Расплавленный рубеж Калашников Михаил

19

Ночь близилась к концу. Беспокойная, для многих остатняя. В темноте было слышно, как правый высокий берег тоже готовится к грядущему дню: там позвякивал шанцевый инструмент, вжикали пилы, стучали топоры. За деревьями прибрежного перелеска, в корпусах института кололи камень, дырявили стены под бойницы и амбразуры, всю ночь не стихала возня. С вечера постреливали на эти звуки, ближе к полуночи приказали огонь не открывать. Шла работа на железнодорожных мостах. Сверху рельсов саперы укладывали сколоченные из досок щиты, по ним утром пустят грузовики с зенитками и пехотным десантом.

Левый берег затих, но огрызались стволы с правого берега, тревожили задремавшую советскую сторону. Солдаты ворочались, тихо проклиная врага. Были такие, кому близкая атака и редкие выстрелы не тревожили сон. Чернявый, медведеподобный Виталя храпел на всю речную пойму. Солдаты чертыхались, ядовито зудел Рожок:

– На его выхлоп немец садит. Думает: это мы новый миномет прогреваем, неизвестной модели. Вот совесть у человека, а?

Виталя особенно пронзительно всхрапнул, на полсекунды проснулся и, перекатившись на другой бок, уже во сне пробормотал:

– Проклятые комары…

Снова завелся Рожок:

– Комары ему не угодили. Да они, бедняги, сами не знают, какими тебя словами проклинать. Ты на вдохе их по пригоршне втягиваешь. Они об зубы твои головенки себе поразбили. Все нёбо у тебя ими залеплено. А те, которые на выдохе вылетают из пасти, товарищей уберегают: «Не летите, братцы, к той горе, там сквозняком засасывает». Рыком своим всю орду комариную на нас разогнал.

В темноте шлепали ладони по лицам и рукам, вспыхивали короткие смешки. Иные вспоминали, как пару дней назад на марше Рожок ходил к речушке за водой для отделения и подбросил во фляжку Виталию жирную пиявку. Делал это на показуху: одернул ближайших, махнул украдкой дальним. Виталя ухватил любезно протянутую фляжку, стал жадно пить, тугой кадык ходил под кожей. Некоторые даже ощутили, как пиявка комом прошла по глотке Виталия. Он оторвал губы от фляжки, почмокал губами, пробормотал: «Какая-то гадость попалась» – и принялся дальше пить. Одного из солдат тогда стошнило.

– Слышь, поэт, почитал бы с полчасика, авось усну под твой гундеж.

Володя не спал, просьбу Рожка слышал, но не откликнулся.

Где-то полушепотом текла монотонная быль:

– У нас в Мещерах перед самой войной дождь из серебряных денег прошел. Смерчем клад из земли достало и над нашим селом вытряхнуло. Учетчик из району приезжал и историк из области. По три рубля за царскую копейку давали…

В полусне прошла короткая июльская ночь. Серели сумерки над левым пологим берегом, выхватывали из темноты линии и очертания, те вырисовывались в предметы и людей. Совсем близко вырастали железные опоры моста. Позади них горбатился поросший лесом бугор правого берега, темный, затаивший в своих укреплениях врага. Спят там или ждут?

Натруженные пальцы гладили в темноте матовый фотографический портретик, вынутый из страниц комсомольского билета. Бледные губы в окоеме жестких усов касались крохотного медного крестика, спрятанного в потайных углах формы, беззвучно шептали молитву.

Обломанный ноготь прощупывал сквозь ткань кармана оловянную фигурку матроса – сын подарил напоследок, крепко обнял своего родителя, прошептал на ухо: «Он тебя защитит, папка… Вы с ним вместе вернетесь…»

В тишине поднимались люди, строились в колонны, слушали последние инструктажи:

– Первая рота, рассаживаемся на эти грузовики. Набиваемся, теснимся, залезаем под зенитки, только девонькам не мешаем выполнять работу. Минометы врежут – сразу заводятся моторы грузовиков. До этого момента строгий режим тишины. Не расходимся. Комиссар еще сказать хочет.

Долетали отдельные, съеденные расстоянием фразы:

– За эти дни вы видели немало… Сегодняшний день на сто лет вперед вам грехи отмолит… за кровь вашу, за стойкость… Три цветущих моста было у Города… Этот мост последней ниточкой связывает два берега. Упустим, не отобьем – потеряем весь Город, а фашист напрямую пойдет… Мы выстоим и докажем… По машинам.

Андрей в волнении теребил хлястик поясного ремня, передвигал антабку на брезентовой лямке карабина. Думал над тем, если в машине с ним окажется Ада, обрадует ли это его. Он не боялся ее прощальных слов, что в его ушах звучали как угроза, скорее не хотел сплоховать в ее присутствии, опростоволоситься: в бою всякое может быть.

Андрей подбежал к машине, опустился на корточки перед четверкой пулеметных стволов. Рядом садились другие бойцы, переговаривались с девушками, подшучивали. Девушки были на правах хозяев, грубовато отвечали:

– Куда вперед лезешь, верста? Ты если и присядешь, так все равно мне весь обзор закроешь. Иди в конец.

Андрей обернулся к заговорившей девушке. Крепкая, высокая, стройная, под стать тому, которого она согнала. Две русые косы кольцами из-под каски. Заметила взгляд Андрея:

– Чего смотришь, узнал, что ли?

– Да нет, та чернявая.

– А зовут как? Иль спросить не успел?

– Адель ее имя.

– Ада, что ли? Через две машины на третью беги – встретишь.

Андрей выглянул через борт, хотел увидеть в сумерках Адель. Стройным рядком вытянулись грузовики, мелькали над кузовами пилотки и каски.

– Чего ж расселся, ухажер?

– Да там и так не протолкнуться, занято все.

– Э-э-э, все вы так: нашкодите, а потом гляделки свои прячете.

Андрей отвернулся от зенитчицы, бросил небрежно через плечо:

– Я нашкодить не успел.

– Гляди – честный, – оценила она. – Обычно наоборот: за коленку подержится, а друзьям порасскажет…

Ротный лейтенант достал из кармана голубенькую тряпочку и привязал ее к штыку, помахал из стороны в сторону, будто маленьким знаменем, тихо и неумело пропел: «Строчит пулеметчик за синий платочек…» Сержант снял с гимнастерки медаль на алой колодке, завернул в кусок бархотки, убрал в карман.

В кузовах сидели долго, стали затекать ноги. Натянутое ожидание боя сменилось первой усталостью. Позади стоявших борт в борт грузовиков послышались команды, цифры ориентиров. Потом глухо блемкнуло – блуп, будто палец вставили в горлышко бутылки и резко выдернули. Остроносая пристрелочная болванка унеслась из минометной трубы к правому берегу, шлепнулась средь деревьев. Левый берег взревел от хлынувшего разнокалиберного огня.

Шофер крутанул ручку внизу капота, и по дрогнувшему кузову Андрей понял, что грузовик завелся, звук мотора потонул в разрывах. С воем, вселявшим в души солдат восторг, над головами полетели оранжевые сполохи. В кузовах загомонили: «Катюша!.. Теперь фашист жидким ходить начнет».

На горбатом правом берегу стали рваться снаряды, выворачивая деревья и брызгая щепой. От этих разрывов, казалось, лопались барабанные перепонки, от дикой пляски сотрясались и оседали окопы.

Канонада не стихла, но командиры дали отмашку грузовикам. Нервно сорвались с мест застоявшиеся ходкие автомобили, плотной колонной втиснулись на мост, заскрипели под колесами доски, устилавшие железнодорожное полотно. Счетверенные пулеметы заводили тупорылыми носами по горбатому склону, хотя огонь открыть было невозможно: стальные узлы мостовых конструкций переплетались аркой, закрывали весь сектор обзора. Грузовики вырвались из тесных мостовых объятий, выскочили на полуостров. Часть из них елочкой разъехалась по обеим сторонам от рельсов, замерла, изготовилась к прикрытию. Правый берег пока молчал, на его изъеденном взрывами боку догорали последние вспышки. Полуостров остался позади, грузовики въезжали на второй мост. Громадина холма с отвесными крутыми стенками наползала сквозь хитросплетенную паутину железных балок и распорок, опутавших мост сверху и с боков. Склон завесился поволокой дыма и черноземной пыли.

Солдаты в кузовах глубже присели, плотнее сжали оружие. Зенитчицы то и дело задирали выше и выше стволы, переводили их на новый прицел. Один из студентов-филологов опустил вспотевшую руку на плечо Володи, прерывистым от волнения голосом выдавил:

– А вот теперь самое время для стихов…

Володя обернул к нему побледневшее лицо: нашел время шутить!

Второй бывший студент поддержал своего собрата:

– Прочти, Володя. Это не для смеху.

Володя зажмурил глаза, опустил лицо ко дну кузова, уперся подбородком себе в грудь, невнятно начал:

Из заднего ряда полетели голоса:

– Да громче ты, поэт, не слышно нам. За мотором не разобрать ни черта!

Володя распрямил шею, откашлялся и, прочистив горло, грянул смело, отчетливо:

В кузове установилась тишина, только мотор монотонно бормотал на низких оборотах. Ада утерла рукавом выползшую слезинку.

«А может, и Анджей такой? Может, и ему дороги строчки Пастернака? Я же к нему с прямым намеком… Война оскотинила нас: и мужчин, и женщин. Они приходят к нам с одной целью, и мы уже не думаем ни о чем… Любовь мертва… Нет! Войне не победить! И мальчик, что читал стихи, это доказал, и слеза моя… Нас не сломить».

Мост подходил к концу, поволока над холмом постепенно рассеивалась. Из дымно-пыльной завесы прорезались первые вспышки выстрелов. Горбатый склон оживал на глазах, с него все больше и больше стреляли. Трассирующие пули ложились рядом с машинами, высекали искры из мостовых ферм, шлепали в борта грузовиков. Андрей видел, как вспахала землю пулеметная строчка перед колесами их машины, следующая прошила кабину. Брызнуло на капот расколотое ветровое стекло, грузовик дернулся всем телом, будто не шофер, а машина получила смертельную рану, но автомобиль не замер, так же упорно приближался к холму.

Над головой Андрея сновали огненные струи, он видел результат их работы на склоне горы: как высекают они щепу из деревьев, как потрошат и коверкают мешки с землей в чужих укреплениях, как оседают гряды этих мешков под ливнем огня, рушатся, выпускают из себя тряпичные ошметки. Полосовали гору с недальнего тыла, с полуострова, и вражеские орудия одно за другим замолкали.

Грузовик вплотную подъехал к подошве склона, уперся капотом в исковерканный ствол. Машина задрожала, пытаясь свалить дерево, и заглохла. Открылась водительская дверка, из нее выпал прошитый насквозь пулями шофер. Грузовики замирали у подножья холма, здесь была мертвая зона, пулеметы зенитчиц стали бесполезны. На разный лад кричали командиры:

– Вперед, орелики! На гору! Девоньки их выбили! Нам только окопы занять!

На склоне залегли солдаты, они матерились напропалую, тянули оборванное «…а-а-а-а…», кто-то клял все и вся, смешивая и фашиста, и Бога, и мать. Немцы, отступая, забрасывали склон гранатами, отстреливались на бегу. Шальная очередь прошла через Володю. Он оскользнулся, упал без вскрика. Оба студента подскочили к нему, увидели несколько дырок на груди и животе.

– Володька, потерпи, родной! – У одного из филологов потекли слезы. – За нами санитары идут…

– Ребята… я вам наврал… это не мои стихи… дружок… Коля Майоров… он погиб зимой… на Калининском… а я заграбастал…

У раненого горлом пошла кровь, он захрипел и вытянулся в струну. На губах застыла виноватая улыбка.

В окопах впервые добивали раненых: не моргнув глазом, без сожаления и робости. Здесь перемешались чекисты, солдаты стрелкового полка и ополченцы, набранные из местных; пошли неразрывно, разноликой командой. Командиры не давали остановиться, гнали вперед:

– Не стоять! Немец очухается, скинет опять под уклон! К институту!

Люди скользили меж деревьев, отдаленно слышали гул и рокот позади. По мостам подтягивали резервы, толкали вручную маленькие противотанковые пушки, почти неподъемные на отвесных уклонах, наскоро тянули телефонный кабель, бежали с носилками санитары. Где-то справа тоже гремел бой. Там шли в атаку вдоль берега реки, от санатория имени Горького, били вторым дополнительным ударом, не давали опомниться, отвлекали на себя.

Со стороны Города противно загудело. Солдаты приостановили бег, по рядам загуляли команды: «Разбегайся! Ложись где упал! Куда в кучу валитесь?!» Первая четверка «лаптежников» прошла над густыми лесными купами, сбросила бомбы где попало, по кромке леса их груз тоже лег вслепую. К первой четверке присоединились еще несколько, теперь в такой суматохе и не сосчитать, сколько именно.

Метрах в двадцати от Андрея легла бомба, взрывом срезало два дерева. Андрей схватился за шею, выдернул прямую, как игла, щепку. За воротник побежала струйка крови, Андрей пошарил вокруг глазами, увидел подорожник и не удивился находке, залепил небольшую рану.

Грузовики останавливались там, где застал их налет, водители лезли на деревья, подрубали нижние ветки, мешавшие обзору. «Лаптежники» не ждали такого сюрприза, один из них задымил, повернул в сторону Города, грохнулся между институтом и окраинным стадионом «Динамо». Еще неожиданно лупануло с полуострова. Второй самолет желтолапой команды потерял управление, завертелся штопором, воткнулся в землю где-то в широкой левобережной пойме.

С верхушки холма было заметно его падение. Радостно загомонили солдаты:

– Во девчонки дают! Ну бестии! Ну слабый пол! Спасительницы наши…

Самолеты развернуло к полуострову, здесь зенитки стояли открыто, не то что невидимки, бьющие из лесных зарослей. В хвосты и гривы самолетов впились снаряды зениток с грузовиков, оставленных у подножья бугра.

Ада видела, как штурмовик зашел в пике над полуостровом, но развалился в воздухе, попав брюхом под струю, пущенную из американской автоматической пушки. Четвертый самолет закрутился, вращая крыльями, как мельница, шлепнулся посреди леса. Справа послышался возглас:

– Лидухин расчет! Лидуха сбила!

Лида Рябцева была из местных, мстила за порушенный Город.

Оставшиеся самолеты до полуострова не дошли, свернули перепуганными пташками, легли на обратный курс.

За деревьями маячили корпуса института. Первый вуз Города, построенный еще при царе. Добротные кирпичные коробки, полуметровые стены, на крышах овальные слуховые окошки в стиле модерн, купол без креста над главным зданием института – напоминание о бывшей домовой церкви. В глухих стенах пробиты бойницы, на оштукатуренном полотне краснеет обнаженный кирпич свежих пулеметных амбразур. Окна выбиты, забраны мешками с землей, оставлены узкие щели с ноздреватыми трубками стволов с нашлепками пламегасителей. По ту сторону мешков – головы в касках, щиты противотанковых пушек, прищуренные глаза, пулеметные ленты как зубастые полотна двуручных пил. Каждый зубец такой пилы жаждет крови. Между зданий, за кустами палисадников и в других укромных местах, торчат башни вкопанных в землю танков. Подходы к корпусам оплела колючая сетка, за нею тянется гряда земляных брустверов, укрытых свежим дерном.

Лейтенант с платком на штыке бегло осматривал все это в бинокль, выплевывал ругательства:

– За сутки, сволота, всего за сутки окопались.

Подбежал телефонист с катушкой провода и аппаратом. Лейтенант нервно сжал трубку:

– «Берег»! Студгородок превращен в укрепления! Мощный укрепрайон! Удар! Удар из всех калибров!

Из тыла прикатили две сорокапятки, пушкари выставили станины, прилипли к панорамам прицелов. Запыхавшиеся подносчики тянули волоком по земле снарядные ящики. Артиллерийский лейтенант оглядывал в бинокль окрестности, записывал данные карандашом на листке бумаги, лежащем на планшетке.

Сначала засвистело в воздухе, через мгновение донесся звук выстрела с левого берега, а еще через полсекунды тяжелые снаряды разорвались между зданиями. Лейтенант выхватил у чекиста трубку, затараторил цифры ориентиров. Из корпусов брызнуло кирпичной крошкой, осколками, поднялся дым.

Меж деревьями накапливались новые бойцы, разбавляли собой потрепанные ряды чекистов и ополченцев. Чуть вперед выбежала пятерка снайперов, стеганула в окна, из которых торчали пулеметные стволы, вызывая немцев на дуэль. Широко расставив ноги, улеглись бронебойщики; поводив длинноносыми ружьями, пальнули по приземистым стальным башням. Башни ответили. С хрустом повалился подкошенный древесный ствол, накрыл кроной с десяток бойцов, кто-то вскрикнул, придавленный толстой веткой.

Перед стволом своего карабина Андрей разглядел не до конца раскрывшийся желтый бутон. Протянув руку, сорвал его. Рядом раздался голос:

– Без малого шесть.

– Откуда знаешь? – посмотрел на соседа Андрей.

– Одуванчик в это время раскрывается, а спать ложится в три часа дня. Пять минут погрешность, хоть по курантам сверяй.

Скорострельные сорокапятки буравили танковые башни, истыкали уже не одну стену, обвалили пару пулеметных гнезд. С правого фланга прокатилось «ура», там первыми рванули к корпусам. Без команды и окрика, без понукания солдаты вскочили на ноги. Андрей успел сунуть цветок себе в зубы, не разжимая их, сдавленно тянул вместе со всеми: «…а-а-а-а…». В двух шагах от него на штыке трепыхался синенький скромный платочек.

За зеленым травяным бруствером мелькали темные каски. Они утекали вспять, к корпусам, бежали под защиту стен и пулеметных гнезд.

– Наша берет, братцы! – ревел на бегу неуклюжий, как медведь, боец, темный, будто цыган.

Проволока стояла незыблемой стеной, без просвета. Волна пехоты залегла в шаге от нее. Кто-то бывалый или просто находчивый крикнул:

– Срывай чехлы с «дегтяревок»! Они тогда беззубые, осколков не кидают.

С эргэдэшек откручивали и сбивали сетчатые рубашки, голыми кидали их под проволоку. Колючий забор порвало блеснувшим пламенем, полетели в стороны запутанные усы с шипами. Пулеметчик с третьего этажа увидел заминку, стеганул по залегшим рядам. Солдатская масса брызнула к проходам в колючке, наползая один на одного, посыпалась к зданию. Перепрыгивали траншею, иные оскальзывались, падали, спешили по ходам сообщения, догоняли своих. Колыхнулся и упал синенький скромный платочек. Хозяин, привязавший его к штыку, широким размахом облапил землю. Винтовку с платком подхватил ополченец, пожилой, с морщинистым лицом.

Заветные корпуса. Лезли в окна, в проломы от бомб и снарядов. Внутри вспыхивали короткие автоматные очереди, хлопала гранатная перебранка, потом стал раздаваться визг стали, костный хруст, шлепки прикладной накладки во что-то мокрое, зубовный скрежет, всхлип, крик, мат.

Студент-филолог, человек тихий и интеллигентный, нанизав немца на штык, возил еще живое, хрипящее тело по выбеленной стене, мазал ее кровью фрица, царапал штукатурку вышедшим из спины врага кончиком штыка. Его напарник не удивился этому, как и своему выстрелу по раненой, тянущей к себе автомат руке. Проще было попасть в живот раненого, но бывший студент пальнул именно в руку. Враг съежился, отдернул простреленную конечность, будто от горячей плиты, затряс ею, разбрызгивая кровь. Мимо шел Виталя, он раздавил горло раненого своим чоботом сорок седьмого размера.

Андрей пробежал вдоль стены к центральному входу. Над ним стояла статуя с протянутой рукой, только гораздо меньше той, что высилась на главной площади Города. Вход был завален мешками. Вход держали под прицелом, рубанули по мешкам и распахнутым створкам дверей.

– Держи «феньку», – крикнули в самое ухо Андрея.

Он, не оборачиваясь, на ощупь взял овальную гранату. Вслед за ней в дверной проем улетели еще две или три. Разорвало воздух в высоком вестибюле. На горку из мешков вспрыгнул маленький юркий боец, пули из ствола его автомата прочертили вестибюль вдоль и поперек, и он без страха ухнул в задымленный полумрак, как в омут.

Вестибюль вымерший. За иссеченными дверями широкий атриум – двухэтажный зал высотой в дюжину метров, с купольной стеклянной крышей. В ней гулял ветер и сверкали, будто акульи зубы, стекла в выбитых окошках. Зал делился на три сектора: посередине, на заваленном битыми стеклами полу, стояли макеты сельскохозяйственных машин, не эвакуированных вместе с институтом, слева и справа тянулись два ряда колонн, соединенные меж собой невысокой балюстрадой. На высоте второго этажа колонны связывала линия балконов.

Растеклись толпы освободителей по флигелям и соседним корпусам, проникли в подвал головного здания. Из темноты навстречу им раздались крики на русском языке:

– Не стреляйте! Тут мирные!

Разом чиркнули несколько спичек. Свет выхватил лица пожилых мужиков, крепкие фигуры баб. Запыхавшийся сержант Ковалев спросил:

– Вы как здесь?

– Фашисты нас согнали окопы строить, проволоку для них тянуть… Вчера весь день вкалывали, с ночи в подвале нас держат. А эти вот, – подневольные работники показали на женщин, прижимавших к себе детей, – к мосту хотели пройти, на левый берег, да не успели…

– Сидите тут, пока бой не кончился… Вы двое, на охране останьтесь, вдруг какой недобитый захочет здесь утаиться.

Два этажа очистили, взобрались на третий, но тут коридор перегородили рухнувшие от бомбежки балки и потолочные доски, немцы отстреливались из-за завалов, гранаты до них не долетали.

Рожок выдернул из пустой аудитории ошалелого контуженного немца, трепанул его за петельки, показал на баррикаду, заорал в лицо:

– Скажи своим, чтоб сдавались! Ферштейн? Руки вверх – хенде хох! Понимаешь?

Немец посмотрел на орущего Рожка, потряс головой, немного пришел в себя и на глазах стал преображаться. Ушел затравленный и пустой взгляд, глаза осознанно, даже зло впились в русского. Пленный харкнул розовой слюной на штанину Рожка. Перехватив поудобней воротник кителя немца, Рожок подтолкнул немца к пролому в стене, выдернув кольцо, сунул ему за пазуху гранату и вышиб пинком из аудитории. До земли немец немного не долетел, граната взорвалась между вторым и первым этажом.

Андрей только теперь заметил, что в зубах его до сих пор торчало изжеванное дульце хрупкого цветка. Солдат выплюнул его вместе с горькой слюной.

Ополченец со штыком и синим платочком тяжело взошел на лестницу третьего этажа, его мучила одышка. Он присел под окном, прижался спиной к железному радиатору отопления. Снял с двух немецких винтовок штыки, из ботинка мертвого красноармейца вытащил шнурок. Этим шнурком он привязал к прикладу лейтенантской винтовки с обеих сторон по штыку, поднялся на ноги и воткнул свою ношу в деревянный подоконник. Ветерок колыхнул продырявленную пулей синюю ткань с тонкой струйкой впитавшейся крови. Превозмогая одышку, пожилой ополченец прохрипел:

– Четыреста лет жили на этих буграх и будем жить… Никто не спихнет.

20

Черноголовый Виталя оглядывал через окно двор институтского городка, беседовал сам с собой:

– Сотни две их тут полегло, не меньше.

– Нашего брата столько же, – проворчал Рожок.

– Перекур отставить! Чистить оружие по очереди! – проговорил ходивший по коридору сержант Ковалев. – Первое отделение чистит, второе – в боевом охранении, ведет наблюдение. Собрать оружие, патроны. Фляжки с трупов снимайте, в том углу резерв водный организуем, неизвестно, когда тылы к нам подтянут.

Сержант прилип глазами к окулярам бинокля. С третьего этажа было видно округу, но лучше бы наблюдательный пост разместить вон на той площадке под куполом. То крыло главного корпуса они пока не отбили.

Чекисты и пехотинцы вышли на границу СХИ, укрылись за входной группой городка – кирпичной стенкой, увенчанной гипсовыми вазонами. От нее тянулись ряды декоративных кустарников и упирались в центральный вход корпуса, меж ними наскоро рыли окопы, в пересохшей чаше фонтана ладили станковый пулемет.

За пределами входной группы раскинулся пустырь, перерезанный рельсами трамвайных путей. Они ныряли в глубокую впадину, откуда слышался рокот танковых моторов. Справа от рельсов росла небольшая рощица, и она тоже таила в себе неизвестность. Сразу за впадиной, на противоположном бугре, угадывались трибуны стадиона «Динамо», за ним по склону густо стояли домики частного сектора. Слева петляла река, параллельно ей шли железнодорожные пути.

В подвале шептались жители, спрашивали у бывших студентов-филологов, оставленных для охраны, скоро ли можно наружу. Филологи раздали воду из фляжек, терпеливо объясняли, что пока нельзя. В который раз выслушивали жалобы и просьбы, немудреные рассказы о злоключениях и несчастных судьбах. Потом все меньше обращали внимание на эти рассказы, стали переговариваться меж собой:

– Ты знаешь, а мне не жаль этих малюток. Нет, ты неправильно понял! Они просидели два дня в темном аду, но я знаю, что война закалила их. Проклятая война даст нашей стране такое поколение, которому после нее не страшны будут любые невзгоды. Им и нашим женщинам восстанавливать города из пепла. Ведь все мы умрем на этой войне.

– Да, вот только б дожить им до конца войны, только б дожить.

Андрей прилег на сцене в конце атриума, подстелив рассыпанные бумажки и папки. Рядом разлеглись еще с десяток бойцов.

– Весь мир – театр… – расправил кулисную штору один из них. – Вот и мы играем по чьему-то сценарию на подмостках провинциального театра.

– С чего ты взял, что это театр? Мы ж в институте, – ответили ему.

– Этот атриум очень подходит для зрительного зала. Если убрать машины и заставить середину креслами, например. Балконы удобные, с них сцена как на ладони.

– Кто только этот сценарий для нас выдумал? В глаза б его умные посмотреть.

В зал вошел сержант:

– Чего разлеглись? У нас половина окон пустая, рубежи держать некому. Живо на второй этаж.

Самолеты, предвестники скорой атаки, заюлили в небе. Наученные опытом сегодняшнего утра, они не спускались низко, кружили на больших высотах. Покидая атриум, Андрей видел, как проплыл над выбитым куполом штурмовик в обрамлении стеклянных «акульих зубов».

Бомбы посыпались из самолетного подбрюшья, перепахивая двор и аллею. В воздух взлетели разодранные трупы. Мертвый немец крутанул сальто-мортале и тряпичной куклой повис в ветвях покореженной липы. Андрей услышал нараставший гул, заметил, как самолет уже выходит из пике. Все, кто был в коридоре, повалились на пол. Просвистела бомба, угодив под стену корпуса, но взрыва не последовало. Во дворе все рвалось и метало кучи осколков, но Андрей выглянул из окна. Под фундаментом торчало оперение гигантской стрелы – железный стабилизатор бракованной бомбы, которая не взорвалась.

Из лощины и рощицы выскользнули танки. У входной группы лежал бронебойщик, с ним рядом свалился Виталя. Бронебойщик стянул лямки вещевого мешка, рассупонил узел, бросил Витале пустой магазин и сказал:

– У меня второго номера ранило, будешь помогать.

– Танк из такой дудки не проймешь! – махнул рукой Виталя.

– Херня! Ты не знаешь, что это за штука! – не согласился бронебойщик.

– Только если гусенку ему перебить или по щелям…

– Не гуди, парень. С твоим ростом не пристало, – перебил Виталю человек с бронебойным ружьем.

Он некоторое время выжидал, не отрываясь от прицельной рамки, сплюнул на сторону, затем всадил переднему танку в лоб всю обойму. Пять бронебойных патронов вошли кучно в одно место, прожгли броню. Танк задымил.

– Вишь, проняло его! Аж до руды! А ты говоришь…

Виталя радостно сорвал с головы пилотку, впечатал ее в землю. Рядом с первым танком от огня сорокапяток задымил еще один. Потом ответили танки. Выгрызло участок кустарника со стрелковыми ячейками, перевернуло взрывом одну из пушек. Со стадионных окраин врезали из орудийных стволов. Корпус института заволокло дымом.

– Отходим, мужики! В лес… обратно!..

Сложили станины и быстро укатили уцелевшую сорокапятку. Новый напарник Витали взвалил на плечо свою бронебойку. Посыпались с этажей по лестницам пехотинцы и чекисты, полезли через проломы на улицу. Бывшие студенты выбежали из подвала, напоследок крикнули:

– Мы скоро! Мы вас не бросим! Отобьем!

