Остаться в живых… Валетов Ян

Санкт-Петербург. Три месяца спустя.

Небо над Невским было тоскливо-серым и настолько напоминало набрякшую от воды побелку, что прохожие невольно втягивали головы в плечи. Словно ждали, что с неба оторвется кусок и с хлюпающим, липким звуком упадет в глубокую ноябрьскую лужу, обдав брызгами, а то, чего доброго, и им за шиворот.

Вода в канале Грибоедова была того же цвета, что и небо, только еще и грязная вдобавок. У гранитных подпорных стенок плавал смытый дождем мусор – разовые стаканчики, кульки и пластиковые пивные бутылки. Картину довершало прыгающее на волнах надкушенное яблоко и порванная газета с фотографией Президента на первой полосе. Фотография была большая и цветная. На ней Путин жал кому-то руку, а вот кому – было не рассмотреть.

Пименов отвел взгляд от свинцовой воды, по которой ноябрьский ветер с Залива гнал мелкую, как морщинки, рябь и посмотрел на часы. До встречи оставалось всего тридцать пять минут, но и идти до места было пару шагов – не опоздаешь.

Несмотря на промозглую питерскую погоду Леха нисколько не жалел о том, что решил прогуляться. Он бывал в Питере только ребенком, когда тот еще был Ленинградом и практически ничего не помнил. Всплывали в памяти только Невский проспект с чешскими троллейбусами, дом на Набережной Мойки, тяжелая громада Исакия, воткнувшийся в небо шпиль с корабликом, «Аврора» на вечном приколе да полуденный грохот пушки со стен Петропавловской крепости.

Губатый поднял воротник плаща с подстежкой, надвинул поглубже мягкую шляпу, купленную здесь же, в Питере, в каком-то модном салоне на Васильевском и за немаленькие деньги, и не торопясь пошел к Русскому музею.

Шляпа была, как у Макса из фильма «Однажды в Америке» – мягкая и широкополая: Пименов давно мечтал о такой.

Нынешний Невский уже ничем не напоминал тот, старый, из детства. По мостовым ползло плотное стадо машин, среди которых было немало иномарок, над ними возвышались не прежние, скромные, а расписанные рекламой, как член Якудзы татуировками, троллейбусы. Сверкали яркие витрины дорогих магазинов, крутились, мигая, новомодные рекламные щиты.

Город настолько отличался от Новороссийска, Краснодара или Ростова, что первые дни Губатого брала оторопь. Ни люди, ни дома не поразили – поразил темп, с которым здесь жили.

Он, правда, не шел ни в какое сравнение с Москвой, где Пименов провел трое суток по дороге сюда. Там жизнь летела, как ракета, на которую питерцы давно опоздали. Но, все равно, рядом с сонным, неторопливым Югом, и эти анемичные северяне казались одержимыми трудоголиками. Недостаток солнца и темперамента отлично заменялся обилием текущих дел и проблем, которые надо было решать сиюминутно. Ни завтра, ни сегодня к вечеру, а именно сейчас – мгновенно!

Этого никто от них не требовал, но именно так делалось, хотя все понимали, что никакой срочности в действительности нет. Питерцы усиленно играли в москвичей, а сам Питер – в столицу, но ни близкие отношения с Президентом, ни достаточно солидные финансовые потоки не могли скрыть тот факт, что в Москве пахнет огромными деньгами, а в Питере сыростью и стоялой водой.

Леха, привыкший к морю и ветру, уставал от такой атмосферы, едва открыв глаза со сна, но сбежать домой, в Новороссийск, не решался – сказывалась привычка обязательно выполнять до конца поставленную перед собой задачу.

От питерской сырости у него начала ныть рана под ключицей и дырявая лопатка. А еще – сердце, потому, что Пименов никак не мог избавиться от впечатления, что не сегодня, так завтра, он встретит Ленку на улице. Хотя наверняка знал, что не встретит.

Когда он переходил Невский, снова пошел дождь. Прохожие сразу прибавили ходу, раскрывая зонты всех цветов и размеров. Мимо Пименова проскочила счастливая парочка – девушка была в ярком желтом дождевике поверх короткой кожаной курточки и громко смеялась. Юноша смотрел на нее жадными, влюбленными глазами.

Деревья в Питере давно облетели и холодные осенние дожди вместе с аккуратными дворниками убрали опавшую листву с тротуаров и газонов. В воздухе висело предчувствие близкой зимы и скорого первого снега. В этом году морозы и снег запаздывали, но природа уже впала в летаргию, устав от ожидания.

А в Новороссийске, откуда он улетел неделю назад, было еще сравнительно тепло, и деревья по склонам гор радовали глаз слегка привядшей зеленью, рассыпанной по густому, изобильному желто-красному буйству осенних красок. Море, сине-зеленое, засыпающее, плескалось в огромной чаше Цемесской бухты. Стояли в очереди танкеры, и по утрам над медленно остывающей водой вился белый, текучий пар…

И кричали чайки.

Тут тоже было море, но бесцветное, серое и мелкое.

Вчера Пименов долго стоял на берегу Финского залива, вдыхая сырой, солоноватый ветер всей грудью. Тут все было иначе, даже язык, на котором говорили питерцы, был стерильно правилен, словно здешняя сырость вымыла из него все краски и акценты. Губатый чувствовал себя чужестранцем и единственное, что удерживало его от того, чтобы броситься в аэропорт и немедля улететь туда, где помидоры пахнут помидорами, а на женских лицах даже в ноябре еще видны следы от поцелуев солнца – это сегодняшняя встреча.

Человек, с которым он должен был увидеться, уже ждал его на условленном месте – сравнительно свежий «Мерседес» цвета «антрацит», отплевывался от мелкой водяной пыли голубоватым выхлопом. За тонированными стеклами никого не было видно, но номер автомобиля был тот, что Борис Яковлевич назвал ему по телефону.

Губатый подошел к машине со стороны пассажира, постучал в окно, которое немедленно поехало вниз, и дребезжащий голос из темного нутра приказал ему:

– Назад садитесь. Вы Пименов?

Леха уселся на кожаные подушки, снял шляпу и провел ладонью по гладкой, словно бильярдный шар голове.

– Да, я Пименов, – подтвердил он.

– Документик можно? – поинтересовался Дребезжащий с переднего сидения. – А то времена нынче неспокойные.

Пименов протянул паспорт в промежуток между спинками кресел, и произнес, не скрывая иронии:

– Так я не наркотики к вам привез.

– Ну, – отозвался Дребезжащий, – если уж совсем доверительно, Алексей Александрович, то кто знает, что опаснее. Уж кто-кто, а вы понимать должны…

Пименов усмехнулся.

– Вы Борис Яковлевич?

– Нет, с Борисом Яковлевичем вы увидитесь через пару минут. Он ждет вас.

Дребезжащий протянул паспорт обратно.

– Я, конечно, понимаю, что это ничего не гарантирует, но для порядка лучше, чтобы мы приехали к нему сами. Только вы и я.

– Я… – Пименов даже слегка растерялся. – Я, в общем-то, один… А кто вы?

«Мерседес» плавно тронулся с места и нырнул в один из небольших переулков.

– Я? – переспросил Дребезжащий. – Я друг Бориса Яковлевича. Старый друг. Я обеспечиваю, хм-хм…

– Что обеспечиваете?

– Безопасность и прозрачность сделок…

– Мне, в принципе, пока только информация нужна…

– Я знаю, – коротко отозвался Дребезжащий. – Мы получили рекомендации.

Рекомендации Пименову давал Хомяк – новороссийский антиквар, барыга, не брезговавший ничем, даже ворованным, и скупавший добычу у опасных, как кобры «черных археологов». Толстомордый, приземистый и шустрый, как животное, название которого и было его фамилией. Не прозвищем, а именно фамилией. При такой фамилии ему-то и прозвище было ни к чему, да и имя тоже. Все так его и звали – Хомяк.

Именно ему Пименов продал первый десяток монет из золотого клада «Ноты». Именно он организовал сбыт остальной части сокровища, нажившись с двух сторон: и со стороны Губатого, и со стороны покупателя. Именно он посоветовал, крутя непонятную пирамидку с иероглифами на ней в толстых, как сардельки, пальцах, приехать сюда.

– Есть несколько человек, Пима, – сказал он. – Только несколько человек на весь Союз, которые реально волокут в этих прибамбасах. Я не волоку. Как на меня, – он посмотрел на пирамидку через лупу, – так это полная херня. Но тебе повезло. Одного из этих умников я знаю. Только надо будет в Питер слетать? Ты как?

– Нормально, – отозвался Губатый. – Слетаем.

– Боря – приятный человек, – сообщил Хомяк доверительно. – Только малость, ну… Как бы тебе сказать правильнее?.. Не в себе!

– Не понял? – удивился Пименов.

Хомяк рассмеялся и положил пирамидку в деревянный футляр.

– Он у нас Юлиана Семенова перечитал. Ему везде враги мерещатся. Ну, знаешь, все эти охраны, боди, прости меня, Господи, гарды всякие. Заговоры против него и его драгоценной дочери. Но по Китаю – круче его нет. Он, вообще-то, профессор, без пяти минут академик был… В прошлой жизни!

– Ну, прямо так и без пяти минут! – не поверил Пименов.

– Ну, без десяти… Все равно, Пима, тебе надо столичным спецам её показать, раз уж ты решил добиться полной ясности в этом вопросе. А Борис Яковлевич у нас интеллигент! Настоящий! Он и сидел за, – тут Хомяк мечтательно завел глаза к потолку, – воровство музейных экспонатов, правда, недолго, потому, что не все доказали. А судя по тому, как он сейчас живет, нашли и доказали далеко не все. Ну, что это я тебя гружу!? Сам увидишь – он тебе понравится!

Человек сидевший в нише, за низким столиком, Губатому действительно понравился. Аккуратный, седой, как лунь, с длинными волосами, взятыми в косичку, он не сидел – восседал, скрестив кисти длиннопалых рук на рукоятке трости и внимательно смотрел на вошедших. Глаза у него были посажены глубоко, и тень, заполнявшая просторную нишу, делала их почти неразличимыми. И голос у него был соответствующий – густой, низкий слегка дребезжащий на басах, как у Криса Нормана. Ну, ни дать ни взять, отставной рокер, переквалифицировавшийся в бизнесмена.

– Простите, Алексей Александрович, – сказал он, – что руки не подаю, странность у меня такая. Не люблю физического контакта, уж извините великодушно. Но это не значит, что я не рад нашей встрече. Присаживайтесь.

Пименов сел.

Неподалеку работал декоративный фонтан. Журчал едва слышно ручеек воды, изливающийся из разбитого кувшина, над которым склонилась мраморная женская фигурка. В ресторане было тепло и воздух, как ни странно, пах растениями, которые произрастали здесь в изобилии, в разнообразных кадках и горшках. Впечатление того, что они встретились в саду, было настолько реальным, что Губатый невольно поискал глазами птичек, порхающих среди ветвей. Но птичек не было.

– Мне тоже здесь нравится, – произнес Борис Яковлевич, не сводя с Губатого внимательного взгляда. – Особенно, когда приходит осень. Я и делал интерьер согласно собственным вкусам. Ну, молодой человек, показывайте, что у вас? Не стесняйтесь, мы тут одни. Это моя ресторация и в это время нас здесь никто не побеспокоит.

– Да, в принципе, никаких особых секретов у меня нет, – Пименов запустил руку во внутренний карман пиджака и извлек на свет замшевый мешочек с затянутой плетеным шнуром горловиной.

– Да? – удивился антиквар и еле заметно улыбнулся одними уголками губ. – Я бы на вашем месте, Алексей Александрович, так уверенно бы не говорил. Спорное, знаете ли, утверждение. Я, например, не поручился бы за то, что у вас нет секретов. Мне люди без секретов встречались крайне редко. Специфика такая у моего бизнеса наблюдается.

Пименов положил мешочек на стол, стоящий между ними и убрал руку, и только после этого Борис Яковлевич протянул свою.

Пирамидка, покрытая причудливыми штрихами иероглифов, была тусклой, словно до сих пор хранила на своих металлических боках сырость морских глубин.

– Хм… – произнес антиквар задумчиво. – Прелюбопытная вещица. А можно ли полюбопытствовать – где сия штучка найдена? Откуда она у вас?

– Полюбопытствовать можно… – сказал Губатый, глядя в лицо Борису Яковлевичу. – А вот ответом – мне придется вас разочаровать.

– Что? Совсем? – спросил антиквар, поднимая на Пименова насмешливый взгляд.

– Пока – да.

– А… Это вы в ответ на мои сентенции о секретах, – протянул старик с уважением в голосе. – Понимаю. То есть, скажете ли вы мне что-нибудь или нет, зависит от того, что скажу я вам?

Пименов кивнул.

– Ну, хорошо, – согласился антиквар. – Договорились. Баш на баш, как говорят в определенных, не очень любимых мной кругах.

Он достал из кармана глазную лупу и ловко вставил черный цилиндр в глазницу и прихватил его седой бровью.

– Посмотрим, посмотрим…

Пальцы у него были, как у музыканта или хирурга – длинные, холеные, с коротко обрезанными ногтями, скорее всего старик делал маникюр как минимум раз в неделю. Губатый невольно спрятал свои обветренные руки под скатерть. Переломы на пальцах срослись, но он все еще с трудом их сгибал, и отметины шрамов резко выделялись на загорелой коже.

– Вы чем-то ее обрабатывали? – спросил Борис Яковлевич, не поднимая склоненной головы. – Я имею ввиду керосин, или WD?

– Нет.

– Это хорошо.

Он распрямил спину, щелкнул пальцами и неизвестно откуда у столика материализовался давешний сопровождающий Губатого, с подносом, на котором стояла фотографическая кювета с какой-то жидкостью.

Пименов с интересом наблюдал за тем, как антиквар обрабатывает плоские бока пирамидки специальным тампоном, протирает металл ветошью. Потом старик омыл ладони в чаше с водой и воспользовался влажными салфетками с легким цветочным запахом, перед тем, как снова взять пирамидку в руки.

– Ну-с, – сказал он, – попробуем…

От нажатия на донышко и на одну из граней что-то громко щелкнуло, но с самой пирамидкой ничего не произошло. Во всяком случае, вначале. Борис Яковлевич сделал странное движение ладонями, одна пошла вверх, другая вниз, словно сдвигая одну часть пирамидки относительно другой по вертикальной оси, и Губатому показалось, что перед ним на столе раскрылся веер. Антиквар и открывал пирамидку, как открывают веер, или даже, скорее, как шулер раскрывает колоду карт – плавным, отработанным движением. Раздававшееся при этом легкое металлическое пощелкивание перекрывало журчание воды в фонтанчике, и Губатого от этого звука невольно бросило в дрожь. Он почувствовал на своем лице легкое дуновение, словно кто-то невидимый выдохнул рядом, и в этом дыхании был нездешний цветочный аромат (странный аромат, смесь приятного теплого запаха с тяжелым мясным духом) и влажное прикосновение чужого, соленого бриза. Пименов знал – Черное море так не пахнет. Но пахло морем – тут он ошибиться не мог.

Пирамидка развернулась на 360 градусов, в последний раз щелкнула – все ее части стали на свои места: скользнули в пазы крошечные зацепы и места соединений превратились в невидимые тонкие линии – перед Пименовым и антикваром лежал металлический круг с травленым на нем рисунком. В причудливой пляске кривых легко угадывались очертания островов с извилистой береговой линией. От края окружности к ее центру, словно «льющиеся» строчки из фильма «Матрица», бежали иероглифы.

– Что и требовалось доказать, – сказал Борис Яковлевич негромко. – Любуйтесь, Алексей Александрович. Любуйтесь. Не так часто встречается, на самом деле…

– Что это? – спросил удивленный Губатый рассматривая бывшую пирамидку с пристальным вниманием. – Никогда такого не видел…

– Как и я, – согласился антиквар и достал из внутреннего кармана массивный серебряный портсигар. – Хотя слышал, скрывать не буду. Так что, Алексей Александрович? Меняться будем? Или так разойдемся?

– Это я нашел её, – проговорил Пименов, не сводя глаз с переплетения тонких линий змеящихся по тонким бронзовым пластинам. – Совсем недавно. В конце лета.

– В Китае? – поинтересовался Борис Яковлевич и открыл портсигар. Тот был заполнен тонкими черными сигариллами, и к запахам цветов и растений, наполнявших зал, добавился резкий аромат крепкого табака.

Губатый покачал головой.

– Нет. В Черном море. Под Новороссийском.

– Еще интересней…

Зажигалка у старика была золотой – изящной, небольшой, но при этом тяжелой. Взметнулся вверх огонек, и над столом потянулась голубовато-серая струйка плотного дыма.

– Что это? – повторил Пименов.

– Это? Это – тинграм. Китайская головоломка. Только нестандартная, так как по идее тинграм не должен включать в себя круги. Только фигуры с углами. Семь фигурок вырезанных из одного квадрата. Этакий паззл. Вы ведь знаете что такое паззл, молодой человек?

Губатый кивнул. От запаха сигарилл антиквара ему до чертиков захотелось курить.

– Так вот, – продолжили Борис Яковлевич, – суть игры состоит в том, что лист бумаги разрезают на семь частей, каждая из которых есть геометрическая фигура. Задача игрока сложить из фигур лист. Задача, как ни странно, не из простых. Китайцы называли это развлечение «доской мудреца». Ваш ход, Алексей Александрович…

– Судно называлось «Нота». Пакетбот «Нота». Затонуло в 1918 году, в июне, подорвавшись на мине.

– Они были в Китае?

– Нет. Только лишь в Южно-Китайском море. Незадолго до возвращения они натолкнулись на сгоревшую джонку. Живых там не было, но был жемчуг – довольно много, и, как я понимаю – эта пирамидка. Как, вы сказали, она называется? Тинграм?

– Тинграм, – подтвердил антиквар. – И что интересно…

Он медленно затянулся и выпустил в воздух несколько колец, которые тут же пронзил струйкой дыма.

«Ну и пижон, – подумал Пименов беззлобно, – но это же надо – так держать паузу!»

– И что интересно, – повторил Борис Яковлевич. – Я о вашем тинграме слышал многократно, но в то, что смогу подержать в руках, честно говоря, верил мало. Не бывает такого. Знаменитый фрагмент вам достался, Алексей Александрович, куда как знаменитый! А, позвольте полюбопытствовать, что вы подняли еще с этой вашей «Ноты»? Жемчуг? Золото?

Пименов пожал плечами.

– Я смотрю, вы дорого одеты, – антиквар улыбнулся краем рта, – а вот привычки носить такую одежду я не наблюдаю. Вас она тяготит и это видно. Ваши руки, опять таки… Они не похожи на руки богача, молодой человек. Это руки работяги. И в глазах у вас я не вижу, как ни странно это звучит, избалованности, из чего делаю выводы, что это еще будет, но не сегодня. Вы еще к деньгам непривычны, в счастье свое окончательно не верите, и еще вчера зарабатывали себе на кусок хлеба собственными мозолями. Вы разбогатели, друг мой, но недавно, совсем недавно. И еще не привыкли к новой роли. Так? Я потому и спросил, что многое вижу. Не от любопытства вовсе. Не хотите – не отвечайте.

– Особого секрета тут нет, Борис Яковлевич, – сказал Губатый. – Искали мы жемчуг, но с ним не задалось…

Антиквар кивнул, щурясь сквозь густой табачный дым.

– А поднял я золото…

– Вот значит как? – произнес старик, задумчиво разглядывая Пименова. – Искали, значит, «мы»… А поднял – уже «я»… Я правильно расслышал?

– Да.

– Жемчуг «скис»?

– Да.

– Странно, что вы этого не предвидели… Ну, скажу вам, золото тоже неплохо! Знавал я людей, которые на поиски эфемерных сокровищ жизнь положили, а не нашли ничего.

Антиквар развел руками.

– То есть – вообще ничего. Так что – считайте себя счастливчиком. Вы живы, вы богаты, вы молоды, что пожалуй самое ценное в этом списке. Зачем вам рисковать?

– Чем? – не понял Губатый. – Чем я рискую придя к вам?

Борис Яковлевич протянул вперед руку и постучал сухим указательным пальцем по металлическому кругу, лежащему на скатерти.

– Тинграм, – сказал он четко выговаривая каждую букву в чужом, невкусном слове. – Т-и-н-г-р-а-м! Они появились в восемнадцатом веке, но в Европе. В Китае их знали раньше. А этот… Шесть фрагментов его я видел в Гонконге, в одной прелюбопытнейшей коллекции… А седьмой – центральный фрагмент, как вы догадались – отсутствовал. И, как часто бывает, отсутствующая часть была ключевой. Весь тинграм – это карта целого куска Индонезийского архипелага и еще – интересная история на нем написанная. Но история без начала и без конца… Вы, Алексей Александрович, знаете что такое Тордесильясский договор?

– Нет. А должен?

– Зависит от образованности на самом деле, но ваш вопрос принимаю. Дела давно минувших дней. Был такой Папа Римский – Александр VI из славной семьи Борджиа, который глядя на то, как его любимые дети – Испания и Португалия не могут не воевать друг с другом, решил поделить между ними мир. И поделил. Как арбуз разрезал. Но если учесть, что в 1494 году, когда этот раздел происходил, не был открыт даже Тихий океан, то сам Папа не понимал кому и что он дарит. Но этот договор должен был обеспечить в христианском мире мир и согласие. Увы, не случилось ни мира, ни согласия. Но не суть важно… Все это, молодой человек – преамбула. Никто, естественно, ни с кем не помирился, испанцы, где могли, резали португальцев, а португальцы – испанцев. И корабли под прикрытием корсарского патента, – и испанские, и португальские, – бороздили моря-океаны в поисках добычи, невзирая на договоренности достигнутые в Риме. Интересующая нас с вами история произошла спустя двести с лишним лет после мудрого решения Александра VI.

Из португальского Макао в Лиссабон вышли три каравеллы под охраной линейного корабля «N.S. da Assuncao». Грузили их в обстановке полной секретности, и, как часто бывает, каждая собака в Макао знала, что на борту судов, помимо пряностей, находится еще и золотой груз – несколько тонн золота. Корабли вышли из порта сразу после окончания сезона муссонов и, как назло, попали в свирепый шторм неподалеку от берегов Сиама. Буря истрепала суда, отнесла их южнее – гораздо южнее их маршрута, и, вдобавок, столкнула нос к носу с испанскими корсарами. Судьбу золотого каравана решило одно ядро, попавшее прямиком в пороховой погреб «N.S. da Assuncao» – линейный семидесятипушечный корабль разнесло на щепу. Оставшиеся без прикрытия каравеллы смело приняли бой. И две из них в течении часа камнем пошли ко дну, до последней секунды продолжая палить из пушек по врагу. Третья, та, которая по иронии судьбы несла в своих трюмах только пряности, была взята на абордаж, разгружена и, из-за больших повреждений корпуса и такелажа делающих ее непригодной к буксировке, затоплена неподалеку от других судов. Оставшиеся в живых члены команд либо «прогулялись по доске» с ядрами на шее, либо просто, без затей, отправились за борт. Судьба португальских судов оставалась тайной на протяжении нескольких лет, но… Нет ничего тайного, что рано или поздно не стало бы явным. Спустя три года в Макао появился один из членов экипажа каравана, чудом спасшийся из пиратского плена… И… Ну, вы сами понимаете… Якобы тинграм был нарисован с его помощью. Он, один португальский негоциант и китаец, по слухам глава могущественной триады Макао, образовали триумвират, целью которого было поднять сокровища. Тинграм был поделен на части, каждая из которых была ключом для двух других… Чувствуете интригу?

– Пожалуй – да. Даже догадываюсь, чем дело кончилось. Сокровища не нашли, а члены триумвирата, как водится, перерезали друг другу глотки…

– Это вы по собственному опыту судите? – спросил Борис Яковлевич, прищуриваясь и сухенько кашлянул в кулак. Пименов окаменел лицом.

– Ладно, ладно, считайте, что я неудачно пошутил… Никто никого не резал. Они сделали две попытки, и обе неудачные. Правда, в одном случае они подняли со дна несколько монет и пушку, но на этом все и кончилось. Негоциант и китаец трогательно заботились о своем бедном партнере и он умер далеко не в нищете, как говорит история, от пьянства и умер. Если бы дело было позднее – умер бы от сифилиса, но сифилис был занесен в Европу матросами Колумба и до провинций еще не добрался… Очень уж наш морячок уважал крепкие напитки и женский пол!

– Откуда такие подробности? – удивился Губатый искренне. – И где все это написано…

– В самых разных местах, поверьте, друг мой! Вы просто себе не представляете, сколько ненужных мелочей хранится в загашниках у истории! Рассыпанного по крупицам, разбросанного по листам ветхой бумаги, поеденной мышами! Единого источника просто не существует! Но все это так похоже на правду, что, скорее всего, чистая правда и есть!

– И на этой карте…

– Да, Алексей Анатольевич, на вашей карте место, где был потоплен золотой караван… Индонезия – страна тысяч островов и без центрального фрагмента старого тинграма найти место было просто немыслимо! А он считался утерянным еще 19-ом веке – тогда был ограблен дом одного известного купца в Гонконге, потомка того самого старого негоцианта, и во время кражи пропала его коллекция жемчужин, несколько очень ценных свитков и принадлежащая ему часть тинграма. Именно эта часть теперь принадлежит вам.

– Забавно, – задумчиво выговорил Пименов. – Даже очень забавно! И за что мне такое счастье?

– Да уж не знаю, – отозвался антиквар, пожимая плечами. – Наверное отличились чем-нибудь! Сигару хотите?

– Не откажусь.

Борис Яковлевич положил портсигар на стол в распахнутом виде, и Губатый осторожно, под внимательным взглядом старика, вытащил из серебряной коробки необычную, тонкую сигариллу.

– Ну? – спросил антиквар, когда Пименов закурил. – Что будем делать?

– А что можно?

– Да что угодно! – старик рассмеялся. – Масса вариантов. Сообщить на телевидение, например. Или написать статью в журнал «Вокруг света»! Так, броско: «Загадка золотого каравана». Или… «Золото снова вернулось к людям». Мало ли что в голову приходит? Вот вам что больше нравится? А можно и просто забыть?

– Вы не похожи на человека, который умеет забывать…

– На самом деле, вы ошибаетесь. В моей профессии забывать так же важно, как и помнить то, что нужно. Но спорить не буду. Знаете, молодой человек, вся эта история вызывает у меня прелюбопытнейшие аналогии. Вот вы, например, Алексей Александрович, почему-то, ассоциируетесь у меня с тем самым спасшимся из плена португальским матросом. Забавно, не так ли?

Губатый помолчал, глядя на то, как тлеет алый уголек на кончике сигариллы, выпустил в воздух голубую плотную струйку дыма и спросил не торопясь:

– А какую роль вы отводите себе? Португальского негоцианта?

– Я? Негоцианта? – удивился антиквар, и рассмеялся негромко. – Увольте, молодой человек! Ну, какой из меня негоциант?! Я – собиратель, коллекционер, личность увлеченная и торговаться толком не умею. Сразу злюсь и, что скрывать, иногда бываю даже неадекватен! Сильные эмоции, знаете ли, побеждают разум!

– Что-то я не помню в той тройке собирателей? – произнес Губатый, рассматривая собеседника.

Борис Яковлевич склонил голову к плечу и смешно наморщил лоб, от чего брови у него уехали вверх и лицо приобрело совершенно ухарское выражение.

– Так и не было его там – собирателя, – ответил он неторопливо, не скрывая иронии, но не ядовитой, а добродушной, вызванной некоторым превосходством более интеллектуального партнера, над менее интеллектуальным. Так говорят преподаватели с нерадивыми, но неглупыми учениками. – В то время собиратели встречались, но в нашей истории он не появлялся.

– Неужели? – спросил Пименов, не скрывая недоверия. – Китайский гангстер? Вы?!

– А что вас, собственно говоря, удивляет? И почему китайский!? Я что, должен быть похож на Бармалея? – делано возмутился старик, пряча улыбку под веками. – Алексей Александрович, вы меня удивляете! Откуда такие предрассудки у зрелого человека? Вы «Бригаду» смотрели? Меняются времена, меняются и лица! Даже обидно, честное слово! Я, кстати, и негоцианта подходящего знаю. Банкира одного питерского, сбрендившего на старине, кладах и сокровищах…

– Борис Яковлевич, – сказал Пименов серьезно, вцепившись глазами в ускользающий взор антиквара. – Давайте-ка на прямоту, а? Что вы хотите? Карту?

– Начистоту? – переспросил старик уже без тени смешливости в голосе. – Ну, что ж, давайте начистоту, друг мой! Лет двадцать назад наш разговор давно бы закончился, можете не сомневаться! И закончился бы трагично для вас, верите?

Пименов посмотрел в темные провалы его глазниц на дне которых поблескивала живая ртуть взгляда, и молча кивнул.

– Вот и хорошо, – продолжил Борис Яковлевич, скаля крупные желтоватые зубы. – И правильно, что верите. Но я постарел. И поумнел. И научился не быть максималистом там, где можно поделиться прибылью без особого ущерба для себя. Мне все нажитое до конца жизни не потратить, а детей, как сами понимаете, у меня нет… Мне не нужна карта. Хотите я вас удивлю?

– Попробуйте, – сказал Губатый, и подумал, что собеседник, почему-то врет.

Хомяк говорил, что питерский антиквар помешан на своей дочери. К чему было скрывать от малознакомого человека сам факт ее существования? Та самая паранойя?

– Как ни странно, мне в этой истории интересна слава первооткрывателя…

– Если она будет, – с сомнением в голосе произнес Губатый.

– Если она будет, – согласился старик. – Но если она будет, то именно она мой главный приз. В этой истории материальная часть наиболее интересна именно вам, Алексей Александрович. И частично, но, думаю – совсем чуть-чуть, интересна Индиане Джонсу!

– Кому? – удивился было Пименов, но не услышав ответа и сообразив, что речь идет о сбрендившем банкире, переспрашивать не стал.

Лицо у Бориса Яковлевича застыло на несколько мгновений, помертвело, словно опытный врач-косметолог ужалил его в чело ботексной инъекцией и тут же оттаяло, но за эти секунды на Губатого дохнуло холодом. Стоящий у портьеры, молчаливый, как Сфинкс, Дребезжащий, напрягся, словно сторожевая собака учуявшая запах чужого, и тут же расслабился, вслед за лицом хозяина.

– Давайте я сделаю вам предложение, – сказал антиквар, кривя губы. – Вернее, расскажу единственно возможный вариант сотрудничества, если вам будет угодно…

Над ослепительной синевой моря в восходящих воздушных потоках, прямо за кормой, висели две чайки, ожидающие подаяния. Птицы даже не взмахивали крыльями – висели неподвижно, как на фотографии, вытянув шеи и подобрав лапы. Когда же одна из них начинала терять высоту, стоп-кадр оживал, крылья совершали мах и воздух оглашал пронзительный крик.

Ветер был влажным и теплым. Губатый всей кожей ощущал его упругое прикосновение. «Тайна» неуклюже переваливалась на пологой волне, бухтела движком, раздвигая массивными скулами белые «барашки» и старые покрышки словно серьги модницы колыхались на ее носу.

На настиле бака, подставив лицо солнечным лучам, сидела Ленка – загорелая, цветом похожая на молочный шоколад, – и слушала музыку через наушники, в такт ей качала головой и смешно двигала босыми ступнями.

Пименов музыки не слышал. Он слушал шлепки волн о борт буксира, бормотание дизеля и звонкие крики обленившихся чаек. На смуглом Ленкином плече ветвился след, похожий на отпечаток листа папоротника или, если присмотреться, то на рисунок реки на карте – с толстым основным руслом и ветвями притоков.

Губатый мог позвать ее, но не позвал – бесполезно. Изотова и головой бы не повела – вытекая из синей перламутровой коробочки MP-плеера через черные нити проводов в ее тело непрерывным, бурным потоком вливалась музыка – и весь мир мог отдохнуть.

Плясали в такт ударнику и ветру короткие выгоревшие волосы, стучали по горячим, выскобленным доскам белые пятки, шевелились обветренные, шероховатые губы, выпевая неразличимые слова.

Слева возвышалась громада мыса Дооб, справа, словно верблюды на водопой, тянулись в порт танкеры – один, второй, третий… Губатый сверился сGPSи взял на полтора румба к югу. Впереди было море и вся жизнь. Долгая и счастливая, пусть и бескрылая, но зачем крылья тем, кого греет гнездо?

Вот только не змеился бы по Ленкиному плоскому животу еще один отпечаток Нила с притоками, не сочилась бы из приоткрытого рта тонкой струйкой сукровица и не ползали бы в пустых глазницах жирные зеленые мухи…

…если вам будет угодно меня выслушать. Речь может идти об очень больших деньгах, Алексей Александрович! О гораздо больших деньгах, чем разыгрывались этим летом там, у вас на Юге. Знаете, каждому из нас жизнь дает шанс и, чаще всего, такое случается только один раз!

Губатый улыбнулся, то ли словам собеседника, то ли своим собственным мыслям, отрицательно качнул головой и аккуратно раздавил хрупкий окурок сигариллы в хрустальной ванне пепельницы.

В тот момент Пименов еще не знал, что колесо судьбы пошло на новый круг и от его решений уже ничего не зависит.