Та сторона, где ветер Крапивин Владислав

Глава шестая

Владик просыпался рано. После шести уже не поспишь. Как ни задергивай штору, солнце все равно просачивается в какую-нибудь щелку.

Июньское солнце высокое и веселое. В самом крошечном луче столько тепла, что любой сон испаряется, как лужица на асфальте.

Владик прищуривает глаз. На кончиках ресниц загораются радужные шары. Разноцветные капли, звезды и кольца кружатся в этих шарах. Вот какое чудо случается, если близко-близко рассматривать солнечные искры.

Владик распахивает ресницы. В комнате такой свет, будто сейчас не утро, а яркий полдень. Это потому, что стены покрашены в цвет слоновой кости.

Слоновую кость и самих слонов никогда Владик не видел.

Только на картинках. Но картинки были даже не цветные. А посмотреть бы их живых – громадных, серых, добродушных. И тонких жирафов, и желтых львов… И верблюдов…

Владик перестает улыбаться. В беззаботные мысли его вползает воспоминание и начинает мешать им, как тревожный тонкий звон. Верблюды, и львы, и попугаи… На желтых и оранжевых вагонах. Это придумал человек, который погиб. А если человек умер, самая веселая история покажется грустной.

Владик медленно тянет с себя простыню и спускает ноги. Отец, конечно, еще спит. Ему хорошо на диване, за книжным шкафом. Солнце царапает лучами по стеклянным дверцам, а до дивана добраться не может. Владик видит только папин затылок. Жесткие короткие волосы. Среди них есть несколько белых. На полу у дивана пепельница с раздавленными окурками. Один, два… пять. До которого же часа он не спал? Ну и ну…

На столе – краски и дольки ватманского листа. С вечера остались. Убрать было лень, до того спать захотелось, что чуть хватило сил раздеться.

Осторожно подходит Владик к столу и разглядывает рисунок. Чепуха! Мазня какая-то. Краски непослушны, карандаш – тоже. Очень хотелось нарисовать громадные лесные цветы и маленького волшебника среди них. А получились наляпанные пятна. Краска растеклась и смешалась. Волшебник похож на лягушку в красных штанах.

Надо, чтобы рисунок был яркий, краски веселые и ясные. А они сливаются и мажутся. Попробовать еще? А что рисовать? Трудно придумать: что-то крутится в голове – то ли забытый сон, то ли дивная сказка. Что-то синее, вечернее и немножко таинственное. Но это никак не нарисуешь.

С недавних пор временами приходит к Владику непонятное беспокойство. Совсем недавно все казалось простым и праздничным: смотри и радуйся. А теперь он не может просто смотреть. Увидит мелкий цветок в гуще травы, птицу какую-нибудь или облако, и хочется нарисовать что-то такое же или лучше. Или что-нибудь еще сделать: хотя бы стихи сочинить. Да ничего не получается. Только один раз стихи немного получились. В поезде.

Солнце большое и расплющенное, уползало за лесную полосу. Навстречу вагону летели мелкие деревца, и верхушки их были растрепаны ветром. И вдруг из-за бугра с локатором выполз и развернулся плоский аэродром с узкими темными самолетами. И было такое чувство, словно сейчас случится какое-то приключение… Владик досидел до темноты в коридоре вагона. И в это время колеса выстукали ему такие строчки:

Этот запах влетал в открытые окна и носился по вагону вместе с ветром и пухом тополей…

Стихи понравились Владику. Сначала. А потом – нет. Они хорошо читались под стук колес, а после показались глупыми и неуклюжими.

Еще позавчера Владик хотел сочинить другие стихи. Про старого отважного петуха, который не боится даже овчарок: «Красный гребень солнцем просвечен, крылья рыжие, как огонь…» Дальше Владик не придумал и придумывать не будет. Потому что Шурик показал ему Яшкино сочинение, которое переписал, разбив на строчки.

– В конце, конечно, все сбито, – сказал Шурик виновато, будто он сам это сочинил. – Но теперь уж не исправить.

Ну и что же, что сбито! Зато сразу чувствуешь, как с размаху налетает настоящий ветер, и качает старые заборы, и устраивает кутерьму в вершинах тополей. Такая сила! И всякие петухи после этого кажутся сплошной глупостью.

Владик не помнит Яшку. Встречался с ним всего раза три и теперь даже голос его забыл. Говорят, что временами Воробей был довольно вреден. А кто не бывает вреден? Временами. И вот Яшки нет, а остались только строчки о ветре.

А может быть, нарисовать веселый Яшкин поезд? Желтое и оранжевое с черным – это будет ярко и красиво. Стремительный поезд, летящий сквозь африканские ветры…

Жаль, краски неважные, неровно ложатся.

Владик потянул к себе коробку. Она скользнула на пол, и разноцветные кирпичики красок с треском рассыпались на половицах. Владик кинулся их собирать.

И проснулся отец.

Он повернулся на спину, несколько секунд молча смотрел на Владика, потом заметил:

– Все хорошие люди спят хотя бы до семи часов утра и не мешают другим.

– И не курят по ночам, – добавил Владик.

– Гхм… – обеспокоенно произнес отец и покосился на пепельницу.

– По пять папирос, по крайней мере, не курят, – уничтожающе добавил Владик.

– Это клевета. Четыре я выкурил в кухне. Только одну в кровати.

– И все окурки принес в комнату?

– Это совершенно случайно. По забывчивости.

– А на работу ты окурки не носишь? По забывчивости!

– Я больше не буду, – жалобно сказал папа.

Владик вздохнул:

– Будешь. Ты уже сто раз обещал.

– Скверный у тебя отец…

– Недисциплинированный…

– Я перевоспитаюсь.

– Посмотрим.

– А почему ты не спишь?

– Солнце…

Такие разговоры с шутливыми перепалками случались каждое утро. После этого отец отворачивался и засыпал до семи. А Владик включал чайник и садился листать учебники.

Но сегодня было не так.

– Владик, послушай-ка. Это серьезно. Я еще вчера хотел сказать… Мама письмо прислала. Мне на завод. Хочет приехать. Просит…

То, что было в раннем детстве, до того страшного случая на бревнах, Владик не помнит. Ни комнат, где жил, ни улиц, ни деревьев, ни людей. Но одно все-таки запомнилось. Всего несколько минут из жизни. Он стоит в пальтишке, в шапке и варежках, а мама завязывает шарф. Сейчас они пойдут гулять. Владику хочется скорей на улицу, но шарф не желает завязываться. Мама дергает его концы, Владик чуть не падает. «Стой как следует», – говорит мама. Владик рад бы стоять как следует, но ему жарко. Мама одевает его рядом с горящей печкой. За чугунной дверцей голландской печи басовито гудит огонь. Горячо светится продолговатый глазок поддувала. Оно похоже на золотое яичко курочки Рябы…

«Не вертись же ты…»

Видимо, уже вечер. В комнате плотные синие тени, только лицо у мамы светлое. Огонь из золотого глазка освещает его. Лицо совсем не сердитое, только голос сердитый.

«Господи, мученье, а не ребенок…»

А он совсем не мученье. Очень жарко, и воротник трет шею. А печка так и пышет. И поддувало совсем не похоже на золотое яичко. Оно – как глаз Змея-Горыныча. И пламя воет злорадно и глухо. Ух ты зверь! Владик рвется из маминых рук и валенком бьет по дверце. На поддувало с лязгом падает круглая заслонка. Мамино лицо гаснет в синей темноте.

Гаснет воспоминание…

А если оно появляется снова, Владик опять ударяет ногой по воображаемой дверце. Чтобы упала железная заслонка…

– Так как же? – осторожно напомнил папа.

Надо было отвечать. Владик старательно и медленно стал подбирать слова:

– Она же не маленькая… Кто ей может запретить приехать? Только где она остановится? Ты же говорил, что в гостиницах трудно устраиваться. А тетя Надя не любит посторонних…

– Ага, – сказал папа. – Ну хорошо… Я, пожалуй, еще посплю. Ты поставишь чайник?

– Конечно.

Отец опять отвернулся к стене.

Владик зажмурился. Синяя комната, оранжевые блики огня… Сейчас это слишком долго не забывалось. Владик с размаху ударил босой ногой по ножке стола. И, словно в ответ на удар, в коридоре совсем не по-утреннему взревел звонок. Держась за ушибленные пальцы, Владик на одной ноге запрыгал к двери.

Кто мог явиться в такую рань? Конечно, Илька. Он возник на пороге слегка взъерошенный и озабоченный.

– Ты уже не спишь? Хорошо…

– Папа, между прочим, спит, – ядовито заметил Владик. – Вернее, спал, пока ты не затрезвонил как на пожаре.

– Я осторожненько нажал, – притихшим голосом объяснил Илька.

– «Осторожненько». Звонку ведь все равно.

Отец крикнул из комнаты:

– Владик, что там? Телеграмма?

– Илька.

– А! Тащи его в комнату!

– Тащу.

В свете солнечной комнаты Илька предстал во всей своей красе.

– Вот пижон, – сказал Иван Сергеевич с оттенком восхищения.

Илькин костюм был легок и живописен. Все те же серенькие штаны, сандалии на босую ногу и желтая косынка с черными горошинами, повязанная как галстук. За ремень был засунут крупный молоток, а из кармана торчала ручка отвертки или стамески. Вот и все. Если не считать четырех царапин, идущих наискосок через весь живот. Словно чья-то большая лапа цапнула Ильку. Царапины были красные и припухшие.

– Судя по всему, Тамара Васильевна сегодня на дежурстве? – полувопросительно заметил Иван Сергеевич. – Сын ее ведет самостоятельную и бурную жизнь.

– Веду, – со вздохом сказал Илька.

– Но даже при такой жизни следует завтракать. Этим мы сейчас и займемся.

Илька незаметно облизнулся. Но, видимо, мысли о завтраке занимали его не очень сильно. Когда Иван Сергеевич удалился на кухню, