Царь муравьев Плеханов Андрей
– Открой!
Я открыл. Женя, все еще сердитая, откинула занавеску, осмотрела меня скептически, недовольно шмыгнула носом. Потом стянула маечку, сняла трусики и кинула в корзину для белья. И полезла под душ.
Она смыла с меня мыльную пену – сама, ладошками. Потом позволила мне намылить ее мочалкой. И все это молча, без единого слова. Наконец, я обнял ее, прижался всем телом, закрыл глаза. Мы стояли, безмолвно стискивая друг друга, вода стекала по нашей коже.
Наша кожа, ее и моя, общая. Я не мог не быть общим с Женей, уже не мог. Она еще могла, сопротивлялась, но ее тянуло ко мне неудержимо. Я чувствовал это, видел. Я не угодил сегодня моей богине, неделю назад она послала бы меня за такое преступление подальше безоговорочно, и я бегал бы за ней, и вымаливал прощение. Сегодня она пришла мириться сама.
– Прости, – шепнула она, спустя небольшую вечность.
– За что?
– Я накричала на тебя.
– Я не сержусь.
– Врешь, сердишься.
– Вру, сержусь.
– Ты милый, Дим, ты хороший. Не сердись.
Она поцеловала меня в губы – нежно, тихо, едва прикоснулась, но разряд тока прошил меня с головы до пяток.
– Объясни, что случилось, – шепнул я.
– Кого ты больше любишь – меня или мэра?
Вопрос стоило занести в книгу рекордов Гиннеса в качестве рекордсмена по степени идиотизма.
– Тебя, белочка, только тебя. Куда больше, чем мэра. Клянусь.
– Извини, я была не права. Но ты же ничего не знаешь.
– Это ты тонко заметила.
– Ты не будешь его доверенным лицом?
– Не буду. Я и сам не горел желанием, а уж при такой твоей реакции… Почему ты так ненавидишь Житника? Ты что с ним… это? Ну, сама понимаешь…
– Спала с ним – ты это имеешь в виду?! – Женька захохотала громко и искренне. – С этим старым гиппопотамом? Как тебе такое в голову пришло? Ты ненормальный, Димка, да?
– Откуда ты знаешь его запах? Я понимаю, что ты подлиза, человек-собака, и все такое. Но как ты могла уловить, что запах именно Житника?
– Приходилось с ним сталкиваться, – Женя брезгливо пожала плечами. – А запахи людей я помню так же, как ты их лица.
– А издавать запахи можешь? – я тут же зацепился за секретную тему.
– Все люди могут издавать запахи.
– Я имею в виду специальные запахи.
– Феромоны? – Женя отстранилась, посмотрела на меня внимательно, прикусив белыми зубками нижнюю губу. – По-моему, так ты их называешь?
– Они самые.
– Да, умею, – сказала Женя. Сказала жестко, воткнув в меня серьезный взгляд. – И все подлизы умеют. Только это вовсе не запахи. Человек не может уловить феромон как запах. И все равно феромоны действуют – подсознательно, но очень сильно.
– Это ваша тайна.
– Одна из наших тайн. – Женя коротко кивнула.
– А на меня феромоны совсем не действуют?
– Совсем. Я выяснила это сразу же, как только… Ну в общем, еще там, в больнице.
– Тебе это непривычно?
– Очень. – Женька прижалась ко мне гладкой щекой, руки ее заскользили по моему телу. – Зато я знаю, что нравлюсь тебе по-настоящему, без всяких уловок.
– «Нравишься» – не то слово! Я люблю тебя, белочка! Очень люблю!
– Я вижу, – улыбнулась она. – Заметно невооруженным глазом.
Я поднял ее на руки понес в постель – такой, как была, мокрой, из под душа. Потому что времени вытираться у меня не было. Просто ни минутки.
***
– Белочка, моя любимая белочка! – произнес я, ласково гладя Женю по спине. Она лежала на животе, отдыхала после любовного цунами.
– Белочка? – переспросила она. – Почему ты так меня называешь?
– Ты вся такая беленькая… Кстати, почему? Лето, все ходят коричневые как негры, а ты словно снегурочка. Не любишь загорать?
– Терпеть не могу, – Женька передернула плечами.
– Что, все подлизы не загорают?
– Ну, не все… Но многие.
– Вам это нельзя? Как алкоголь?
– Почему, можно. Только вредно загорать. Рак кожи можно заработать.
– Что, боишься рака, трусишка? – спросил я шутливо. – По-моему, тебе это не грозит – молода ты слишком.
Женя резко посерьезнела, помрачнела лицом.
– Дети тоже болеют раком, – заявила она. – Уж ты-то, врач, об этом знаешь.
– Но ты не ребенок.
– Дим, у меня был рак, – сказала вдруг Женя. – Когда мне было одиннадцать, я заболела. Нефробластома, рак почки. Я лечилась целый год.
Я разинул рот от удивления. Женечка не уставала поражать меня подробностями своей биографии.
– А потом? – спросил я.
– А потом выздоровела.
– Тебе делали операцию?
– Нет. Была неоперабельная форма, третья стадия. С метастазами.
– И что, только химиотерапия? – спросил я, изумленно качая головой.
– И лучевая еще. Я была лысая, представляешь? И вся в вот таких фиолетовых пятнах, – она показала пальцами нечто размером с пятак. – И ездила в инвалидном кресле, сама ходить не могла.
Ничего себе! Признаюсь, то, что она рассказала, звучало правдоподобно. Но какой смысл было ей врать, – тем более мне, врачу?
– Нефробластома третьей стадии – очень тяжелая болезнь, – заметил я. – Такое плохо лечится. Во всяком случае, шансов дожить без операции до теперешнего твоего возраста у тебя практически не было.
– Ладно, давай не будем об этом, – она, как всегда, резко свернула разговор. – Не хочется вспоминать.
– Вот почему ты боишься больниц?
– И поэтому тоже.
– Тебя лечили за границей?
– Почему ты так решил?
– Неоперабельная нефробластома. И ты выздоровела всего за год. У нас так не умеют. Во всяком случае, не умели в то время, когда тебе было одиннадцать.
– Значит, умели.
– В Москве?
– Нет, здесь, в нашем городе.
– В нашем? За год? Кто тебя лечил?
– Не скажу!
– Кто?!
– Дим, что ты опять прицепился? – промурлыкала Женя, переворачиваясь на спину и соблазнительно вытягиваясь на простыне. – Ну не хочется мне об этом сейчас говорить.
– А чего тебе сейчас хочется?
– Угадай с трех раз.
Я угадал с первого. И то, что случилось после угадывания, понравилось нам обоим.
Глава 10
Прошло несколько дней. У меня была Женя, и она отвечала мне взаимностью. Пожалуй, это можно было назвать больше, чем просто взаимностью, но я не форсировал события. Все и так шло хорошо, шло своим чередом.
Жизнь моя наладилась, я не ощущал грядущих угроз. А Женя ощущала.
– Тебе нужен еще один сотовый, – сказала она однажды вечером. – Для связи со мной.
– Без проблем, – отозвался я, – завтра же куплю. Только не очень дорогой, денег сейчас лишних нет…
– Не покупай ничего. – Она открыла ящик стола и достала мобильник – здоровенный, с мою ладонь величиной, такие, кажется, называются смартфонами. – На, Дим, это тебе.
– Спасибо, – пробормотал я растерянно и растроганно. – Спасибо, белочка. Продолжаешь делать мне шикарные подарки?
– Это не подарок, а необходимость. Телефон специальный, и связаться по нему можно только со мной.
– Только? А какой в этом смысл?
– Чтобы чистильщики не вышли на меня. С этого телефона невозможно отследить сигнал – он работает не через официального провайдера, а через отдельный компьютер. Сигнал закодирован и все время меняется.
– Какой компьютер? Твой?
– Нет, другой. Он находится в секретном, скажем так, месте.
– А обслуживает этот комп секретный человек. Да?
– Очень секретный!
– А еще этот человек – подлиза…
– Наверное… – Женя неопределенно хмыкнула.
– Почему ты опять вспомнила о чистильщиках?
– Попробуй о них забыть… Легко тебе, Дим, за тобой не охотятся.
– Думаешь, они могут на тебя выйти?
– Не думаю, знаю. Выйдут обязательно.
– И что тогда?
– Да все тогда, – Женя многозначительно чиркнула пальцем по горлу. – Меня больше не будет. Можешь обо мне забыть.
– Я тебя не отдам! – зло заявил я. – Всех на уши поставлю, убью всякого, кто тебя хоть пальцем тронет!
– Ничего ты не сможешь сделать.
– Ну хоть какой-то шанс у тебя есть? – взмолился я. – Неужели все так безнадежно?
– Ничто не безнадежно. Нужно продержаться полтора месяца, а дальше все пойдет как надо.
От этих «полутора месяцев» торкнуло в моем мозгу не по-детски. Догадался я сразу. Да и вы, наверное, догадались.
– Мэр? – спросил я. – Он во всем виноват?
– Он, – подтвердила она, нервно перекосив рот.
– Что ты хочешь сказать? Что он как-то причастен к чистильщикам?
– Он их хозяин.
– Ну зачем, скажи на милость, мэру большого города убивать своих граждан? – произнес я страдальчески, не надеясь уже на рациональное объяснение. – Это бред сивой кобылы!
– Где бред? Гошка Варенцов, привезенный в твою больницу – бред? Люди из УВД, конкретные чистильщики, которые завалились в твою больницу на следующий день – бред? Скажи-ка, милый, какие были их фамилии? Случайно, не Валяев и Мозжухин?
– Валяев и Чемоданов, – сказал я севшим голосом.
Энтузиазма у меня убавилось, хотя не могу сказать, что его было много до этого. Мой оптимизм истаял после слов Женьки почти до невидимости. Я понял, что спокойное время, такое короткое, кончается, и дальше придется туго. Что то, от чего не спит ночами Женя – не иллюзии, а жестокая реальность. К тому же реальность, о которой я ничего не знаю, и почти не имею шансов узнать.
Куда более вероятно так – пальцем по горлу. «Бритвой по горлу, и в колодец». И не мне, а Женьке. Потому что я – во всех отношениях нормальный человек, не какой-нибудь непонятный фрагрант-подлиза. И на меня не должны охотиться в нашем устоявшемся по бандитско-ментовским понятиям социуме: ну скажите, кому нужен приличный докторишка, пусть даже прошедший некоторую школу криминальной жизни и зачем-то научившийся работать кулаками? Кому он нужен, а? Только самому себе.
И еще в этот момент я остро осознал, что конченый я человек. Что жизнь моя переломилась, рухнула с грохотом, похоронила спокойствие под бетонно-тяжелыми обломками. Осознал вдруг, что жизнь Жени для меня действительно важнее моей собственной жизни, и, следовательно, десятков-сотен жизней людей, коих я не прооперирую, и не выдерну привычно с того света. Что я действительно живу больше не собой, а ей – странной девочкой-белочкой, выглядящей как десятиклассница, а на самом деле двадцати восьми лет (что тоже совсем немного, уверяю вас), и живу ею вовсе не потому, что она может выделять какие-то там непахнущие запахи. А потому лишь, что жить без нее не могу.
– Тебе повезло, Дим, – сказала Женя. – Повезло, что не было там Мозжухина. Это настоящий перфоратор, поверь мне. Он вбуривается в души как сверло, выбрызгивает мозги наружу – умело, без малейшего стеснения. Он изощренный ловец человеков, язвительный и жестокий. После десяти его слов чувствуешь себя изнасилованным десять раз.
Она вдруг заговорила другим языком – более богатым и образным, чем прежде, показала себя с новой стороны. Проявила ко мне новую степень доверия?
– Почему мэр на вас охотится?
– Он не хочет, чтобы подлизы жили в нашем городе. Он считает этот город своей собственностью – до последнего человека, до последней крысы с помойки, и уверен, что волен делать со своей собственностью все, что взбредет в голову.
– А в других городах есть подлизы?
– Нет. Единственное место в мире, где мы обитаем – наш город.
– Может быть, вам уйти в другой город? В какой-нибудь большой – в Нижний Новгород, к примеру, или в Питер, или даже в Москву. Там вы растворитесь в толпе народа, будете незаметны.
– Мы и так незаметны, – она упрямо тряхнула головой. – Нет, нет, мы не уйдем отсюда, это наш город! Пусть уйдет Житник!
– И все же, почему мэр старается убрать вас? – в очередной раз повторил я назойливый вопрос. – Вы перешли ему дорогу? У подлиз, если поглядеть объективно, есть преимущество в конкуренции. Может быть, подлизы нечестны в бизнесе, или, к примеру, в политике? И мэр старается устранить эту несправедливость – хоть и грязными способами?
– Ты не подозреваешь, насколько фрагранты справедливы и честны, – тихо сказала Женя, и странный огонек зажегся в ее глазах. – Фрагранты куда лучше всех остальных. Придет время, и люди узнают об этом.
Искра в ее глазах показалась мне фанатической.
Глава 11
Я узнал о прибытии Валяева и Мозжухина вовремя, еще до того, как они вошли в ординаторскую. Мне повезло, если, конечно, можно назвать везением ситуацию, когда по твою душу в больницу приходят люди из УВД.
Еще повезло в том, что приехали они в половине девятого утра, до операций. Поэтому, когда зазвонил мой новый сотовый, ничто не мешало мне приложить его к уху.
– Да, слушаю, – сказал я, не называя Женю по имени и соблюдая, таким образом, конспирацию.
– К тебе сейчас приедут чистильщики, – хриплой скороговоркой пробормотала Женька. – Спрячь телефон немедленно! Они не должны увидеть его!
– Ты дома?
– Уже нет.
– Где ты?
– Не могу сказать. Не дома. Они уже пришли в квартиру, я знаю.
– У тебя получится?..
«Получится удрать?» – хотел спросить я, но осекся. В ординаторской, кроме меня находилось еще несколько человек.
– Милый, не бойся, со мной все будет нормально. Я ушла вовремя, меня успели предупредить.
– Кто?
– Наши.
– Что мне делать?
– Скорее спрячь телефон.
– Это я уже понял. Дальше что делать?
– Ничего, сам все увидишь. Про меня они знают, так что тебе нет смысла увиливать. И ты не знаешь ничего такого, чего не знают чистильщики. Поэтому говори все хочешь, главное, постарайся сделать так, чтобы тебя отпустили. Если тебе предложат сотрудничество – соглашайся! Кайся во всем! Только чтоб тебя отпустили, Димка, милый! Не позволь им увезти тебя в свою контору, тебя там изувечат!
В голосе ее сквозил неподдельный страх. Страх за меня.
– Когда я тебя увижу? – спросил я, стараясь держать спокойный тон.
– Я тебя найду.
– Когда?
– Найду. Держись, милый, пожалуйста!
Связь оборвалась.
Ноги мои стали ватными. Вот оно, понеслось… Времени раскисать не было, я выбрался из ординаторской и пошел по коридору, с трудом сдерживаясь, чтобы не перейти на бег.
Куда спрятать телефон? В сейф в кабинете заведующего? Там будут рыться в первую очередь. Засунуть в какой-нибудь из медицинских аппаратов? Займет много времени отвинчивать панели, да и ненадежно это. В туалете, прикрепить за сливным бачком? Очень смешно…
Ничего путного в голову мне так и не пришло. Я увидел группу людей в темных костюмах, двигающихся вдали по коридору, и немедленно свернул в изолятор – тот самый, в котором случилось наше первое с Женькой свидание. Теперь изолятор занимал тяжелый больной по фамилии Минкус, по имени-отчеству Марк Израилевич, диабетик весом в полтора центнера, довольно известный в городе деятель культуры – к сожалению, очень старый и потому не слишком богатый, несмотря на свое отчество. Пациент лежал на кровати без сознания, подключенный к ИВЛ[4], капельнице, системе мониторинга и прочим приспособлениям, не дающим ему естественным образом отойти к праотцам. Отяжелел он этой ночью, через день после операции на желудке, самое место ему было в реанимации, и именно туда он и должен был перекочевать сразу после утреннего обхода, просто я еще не успел написать переводной эпикриз. Рядом с Минкусом, как и положено, дежурила медсестра.
– Валя, – сказал я ей, – иди быстренько принеси мне шапочку, в ординаторской забыл.
И в самом деле забыл, а без шапки хирургам вроде как не положено. Валя выпорхнула из бокса, и я тут же сунул телефон под матрас. В надежде, что эта глыба человеческая его не раздавит.
Далее я немедленно покинул изолятор. Валя спешила мне навстречу, я взял у нее шапочку, сказал, что зайду попозже, и направился в ординаторскую. Там меня уже ждали.
Почему не вызвали к главному, как в прошлый раз? Решили брать на месте, тепленьким?
Их было трое, они встали и пошли мне навстречу. Я знал всех троих.
Первые двое – Валяев и Чемоданов, хмуро-деловитые, с укором в глазах – что же ты, мол, вытворяешь, Бешенцев, мы же тебя добром просили. Третий, высокий и худой, с редкими светлыми волосами, сероглазый, чуть старше меня, улыбался так радостно, словно соскучился по мне как по старому другу и не видел сто лет. А ведь виделись мы совсем недавно – он был одним из тех, кто сидел рядом с мэром, когда меня уговаривали стать доверенным лицом.
– Здравствуйте, Дмитрий Андреевич! – сказал он хорошо поставленным баритоном и протянул мне руку – длиннопалую, бледную, но крепкую. – Возможно, вы меня помните. Зовут меня Степан Викторович Мозжухин.
Ага, вот он, главный гестаповец, к тому же из команды мэра. Что ж, все сходится. Будет бурить мне мозги, насиловать словами. Держись, Дима.
– Приятно познакомиться, – сказал я и пожал его руку.
– Вы не против, если мы найдем отдельное место для… э… небольшой беседы?
– Нисколько. Что-то случилось?
– Сейчас узнаете.
– Кабинет заведующего вас устроит?
– Курить там можно?
– Сам я не курю, но вы можете покурить, открою окно.
– Отлично! Пройдемте.
И впрямь отличное слово – «пройдемте». Сразу настраивает на нужный лад.
В кабинет зашли только Мозжухин и Валяев. Чемоданов остался снаружи – видимо, чтобы контролировать путь моего возможного бегства. Я решил, что Мозжухин, как и положено допрашивающему, устроится за письменным столом, но он показал на это место мне – садитесь, доктор. Сам Степан Викторович довольно вальяжно опустился в кресло напротив, закинул ногу на ногу и закурил «Мальборо». Валяев придвинул стул и сел сбоку, тяжело приземлился крепким милицейским задом.
Я открыл фрамугу и занял положенное мне место.
– Ну? – спросил Валяев. – Чего скажете?
– Извините, по какому поводу? – вежливо поинтересовался я.
– По поводу Нештаковой.
– Кто такая Нештакова?
– Нештакова Евгения Павловна. Возможно, она называла себя как-то по-другому.
Ага, вот значит какая настоящая фамилия у Женьки. Буду знать.
– Это кто? – снова переспросил я, невинно хлопая глазами.
– Женщина, которая живет с вами в одной квартире. Что вы о ней скажете?
– Она хорошая девочка, – сказал я. – Очень хорошая. Почему вы ей интересуетесь, позвольте узнать?
– Да потому что она подлиза, – без обиняков заявил Валяев. – Подлиза она, фрагрант. Думаю, теперь вы уже знаете, Дмитрий Андреевич, кто такие подлизы.
– Ну так, приблизительно… – я махнул рукой, отгоняя дым Мозжухина – поганец смолил мне прямо в лицо. – А вы охотитесь на подлиз, да? Вы ведь чистильщики?
– Тамбовский волк на них охотится, – проворчал Валяев. – Представляю, что она вам про нас наболтала. Сколько раз говорил шефу: надо снять секретность с фрагрантов, написать в прессе открыто, что они из себя представляют. Пусть все знают, кто такие подлизы на самом деле. А то порочат почем зря честное лицо правоохранительных органов, рассказывают про нас всякие ужасы. Так нет, нельзя, не положено. Видите ли, фрагранты – неполноценные люди, и мы не должны нарушать их анонимность, потому что они постр адают от негативно настроенного общества. Как, типа, с людьми больными СПИДом. Демократия, блин…
– Если подлизы – всего лишь больные, то почему вы уделяете им такое пристальное внимание? Может, их просто лечить надо?
– Жулики они, а не больные. Вы лучше скажите, Дмитрий Андреевич, почему вы нам не сообщили, когда Нештакова поступила в больницу? Вы же бумагу соответствующую подписали. С соответствующей, так сказать, мерой ответственности.
– А как я мог узнать, что она подлиза?
– Вы отлично знаете как: по запаху.
– Я не чую запахов. У меня была травма мозга, перебиты обонятельные нервы. Могу предоставить документы.
– Ладно, поверим. Тогда почему вы увезли Нештакову домой?
– Она понравилась мне, а я – ей. Мы стали жить вместе. Что в этом особенного?
– Да уж… – Валяев развязно усмехнулся. – Ничего в этом особенного нет. Чтобы подлиза не охмурила за пять минут того, кого ей надо – не бывает такого. Даже я один раз попался, когда не знал еще, кто такие фрагранты. На такие бабки тогда меня девчонка развела… Умеют они, суки.
– Не надо, Валентиныч, – перебил его Мозжухин. – Давай по делу.
– А по делу, значит, будет так: вы, гражданин Бешенцев, грубо нарушили свои юридические обязательства, поэтому вам придется проехать в отдел и там мы снимем с вас показания.
Внутри у меня все похолодело. «Не позволь себя увезти, тебя там изувечат» – так сказала Женька.
Не могу сказать, что боюсь милиционеров, за годы работы на бандитов я приобрел определенные симпатии к охранителям правопорядка. Но насчет чистильщиков Женя запугала меня основательно, и пока я не имел особых причин ей не верить.
– А потом что? Посадите? – спросил я.
– Ну зачем же? Подписку о невыезде дадите. Вызывать на допрос будем по мере необходимости.
– Я могу все рассказать здесь. Зачем куда-то ехать? У меня сейчас операции будут, больные ждут! – нервозность прорвалась в моем голосе.
– Что ж, рассказывайте, – Валяев усмехнулся – похоже, мой страх доставил ему удовольствие. – Где сейчас находится гражданка Нештакова?
– Дома. В смысле, в моей квартире.
– Там ее нет.
Читать бесплатно другие книги:
