вы поймаете рыбу.

Я подсек. Удилище согнулось. Такого не было у меня все лето.

— Рыба!..

— Вот теперь можно сматывать, — сказал гуманоид. — Больше никого вы сегодня не подцепите.

Я повиновался. Я верил гуманоиду. Он не помнил, сколько времени провел на Земле, но будущее предсказывал профессионально.

— Вероятно, вы живете у нас довольно долго, — предположил я.

— Почему вы так думаете?

— Вы хорошо говорите по-русски, а наш язык сложен для изучения. Логично?

Гуманоид усмехнулся. Мимика у него тоже была совсем человеческая.

— Нет. Если я неплохо говорю по-вашему, то не потому, что когда-то учил язык. В этом случае я бы его, конечно, забыл.

— Не понимаю.

— Для вас это звучит необычно, — согласился гуманоид. — Но любое существо живет не только в пространстве, но и во времени. Для того чтобы определять свое место в мире, мы располагаем специальными органами чувств. Органы пространственной ориентации — это глаза, уши и так далее. Чувств ориентации во времени два — это память и интуиция, то есть способность предвидеть будущее. Если бы их у нас не было, мы были бы подобны мертвой материи, для которой понятие времени практически лишено смысла.

— Допустим, — сказал я. — Это интересная точка зрения, но…

— Вы это поймете, — предсказал гуманоид. — Вероятно, вы замечали, что ваши временные чувства несимметричны. У вас, людей, хорошая память, но почти отсутствует способность к предвидению. Вы еще не знаете, что это универсальный закон природы: из двух временных чувств одно обязательно доминирует. Этот закон справедлив и для моих соплеменников. Но у нас это не так, как у людей. Наоборот. Наша память слаба, и мы не помним своего прошлого. Оно столь же туманно, как для вас будущее. Зато у нас развито чувство предвидения, поэтому будущее мы знаем.

— Но это же страшно неудобно! Как вы ухитряетесь жить без памяти?

— Зато мы помним будущее. Уверяю вас, это ничуть не менее удобно. Например, произнося длинную фразу, вы не всегда знаете, какими словами кончите, но помните ее начало и вопрос, на который отвечаете. Я же помню конец фразы и следующую реплику собеседника. Например, сейчас вы собираетесь вернуться к языковым проблемам.

— Угадали, — согласился я. — Какое отношение эти сведения имеют к знанию языка?

— Я пробуду у вас много дней, — объяснил гуманоид. — Несомненно, за это время я успею изучить язык, а сейчас ясно вижу весь процесс обучения и поэтому знаю язык заранее. Разумеется, потом я его забуду.

Я представил себе, как он изучает язык. В свете его высказываний это выглядело так. Он разговаривает со мной, с другими, а говорит все хуже и хуже. Чем больше говорит, тем меньше знает язык. Потом садится за словари и учебники и забывает все окончательно. И покидает Землю.

— Откуда вы прилетели? — полюбопытствовал я.

— Не помню.

— Даже так? Не помните, где и когда родились?

— Естественно, — сказал гуманоид. — Наше прошлое подобно вашему будущему. Разве вы знаете, когда умрете?

— А вы это знаете?

— О вас? — Гуманоид пожал плечами. — Естественно, нет. Вы ведь тоже не знаете дату моего рождения.

Возразить на это было нечего. Как спорить с законом природы? Все симметрично во времени. Ни он, ни я не знаем дня его рождения. И мы оба ничего не можем сказать о моей смерти.

— Вы помните свое индивидуальное прошлое, — продолжал он. — Я знаю свое индивидуальное будущее. Но не надейтесь услышать от меня что-нибудь существенное для вас. Будущее, которое я знаю, вам неинтересно. А мне мало пользы от вашего прошлого, даже если вы о нем подробно расскажете.

Он был прав. Допустим, я потребую от него комбинацию цифр, которая выиграет в «Спортлото». Но он не знает выигрышной комбинации. Ему в его будущем и в голову не придет заглянуть в таблицу. А если я попрошу его сделать это, он тут же забудет о моей просьбе.

В конце концов, я ведь тоже не помню, какие числа выиграли в прошлом тираже.

— Минувшее укутано мраком, — сказал гуманоид. — Если бы вы знали, как это печально. Кто расскажет мне о моем прошлом? Почему я один? И откуда я прибыл?

— Откуда-то оттуда. — Я показал вверх.

— Спасибо за информацию, — поблагодарил он. — В обмен я сообщу вам кое-что из вашего будущего. Когда я улечу — а это вот-вот случится — вы будете стоять, задрав голову, и смотреть мне вслед. Я очень ясно вижу эту картину.

Мы помолчали.

— Кстати, что вы здесь делали? — внезапно спросил он.

— Ловил рыбу, — сказал я. — Потом прилетели вы. Оттуда, со стороны солнца.

В разговоре наметился перелом. Раньше вопросы задавал я, теперь это делал он. Естественно: моя память обогащалась, его предвидение укорачивалось. Я знал о нем все больше, он обо мне — все меньше. Теперь я лучше его понимал, что никакой пользы от нашего контакта не будет.

Я сказал:

— Значит, сейчас вы улетите на своем магадо.

— Откуда вы знаете, что оно так называется?

— Вы сами назвали его так.

— Да, возможно. — Гуманоид, грустно улыбнувшись, посмотрел на меня со слабой надеждой. — Значит, мы не сообщили друг другу ничего интересного?

— Нет, — сказал я.

— К сожалению, так будет всегда, — сказал он. — Прощайте.

— Счастливого пути.

Он повернулся ко мне спиной и пошел, раздвигая кусты. Устремленный в свое грядущее, он уже не помнил меня. По диску заструился волокнистый туман, и аппарат беззвучно взмыл в чистое утреннее небо. Я стоял на берегу озера и, задрав голову, глядел ему вслед.

Я и сейчас ясно вижу эту картину.

Мы и наши родители

Как всегда, день начался удивительно.

Сережка разбудил меня чуть свет (даже темно было) и сказал, что сейчас мы с ним пойдем на речку испытывать змей.

Я ему объяснил, что змеи в нашем краю не водятся (объясняя, я успел умыться); еще я объяснил, что змея — существительное одушевленное и поэтому нельзя сказать: «испытывать змею». Испытывать можно только то, что ты сделал своими руками. Например, робота.

Пока я возился на кухне, подготавливая печь к завтраку, Сережка долго смеялся. Насмеявшись вволю, он сказал, что я оказался глупее, чем он думал, потому что стыд тоже нельзя сделать своими руками, а он сейчас испытывает стыд за меня, поскольку я оказался глупее, чем он думал.

Тогда я пошел к себе в комнату, чтобы занести это Сережкино изречение в дневник для папы — пусть его куда-нибудь вставит, он у меня писатель. Поэтому я все интересные фразы записываю, у нас договор. Нам жаль, если хорошая мысль пропадает лишь потому, что я ее не записал. А мой папа за это учит меня уму-разуму и наставляет на путь истинный. Так папа говорит маме, когда она называет его эксплуататором.

Когда я вернулся, печь тихо гудела, а Сережка сидел на столе, болтал ногами и ждал. Я тоже подождал минут пять, а потом догадался посмотреть на дисплей. Печь стояла из-за противоречий. Оказывается, Сережка заказал «яичницу всмятку и кофе черный с молоком», поэтому кибернетическая печь и, остановилась. Я громко засмеялся, пошел к себе, записал этот Сережкин заказ в дневник, вернулся и набрал новый: какао и гренки. Пока печь работала, я громко над Сережкой смеялся.

Потом я вспомнил первую сегодняшнюю запись и сказал Сережке, что змей все-таки нельзя испытывать, можно только проверять у них условные рефлексы. А если не верит, пусть спросит у отца, он у него биолог.

Сережка на это даже не улыбнулся, просто вышел во двор, вернулся с длинной веревкой, намотанной на квадратную дощечку, и объяснил мне, что эта дощечка и есть водяной змей, который он вчера сделал и который сегодня мы будем испытывать в речке.

Потом я записывал всю эту историю в дневник, и мы ужасно смеялись, а потом вышли из дому и пошли к реке. Было уже часов семь, но поселок спал. Вернее, спали домики; люди-то уже встали и возились на кухнях с гренками и какао.

Мы миновали границу поселка и окунулись в лес. Трава была совсем мокрая от росы, но лес проснулся: по верхушкам гулял ветерок. Мы бежали по тропинке, и Сережка рассказывал мне, что такое водяной змей и где он про него прочитал.

Он вычитал про него в одной старой книге. Водяной змей — это рыболовная снасть. К деревянной дощечке привязывают поводки с крючками и длинный шнур. Дощечка плавает в воде на ребре, а конец шнура держит в руке рыболов. В сущности, водяной змей ничем не отличается от воздушного: здесь течение, там ветер. Если рыболов умеет управлять змеем, тот может выделывать удивительные вещи: приближаться к другому берегу, огибать коряги и плыть против течения. Все это он делает бесшумно, поэтому рыбы на него можно поймать видимо-невидимо, даже тайменя. Только нужно сначала научиться управлять змеем; вот этим мы сейчас и займемся.

Я напомнил Сережке, что река у нас узковата и поэтому лучше испытывать змей на озере, хоть оно и далеко. На это Сережка сказал, что я болен, что у меня обострение тупости. Он спросил, где я найду на озере течение, и изрек, что водяной змей на озере все равно что воздушный змей в безвоздушном пространстве. Потом он обождал, пока я записывал эти вещи в дневник для папы (я всегда ношу дневник с собой, у меня такое правило), а потом мы пошли дальше. И, выйдя на опушку, мы увидели дедушку Сашу.

Тогда мы, правда, еще не знали, что его зовут дедушка Саша и что он брат Вити Куницына. Просто навстречу нам по тропинке шли Витина мама тетя Оля и Витин папа дядя Володя и с ними какой-то пожилой человек. Мы с Сережкой нисколько не удивились, потому что тетя Оля и дядя Володя часто бывают здесь утром, когда остальные взрослые, кроме нас с Сережкой, еще возятся на кухнях с какао и гренками. Они еще совсем молодые, хоть и родились в середине прошлого века. Мама говорит, что тетя Оля очень красивая, хотя мне моя мама нравится больше.

Таких родителей, как у Вити Куницына, больше ни у кого нет. Они совсем разные. Даже удивительно, все-таки родственники. Дядя Володя высокий, белобрысый и очень сильный. У него серые глаза и выдающийся нос, а рот такой, что, когда он закрыт, его и не видно, будто у дяди Володи лицо без рта. А закрыт он почти всегда, потому что дядя Володя разговаривает мало. Еще у дяди Володи совершенно неповторимый лоб, это моя мама заметила. И лицо у него бледное, без всякого загара.

Тетя Оля наоборот. Она родом с Юга. Лицо у нее смуглое, а волосы короткие, вьющиеся, даже темнее, чем лицо. Еще у нее есть большие черные глаза. Сама она тоненькая и на вид совсем слабенькая, хотя Сережка сам видел, как она поднимала пудовую гирю одной левой рукой. И много раз поднимала. Это она утреннюю гимнастику делала. Где-то здесь, в лесу, на этой самой опушке.

Вот такие они, Витины родители, совсем друг на друга непохожие. Похожи они только тем, что оба встают чуть свет, надевают спортивную форму и бегут в лес заниматься утренней гимнастикой, как и все, кто вернулся со звезд. Для послеполетной адаптации, как говорит Сережкин отец. Витя Куницын тоже с ними ходит. Только он гимнастики не делает — ему это не надо, а идет прямо на речку или на озеро. Окунувшись, он сидит на берегу, смотрит на воду и на небо, а потом — хлоп! — выдает точный прогноз на завтра. Причем никогда не ошибается. Так больше никто не умеет, даже Сережкина мама предсказывает погоду только когда она кому-то необходима. Допустим, для урожая нужно, чтобы завтра был дождь. Тогда Сережкина мама говорит: «Завтра будет дождь», — и назавтра действительно идет дождь. Но Сережкина мама не волшебница. Она у него инженер-синоптик.

Витя Куницын, наоборот, ошибается только когда Сережкина мама делает погоду. Если синоптики не вмешиваются, он предсказывает погоду точно. Ведь он родился вдали от Земли и воспринимает природу не как мы. У него свежий взгляд. Сережкина мама уже решила, что, когда Витя Куницын вырастет, он обязательно пойдет работать к ней в бюро погоды. Им такой человек очень нужен, чтобы зря в погоду не вмешиваться и не тратить энергию попусту. Сережкина мама взяла бы Витю на работу хоть сейчас, но он еще маленький, и пока мало знает, и ему нужно долго учиться, как и другим. Хотя, по-моему, Витя Куницын и так знает больше любого взрослого. Да и мы с Сережкой кое в чем разбираемся.

То, о чем я сейчас пишу, называется лирическое отступление. Папа меня учит, что лирическое отступление нужно делать покороче. «Учти, сын, — говорит он, — всякое отступление от темы есть отступление. Наступай, и материал тебе покорится».

Так учит меня мой папа, а он в этих вопросах «профи», как он сам говорит. Профессионал. Поэтому я и перехожу в лирическое наступление.

Мы с Сережкой бежали по тропинке к реке испытывать водяной змей, а на опушке стояли в спортивной форме тетя Оля и дядя Володя, такие между собой несхожие; и с ними еще один человек, пожилой, но тоже в спортивной форме. Мы их поздравили с добрым утром и побежали дальше. Тетя Оля сказала пожилому мужчине: «Это Витины товарищи», а ответа я не услышал — было уже далеко, и я думал о другом. Я думал об этом незнакомом пожилом мужчине, потому что внешность у него была немного странная, непонятно почему.

Вдруг Сережка остановился, и на лице у него появилось одно очень сильное выражение, означавшее, что он загорается новой идеей. Увидев это, я сразу понял, что испытаний змея сегодня не будет.

Я присел на пенек и стал наблюдать за Сережкиным лицом. Когда он загорается новой идеей, смотреть очень интересно. Сначала на Сережкином лице, как на фотобумаге, проявляется новая мысль, и кажется, что она вот-вот станет очевидной всем без всякого исключения. Что-то вроде телепатии, «псевдонауки номер один», как величает ее Сережкин отец. И он прав, потому что спустя секунду эта почти очевидная мысль, вместо того чтобы стать общедоступной, вдруг исчезает с Сережкиного лица и уходит вглубь, и Сережка начинает изъясняться таинственным шепотом. Новая мысль остается только в его глазах, и теперь они уже ничего, кроме отблеска этой мысли, не выражают.

Загоревшись, Сережка сказал мне таинственным шепотом:

— Этот незнакомый человек… Ты его хорошо разглядел?

— Конечно, хорошо.

— И ничего не заметил?

Я подумал, подумал…

— Что-то заметил, но не понял что.