Операция «Прогрессор» Пухов Михаил

Костры строителей

— Не успеем, — сказал Егоров.

— Вы все-таки пристегнитесь, — сказал Бутов. — Скорость большая, мало ли что. Потом — темнеет.

Егоров послушно затянул ремень безопасности. Солнце уже зашло, и, хотя небо на западе еще играло красным, впереди сгущалась ночь. Глайдер мчался над зеленой стрелой шоссе, пронизывающей тайгу. Деревья подходили к самой дороге, но сейчас слились в высокие стены, лес потерял глубину, и осталось только шоссе — бесконечный коридор с искаженной от скорости перспективой.

— А насчет остального не беспокойтесь, — продолжал Бутов. — Будем вовремя, я гарантирую. Мне сегодня еще домой нужно попасть.

Бутов полулежал в водительском кресле, повернув загорелое лицо к Егорову. На дорогу он не смотрел — машина сама их везла. На вид Бутов был настоящий сибиряк, и познакомились они всего два часа назад — Егоров расспрашивал всех на автовокзале, как побыстрее добраться до Станции, никто не мог посоветовать ничего путного, но тут появился Бутов, потащил его к стоянке, втолкнул в глайдер, запер снаружи и удалился, сказав: «Ждите. Я скоро».

И ушел. И не появлялся целый час, и это стоило Егорову много нервов, потому что времени оставалось в обрез, и Егоров по инерции нервничал до сих пор.

— А хоть бы и не успели, — продолжал Бутов. — Подумаешь, пуск новой электростанции. Каждый день появляются новые объекты.

— Это не какой-нибудь объект, — объяснил Егоров. — Это Станция, Станция с большой буквы. Станция, которая даст энергии больше, чем остальные электроцентрали мира, вместе взятые.

— Каждый день тоже не какие-нибудь пускают, — возразил Бутов. — Каждый раз что-то новое, что-нибудь «самое». Зачем куда-то спешить? События сами происходят вокруг.

Егоров усмехнулся. Спокойствие Бутова постепенно передавалось ему, и он уже верил, что они успеют вовремя, хотя до пуска оставалось менее получаса, а впереди лежала еще сотня километров с лишним. Но мысленно он был уже на месте. Он знал — что-то произойдет, и хотел при этом присутствовать, и теперь уже верил, что это ему удастся.

— Потом, что вы хотите увидеть? — продолжал Бутов. — Обычная, банальная церемония. Станция заработает — толпа закричит «ура!». Когда «Томь» выигрывает у «Спартака», ликования куда больше.

— Для физика Станция — это уникальный объект с очень высокой пространственно-временной концентрацией энергии, — объяснил Егоров. — Особенно в самом начале, сразу же после пуска, еще до выхода на режим, Здесь может наблюдаться ряд побочных эффектов — новых, совершенно неизученных.

— Почему — неизученных?

— Физики не занимались Станцией, — объяснил Егоров. — Ее строили инженеры, и никто не знает, что произойдет, когда эта энергия начнет выделяться в фиксированной точке пространства.

— Взорвется, что ли? — усмехнулся Бутов.

— Нет, пуск Станции безопасен. Этим как раз занимались, и это доказано. Но освобождение такой колоссальной энергии исказит геометрию мира. Может быть, это будет длиться мгновение, но так будет.

— Фантазия какая-то. Вы где про это читали?

— Я это считал. Вчера вечером, на клочке бумаги. И сегодня утром, на ЭВМ. Результат, по-моему, любопытен. Как я и думал, пока Станция выходит на режим, возможны ограниченные, строго локализованные нарушения причинно-следственных связей. Как это будет выглядеть, я не знаю. Но это будет.

— А я фантазий не уважаю, — заявил Бутов. — Все помешаны на фантазиях. А что в них такого?..

— Говорят, фантазия будит мысль.

— По-моему, она ее усыпляет, — сказал Бутов. — Если вам надо проснуться, сделайте глубокий выдох. Вберите в легкие лучший воздух Земли и посмотрите вокруг. Вы увидите только лес, тайгу на тысячи километров. И вы можете блуждать по этим лесам целый год, питаться грибами и ягодами, которых здесь уйма, и не догадываться, сколько тонн руды перерабатывается ежесекундно у вас под ногами.

— Да, это хорошо придумано, — согласился Егоров. — Двухэтажный мир. Промышленность в подземелье — остальное снаружи. Мы получаем необходимое сырье, и природа остается нетронутой. Когда-то делали по-другому.

— Когда-то автомагистрали строили из асфальта, — сказал Бутов.

Егоров ничего не сказал, глядя вперед, на дорогу, Наступили сумерки, и травяное покрытие наполовину потеряло свой неповторимый изумрудный оттенок. Гордость сибирских селекционеров — вечное покрытие, мечта дорогостроителей. Когда ее создавали, эта трава предназначалась для футбольных полей. Но оказалась незаменимым дорожным материалом, не имеющим соперников. Конечно, когда над шоссе проносится глайдер на воздушной подушке, все равно — трава или бетон, и то и другое не пострадает. Но если проходит тяжелый трактор или, допустим, танк — плохо придется бетону. А трава примнется, и встанет снова, и ничего с ней не случится.

— Просто счастье, что освоение Сибири чуть-чуть запоздало, — сказал Бутов. — Прежде наступление на новые территории проводилось стихийно, без оглядки на будущее. Результаты вы знаете. А здесь все идет по правилам, по науке, и иначе нельзя. Современная техника — она любую природу в состоянии искалечить. Потом уже не исправишь.

Егоров молчал, глядя вперед. Прямой участок шоссе закончился, дорога плавно вильнула вправо и по широкой дуге вылетела на берег реки. Плотный многотонный поток с трудом угадывался под невысоким обрывом, было уже темно, и только кое-где на черной воде лежали двойные огоньки бакенов.

— Выходит, вы у нас отдыхаете, — сказал вдруг Бутов. Не спросил — сказал утвердительно. Егоров усмехнулся.

— В командировке.

— А то у нас многие отдыхают, — сказал Бутов. — Почти из всех стран мира. И нельзя сказать, чтобы я этого не понимал.

Дорога взлетела вверх, темная лента реки осталась позади, и шоссе вновь превратилось в прямой коридор с отвесными стенами на фоне почти черного неба. Бутов включил дальний свет, по шоссе побежали тени, и вне двух световых цилиндров стало совсем темно.

— Что вы собираетесь делать после пуска? — спросил Бутов.

— Еще не знаю.

— Хотите, заглянем ко мне. В моем хозяйстве много интересного. Все время иностранцев возят, в порядке обмена опытом. Только никакого опыта они не перенимают, восхищаются и грустно вздыхают. У нас, говорят, так уже не получится. Слишком поздно спохватились, говорят.

— А это далеко? Впрочем, вам незнаком этот термин. Для вас тысячи километров — по соседству.

— Нет, действительно близко. Недавно поворот был. 150 километров, полчаса ходу. Собственно, все эти леса мои.

— Наверное, здесь и родились? Вы, сибиряки, оседлый народ. Живете на одном месте. Или это наше предвзятое, неверное представление?..

— Не знаю, — сказал Бутов. — Мне до настоящего сибиряка далеко. Приезжий я. Москвич, если вам интересно. Окончил лесной институт, направили сюда по распределению. Жена была недовольна. Глушь, говорит. Три года, говорит, жить в этой глуши. И было это 15 лет назад.

В кабине было еще темнее, чем снаружи, темноту подчеркивали зеленые огоньки на приборной панели, и лица Бутова Егоров не видел. А впереди он видел только прямоугольный вырез звездного неба в отвесных стенах тайги и вдруг понял, что небо подсвечено снизу, будто за горизонтом прячется большой город, к которому они приближаются.

— Посудите сами, какая же здесь глушь? — продолжал Бутов. — Глушь — значит глухое место, тупик, и деться некуда. А если здесь глушь, где же тогда простор?..

Егоров не ответил. Сначала ему показалось, что в голосе Бутова мелькнуло сожаление, но потом это ощущение исчезло. Бутов говорил искренне, и иначе быть не могло.

— И еще дети, — сказал Бутов. — Детишкам здесь больно уж хорошо. Поймите меня правильно. Я никого не осуждаю. Центр есть Центр, и природу там сейчас охраняют. Охраняют и лечат, если можно так выразиться. Но во многих местах лечить-то нечего. Ведь лес — он как лошадь или собака, хорошее обращение любит. А если с кнутом — остается бесплодная земля, прикрытая слоем мусора. Культурный слой, как говорят археологи.

Он надолго замолчал. Егоров тоже молчал, глядя вперед, на слабое зарево в узком проеме дороги. Свечение не усиливалось — скорее наоборот, потому что глайдер вместе с дорогой поднимался сейчас по склону плоского холма, и невидимый источник свечения из-за этого опускался глубже за горизонт. Но через несколько минут глайдер вынес пассажиров на вершину, дорога отсюда полого стремилась вниз, и, если бы был день, перед ними открылась бы вся панорама мира. Но равнина пряталась в темноте, и только громадное здание парило на горизонте, квадратное, белое, озаренное светом прожекторов. Здание, которым кончалась дорога.

Станция.

Дорога стремительно неслась вниз. Здание Станции стояло над горизонтом, выхваченное светом из темноты. Оно плавало над невидимым лесом — белое, как теплоход, громадное, как пирамида, хотя его главные этажи, как подводные части айсберга, уходили далеко в землю. Станция была уже совсем близко, не выдвигалась из-за горизонта, а увеличивалась только за счет приближения. Как стремительный призрак, глайдер мчался вниз над стрелой шоссе, распарывая тьму ножами прожекторов. Стены леса уносились назад, потом впереди под прожекторами сверкнул рыжий комочек, дорога куда-то исчезла, ремни перерезали грудь, а сбоку уже вновь надвигалось шоссе — медленно, страшно. Удар — скрежет металла — мрак.

— Жив?

Егоров открыл глаза. Он лежал на мягкой траве на обочине, по лицу разгуливал ветер, неярко светили звезды. Бутов стоял перед ним на коленях, уже улыбаясь.

— Обошлось, слава богу.

Да, обошлось. Ныло плечо, мысли метались. Рядом на дороге угадывалась темная груда глайдера. Он лежал днищем вверх, распахнув пасть кабины. В кронах невидимых деревьев шелестел ветер.

— Лисица, — сказал Бутов. — Выскочила на дорогу, машина пошла в прыжок, но…

Бутов махнул рукой. Егоров помнил. Мрак — скрежет металла — удар. Опрокинутое шоссе, рыжее пятно под ножами прожекторов. Но что-то было и раньше.

Он приподнял голову и посмотрел вниз вдоль шоссе. Белый освещенный квадрат отгораживал половину неба. Раньше, из кабины глайдера, Станция казалась ближе. Там, где дорога упиралась в ее основание, все было усеяно разноцветными точками. Люди.

— Потеряла устойчивость, — сказал Бутов. — Скорость, вы понимаете?..

Егоров смотрел вдоль дороги. Что-то произошло. Кажется, свечение вокруг Станции неуловимо изменилось. Нет, там все осталось как было. Что-то произошло, но не там.

Егоров по-прежнему лежал на земле, но одновременно ощущал, как сильный восходящий поток как бы приподнимает его в воздух и уносит высоко вверх — вверх в пространстве и времени, вверх над эпохами и просторами, над людьми, событиями и судьбами — вверх, помогая окинуть взглядом мир, над которым он поднимался. Он поднимался все выше, и все менялось, становясь неоднозначным, туманным, таинственным, и многоликая жизнь текла в каждой клеточке пространства, раскинувшегося вокруг на тысячи километров.

В лесах горели костры. И лес изменился, стал совершенно другим. Вернее, он оставался прежним, но одновременно был первобытным дремучим лесом, древней тайгой, по которой бродили саблезубые тигры и мамонты трубным гласом сотрясали предутренний воздух. И там горели костры.

У костров сидели люди. Одетые в тяжелые шкуры, с каменными топорами на коленях. Красные блики пламени лежали на их волосатых лицах, обращенных туда, где высоко над землей поднималось белое здание Станции. В их глазах была не тревога. Другое, новое чувство.

А немного поодаль по вольной бурливой воде плыли на север казацкие струги под белыми парусами в манящую неизвестность. Казаки гребли, пели песни и одобрительно усмехались, глядя туда, где в ночи вдруг вспыхнуло невиданное доселе сияние.

И уже совсем в другом месте геологи XX века устало смотрели на странный свет, разлитый над горизонтом. А по чистому небу полуночи проносились диковинные летательные аппараты, и прекрасные дети грядущего невесомыми мотыльками стремились к призрачному сиянию, исходившему от работающей Станции.

Так было всюду, по всей территории необъятного края. Станция заработала, и концентрированный поток энергии изменил свойства пространства, сломал время, соединил будущее и прошлое. И люди этой земли — нефтяники и лесорубы, сплавщики и золотоискатели, водители поездов и автомобилей, землепроходцы, охотники, строители — со всех сторон и из всех эпох одобрительно смотрели на дело рук своих потомков, предков и современников.

Потом видение померкло, растаяло, растворилось. Егоров снова лежал на земле, рядом стоял на коленях Бутов, их окружали ночь и тайга, а издалека несся многоголосый ликующий крик.

— Все, пустили вашу Станцию, — сказал Бутов.

Вверху шелестел ветер.

На попутной ракете

Десятикратная перегрузка все так же вдавливала испытателя Юрия Воронцова в окаменевшее кресло, а небо впереди оставалось холодным и черным, лишенным звезд, слабый свет которых терялся в лучах маленького отсюда Солнца, вмороженного в экран курсового телевизора.

Да, оно так и висело там, неподвижное, неприближающееся, хотя, если бы все шло как следует, корабль на своей скорости давно вонзился бы в него или прошел рядом, скользнув по краю хромосферы, и находился бы уже на противоположной границе системы. Нет, уже оставив систему, шел бы сейчас в холодном пустом пространстве, направляя свой бег в ставшее звездным небо, а Солнце превратилось бы в обыкновенную звезду позади.

Однако Солнце не приближалось. Несмотря на то, что Юрий Воронцов вел корабль на немыслимой скорости, расстояние между ним и Солнцем оставалось неизменным, будто оно само обрело фотонный двигатель и удирало вместе со своими планетами, двигаясь по той же программе, что и корабль Юрия Воронцова. Не только Солнце, не только Солнечная система — и звезды, даже ближайшие, оставались на своих местах, а это означало, что вся Вселенная уходит от Юрия Воронцова на десятикратном ускорении, проваливаясь в какую-то гиперпространственную дыру. И угнаться за ней он не мог, не мог увеличивать и без того предельное ускорение, потому что существовал барьер, переступать который было опасно.

А начиналось не так, все началось как следует, и, когда испытатель Юрий Воронцов, выйдя из внешнего кометного пояса, положил корабль на обратный курс, он не ждал никаких неожиданностей, потому что полет заканчивался — программа была выполнена полностью.

Все было подтверждено — все предварительные теоретические и экспериментальные результаты. Испытания показали, что системы управления и жизнеобеспечения нового звездолета безупречны, энергетические ресурсы неисчерпаемы, что метеоритная защита обеспечивает безопасность субсветового полета даже в таких тяжелых районах, как пояс астероидов и внешняя кометная зона, что тяга легко регулируется, двигатели быстро выходят на нужный режим, а вся система очень перспективна и корабль уже в теперешнем виде вполне пригоден для полета к звездам.

К сожалению, об этом знал пока только один человек — испытатель Юрий Воронцов, и, выходя из внешней кометной зоны, он рассчитывал доставить вскоре на Землю впечатанную в магнитные ленты бортовых ЗУ информацию, чтобы конструкторы корабля смогли порадоваться за свое творение.

Да и сам он с удовольствием отдохнул бы на Земле, вдали от небесных пространств, потому что не такое уж большое удовольствие носиться на субсвете по границам Солнечной системы, где ничего особенного произойти не может. Перемены обстановки нет, все, вплоть до самого ничтожного маневра, идет строго по программе, а если уж случается что-нибудь неожиданное, то это всегда ЧП.

Потому что вот она, неожиданность, — когда до финиша остаются считанные часы, цель вдруг начинает удирать. И ты помимо своей воли оказываешься вовлеченным в дикую игру в пятнашки и понимаешь в происходящем только то, что оно совершенно бессмысленно.

И смысла в этом ты не найдешь, как ни ломай себе голову, и нельзя искать причину даже в возможной поломке телевизионных систем, потому что случай, когда испорченный телевизор начинает показывать то, чего нет и чего никогда не было, еще менее вероятен, чем внезапное бегство Вселенной куда-то в тартарары.

И остается лишь мысль, что все это просто галлюцинация.

— Теперь вы можете выключить двигатель, — произнес голос из-за спины Юрия Воронцова. — Двигатель больше не нужен. Он поработал достаточно.

Вот так подтверждаются гипотезы. Можно только пожалеть докторов, не слишком тщательно обследовавших Юрия Воронцова перед ответственным рейсом.

— Этого делать нельзя, — спокойно сказал Юрий Воронцов. — Солнце уйдет еще дальше, и тогда я его точно не догоню.

— Нет, — возразил голос. — Никуда оно не денется.

Голос был безусловной реальностью, он звучал откуда-то из-за спинки кресла, но Юрий Воронцов не оглянулся. На него давил пресс десятикратного ускорения, и даже шевелить языком было нелегко. Кроме того, Юрий Воронцов был скован сложной системой привязных ремней, на распутывание которых даже в невесомости полагалось не менее часа. Но даже если бы ничего этого не было, оборачиваться не стоило. Свободное место за креслом отсутствовало. Его спинка смыкалась с задней стенкой кабины, образуя сплошной монолит.

— Прошу вас, не волнуйтесь, — мягко произнес голос. — Ничему не удивляйтесь и не стройте необдуманных предположений. Это сбережет вас от тяжелого нервного потрясения.

Голос был хорошо поставлен, он звучал вежливо и корректно. Когда-то Юрий Воронцов неоднократно слышал похожие голоса, оставалось только вспомнить, где он их слышал. И все перевернулось, и его наполнило сознание горькой обиды.

Юрия Воронцова просто обманули. Он никуда не летал, не испытывал никакого звездолета и не играл с Солнцем в пятнашки. Вместо этого несколько месяцев он сидел в обыкновенном тренажере на обыкновенной космической станции, а весь этот полет был подделка, фальшивка, обман. Просто кому-то захотелось исследовать влияние фактора неожиданности на человеческую психику. Кому-то это понадобилось. Вот этому самому товарищу с хорошо поставленным голосом. Теперь эксперимент закончен, товарищ собрал материал. Правда, испытателю Юрию Воронцову от этого вовсе не легче.

Бесспорно, такие эксперименты нужны. Но зачем понадобилось на полгода отрывать от работы одного из лучших испытателей Земли? Неужели только затем, чтобы исследовать влияние неожиданности не на человеческую психику вообще, а на психику конкретного человека — испытателя Юрия Воронцова? Отлично, но что же они выяснили в результате своего эксперимента? Только то, что испытатель Юрий Воронцов готов к любым неожиданностям. Но это и так всегда всем было известно.

Правда, разве совсем недавно знаменитый испытатель Юрий Воронцов не сетовал на врачей, недостаточно тщательно обследовавших его перед стартом? Так зачем же судить кого-то, если сам во всем виноват? А-двигатель действительно стоит выключить. Хотя какой это теперь двигатель — так, привод от центрифуги.

Юрий Воронцов надавил кнопку, и перегрузка стала ослабевать. Послушный сигнал побежал по проводам к исполнительному реле злосчастной центрифуги, и она выключилась, и заработали магнитные тормоза, и вращение начало замедляться, а здесь, в кабине тренажера, это ощущалось так, будто тяга постепенно ослабевает. И исчезает совсем.

— Вскоре мне предстоит пересадка, — произнес человек за его спиной, — и я вынужден вас покинуть.

— Буду очень рад, — сказал Юрий Воронцов.

— Понимаю ваше состояние. Тем не менее я оставлю вас только после того, как все объясню.

— Зачем?

— Я считаю это своим долгом.

— Можете не стараться, — сказал Юрий Воронцов. — Я и так все понял.

— Но я хотя бы должен объяснить, как отсюда выбраться.

— Можете не стараться, — повторил Юрий Воронцов. — Я и сам найду выход.

— И как же вы отсюда выберетесь?

— Так же, как и вы, — сказал Юрий Воронцов. — Через дверь.

За его спиной послышался смех.

— Наконец-то я понял, — сказал человек. — Я понял, что вы ничего не поняли, хотя и утверждаете обратное. Посмотрите на экраны.

Юрий Воронцов послушался и впервые за время разговора взглянул на телевизионные экраны.

Картинка там изменилась. Она походила на прежнюю, но некоторые звезды сдвинулись со своих мест, и рисунок созвездий был немного другой. Солнца с большой буквы на экранах не было видно, а вместо него по правому борту горели сразу два — голубые, яркие. Видимо, это было небо одной из ближайших планетных систем.

— У вас хорошая техника, — сказал Юрий Воронцов. — Это что за небо?

— Система звезды Сириус.

— Что ж, качество изображения неплохое, — сказал Юрий Воронцов. — Вот только цвета немного неестественные.

— У меня мало времени, — нетерпеливо проговорил голос из-за его спины, — но я заставлю вас понять, что мы находимся в системе Сириуса, а вы впервые в истории человечества совершили межзвездный полет.

Самое удивительное, что Юрий Воронцов поверил в это сразу и безоговорочно. Не мог он не поверить этим словам, и снова все перевернулось, он опять находился в кабине своего корабля вместе с неизвестно как поместившимся здесь представителем чужой высокоразвитой цивилизации.

Теперь надо было что-то говорить, потому что упускать такой случай было нельзя, но в голове у Юрия Воронцова все смешалось, и он задал поэтому первый вопрос, который пришел ему в голову.

— Вы говорили о пересадке. Куда вы собираетесь пересаживаться?

— На попутную ракету, — сказал представитель другой цивилизации.

— Куда?

— Я все объясню, только не перебивайте. Сейчас мы находимся в системе Сириуса, а через четверть часа я должен пересесть на попутную ракету, которая довезет меня до Проциона, где я смогу сделать еще одну пересадку на корабль, идущий к центру Галактики. За четверть часа я должен объяснить, как добраться до вашей системы.

Не раз уже Юрий Воронцов опережал человечество. Через его руки прошло большинство современных планетолетов, он первым достиг субсветовых скоростей, первым сел за пульт фотонного корабля. Правда, все это была его работа. А теперь он стал первым человеком, встретившим чужое разумное существо. В этой области он не был специалистом и вряд ли мог принести людям много пользы. Но он не имел права упускать такой случай.

— Вы видите яркую звезду на экранах левого борта? Это и есть ваше Солнце. В принципе вы могли бы нацелиться прямо туда и идти на максимальной тяге, особенно если торопитесь. Трудность здесь в том, что на трассе есть несколько метеоритных полей, и вам придется их обходить. Сейчас я объясню, как это сделать.

— Не надо о метеоритах, — сказал Юрий Воронцов. — С ними я как-нибудь справлюсь. Скажите лучше, как вы попали на мой корабль?

За его спиной представитель высокоразвитой цивилизации засмеялся.

— Так же, как и вы, — сказал он. — Через дверь.

— А где ваш собственный корабль?

— У меня его нет.

— Как же вы добрались до Солнечной системы?

— На попутной ракете.

— Я не понимаю, что это значит, — сказал Юрий Воронцов.

— Это значит, что маршрут одной экспедиции пролегал вблизи вашей системы и я прибыл к вам на ракете этой экспедиции.

— Понятно, — сказал Юрий Воронцов. — Вас оставили исследовать Солнечную систему, а экспедиция отправилась дальше.

— Приблизительно так.

— А что потом случилось с экспедицией?

— Почему вы думаете, что с ней что-нибудь случилось?

— Они же за вами не вернулись!

— Ну и что?

— Но вы были участником экспедиции. Не могли же они бросить вас на произвол судьбы!

— Откуда вы взяли, что я был участником экспедиции? Просто они меня немного подбросили. Какое им до меня дело?

— Ладно, — сказал Юрий Воронцов. — Но почему же те, кто послал вас к нам, не выделили специальной ракеты?

— Меня никто не посылал.

— Зачем же вы у нас появились?

Представитель другой цивилизации помедлил.

— Вы задали очень сложный вопрос. Чтобы понять это, вы должны знать, какую роль играет туризм в жизни моего народа. Мы — прирожденные путешественники и не можем жить без инопланетных красот. Вам, землянам, тоже нравится путешествовать, но у нас это гораздо сильнее. Вы ограничиваетесь в основном поверхностью своей планеты, космический туризм у вас не культивируется. Мы же без этого не можем, жизнь без перемены обстановки для нас не имеет смысла. А конкретно к вам меня привел мой маршрут, в общем-то достаточно произвольный. Но я доволен — в вашей системе так много прекрасных пейзажей!.. Кольца Сатурна, льды Плутона, металлические реки Меркурия… Да одна Земля чего стоит!..

— Так, — сказал Юрий Воронцов. До сих пор он несколько по-другому представлял себе разумную деятельность других высокоразвитых цивилизаций. На миг перед ним возникла картина — темная ночь и фонарь, вокруг которого носятся глупые мотыльки, светясь отраженным светом. Но усилием воли Юрий Воронцов прогнал видение. Не стоит сгущать краски.

— Так, — повторил он. — Вы прибыли в Солнечную систему, чтобы полюбоваться прекрасными пейзажами наших планет. Но мне до сих пор непонятно, каким образом вы собирались вернуться?

— В смысле продолжить путешествие?

— Пусть так.

— На попутной ракете.

— Так вот оно что! — сказал Юрий Воронцов. Видение вновь вспыхнуло перед его глазами. — Выходит, моя ракета для вас тоже попутная?

Представитель высокоразвитой цивилизации замялся.

— Строго говоря, нет. Но, поймите, у меня не было выбора. Другая ракета прошла бы в вашем районе минимум через несколько лет, а я не мог ждать столько. Я просто умер бы без перемены обстановки.

— Вот оно что, — сказал Юрий Воронцов. — А как удалось заставить меня лететь именно сюда?

— Для подобных целей у меня есть специальное вспомогательное приспособление. Устройство для ввода ложных сигналов в бортовые системы. Вы только не обижайтесь. Все это время вы гнались за воображаемым Солнцем, а в действительности летели к Сириусу. Поймите меня правильно. Разумеется, это крайняя мера, но у меня не было другого выхода.

— Понятно, — сказал Юрий Воронцов. Он чувствовал себя обманутым, но совсем по другой причине. Раньше встреча с чужими цивилизациями рисовалась ему совершенно в ином свете. Мотыльки, думал он, вот они кто. Мотыльки. Бабочки-однодневки.

— И часто вы применяете подобные крайние меры?

— Нет, обычно они излишни. При правильно составленном маршруте ждать почти не приходится.

— Все ясно, — сказал Юрий Воронцов. — Только почему все-таки у вас нет собственных звездолетов?

— Видите ли, у каждой цивилизации свой путь. Мы шли не по линии создания средств передвижения, а разрабатывали различные вспомогательные приспособления. Мы можем становиться невидимыми, невесомыми, мы не нуждаемся в пище и воздухе, мы получаем энергию непосредственно от звезд, у нас есть отличные переводные машины и аппараты вроде того, который я использовал в данном случае. Приплюсуйте к этому факт, что во Вселенной очень много планетных систем, почти в каждой системе есть своя цивилизация, и почти каждая цивилизация рано или поздно изобретает звездолет. Посудите сами, зачем нам после этого ракеты?. На мой взгляд, ракета — просто ненужная роскошь.

— А как относятся к вам другие? Те, на чьих кораблях вы путешествуете?

— По-моему, хорошо. Мы же им не мешаем.

— Даже когда вмешиваетесь в управление?

— Ну, такое бывает редко. И потом — они же в нас тоже заинтересованы. Почти каждая цивилизация почему-то считает своей целью установление контакта с другим разумом. Мы сами предоставляем такую возможность, да и общение с нами не представляет никакого труда. Кроме того, иногда мы даем информацию о различных планетах или что-нибудь еще. Например, вы впервые в истории человечества совершили межзвездный полет.

— В ущерб основной работе, — сказал Юрий Воронцов. — И кому от этого польза?

— Вы ошибаетесь. Вы должны были провести испытания звездолета. Вы провели их в реальных условиях межзвездного полета. От этого выиграли все, в первую очередь создатели корабля. А вы сами? Да вы только посмотрите, какая здесь красота! Взгляните на игру лучей солнц Сириуса! А ведь вы еще не были на четвертой планете.

— Разве вы здесь не впервые?

— Оттого я и тороплюсь. Через пять минут стартует ракета на Процион, а следующая будет только через несколько лет. Я бы не смог сидеть в знакомой системе столько времени.

— Тогда я вас не буду задерживать, — сказал Юрий Воронцов.

— Но я могу дать вам информацию о любой системе. У меня есть еще пара минут.

— Может, вас немного подбросить?

— Благодарю вас, уже не нужно. Через минуту ракета на Процион пройдет в точке, где мы сейчас находимся. Еще раз советую побывать на четвертой планете. Там леса дивной красоты. Прощайте.

В кабине воцарилась тишина.

Вот так он и полетит к Проциону, подумал Юрий Воронцов. На попутной ракете, с полным комплектом различных вспомогательных приспособлений…

А теперь нужно поймать вот эту изумительную по красоте звезду в центр курсового экрана и ускоряться на пределе, потому что надо торопиться, а обходить метеоритные поля необязательно.

Ведь у Юрия Воронцова тоже есть вспомогательные приспособления — безупречный блок управления и метеоритная защита, испытанная во внешней кометной зоне Солнечной системы.

Нитка бус

Словно разбуженный чудовищным рыком, утес сбросил камни, и они провалились в дымную яму кратера, стремительно уменьшаясь. Гулкая дробь лавины быстро затихла внизу, среди микроскопических копошащихся фигурок. Гаммадонт ревел.

С гребня полукруглого цирка, отрезавшего ущелье от моря, он казался неосторожной сколопендрой, выползшей опасно близко от муравьиного города. Но, уступив оптической силе телеобъектива, декорации театра насекомых рушились, обнажая танцующий ряд туземцев у пойманного в ловушку гиганта.