Бабы в подвале заголосили:

– Да когда ж кончится, Господи?! Чья б ни взяла… Лишь бы кончилось…

Вслед за студентами выскочила девушка лет восемнадцати:

– Я с вами!.. Убьют так убьют.

Черный танк опрокинул угловатым корпусом пролет входной группы, гипсовый вазон разлетелся, ударившись об его башню. Меж линиями декоративного кустарника рассыпалась немецкая пехота. Стреляя по стенам и по пустым оконным проемам, немцы подбирались к опустевшим корпусам.

Чекисты с солдатами остановились на исковерканной воронками опушке, залегли; под речной уклон скатываться не спешили. В руках у пожилого ополченца все та же винтовка с грязно-синим платком на штыке. Чистая синь его покрылась копотью.

– Попить бы, – хрипло произнес солдат. – Может, есть у кого?

– Весь резерв наш в углу остался, ведь собрали ж лишку.

– Кончай про воду! Скоро немец в реку спихнет, там и напьетесь.

– Вода – дело поправимое, – сдержанно произнес сержант Ковалев. – Рожок, собери фляжки.

– Только Рожка не посылай, сержант! Мы знаем, какие он подарки в чужие фляжки кидает, – раздались сразу несколько голосов.

Запыхавшийся, осоловелый Виталя значения словам не придал. Сержант обвел глазами подчиненных, задержал на секунду взгляд на Андрее, стал скользить им по лицам дальше, думая, кого бы отправить. Андрей почувствовал на себе этот взгляд и прочитал в нем: ты чекист – элита, тебя посылать не буду, да и прав на то не имею.

– Разрешите мне, товарищ сержант? – поднял руку Андрей.

Ковалев снова взглянул на него, бросил:

– Отдайте ему посуду.

Андрею протянули немецкий ремень с бляхой из белого металла, на нем висели разнокалиберные фляжки: стеклянные, затянутые в брезентовые чехлы, – старого образца, новые алюминиевые, чужие трофейные, была даже одна царская, орленая, с клеймом наружу сквозь продранное зеленое сукно.

День клонился к вечеру, солнце поравнялось с одиноким куполом главного институтского корпуса. Андрей спускался по склону, видел, что, отступая, они ушли от железнодорожного моста. Теперь полуостров и мосты были не напротив них, а значительно выше по течению, севернее. Лес уже поостыл, не дымились воронки. Отчетливо тянуло смрадным запахом: много ль надо трупам на жаре?

Андрей спустился в ложбину, по дну ее бежали железнодорожные пути – от моста к центру Города. Его окликнула постовая из зенитчиц:

– Ну как там, браток?

– Пока держимся.

Андрей перебежал пути, вскарабкался на взгорок, опять пошел под уклон, совсем рядом заблестела река. Солдат обронил по дороге пилотку, сбитую низкой веткой, махнул рукой – потом подберу. Десяти шагов не донес до воды ремень с фляжками, выронил от внезапной слабости и жажды. Упал на живот, опустил лицо в воду, оторвался, фыркнул, снова приник. Пил огромными глотками. Он утер рукавом мокрое лицо, уселся на бережке и только теперь услышал близкие всплески и девичьи голоса.

Над верхушками камышовых зарослей маячили длинноволосые головы и блестевшие от воды плечи. Женщины за неделю боев и неустроенности истосковались по воде, им хлеба не надо – дай постираться и процедуры по женской гигиене исполнить. Плевать, что бой еще не затих, что могут появиться с неба незваные гости. Пока тихо и начальства рядом нет, можно устроить вахтенное купание. Половина расчета у зенитки, половина – в реке.

От их визгливых голосов, брызг и закатных лучей на воде, от утоленной жажды и короткой передышки после боя Андрей преобразился. Подхватив ремень с фляжками, он вышел из-за кустов, буднично заговорил:

– Зря, девоньки, белье по кустам развесили – демаскирует.

Купальщицы зашли по шею в воду, разом загомонили:

– А ну, брысь! Проваливай, сказано ведь. Бесстыжий!

– Да ладно вам, девчат, воды только наберу. Я оттуда, – он кивнул на гору, – из боя.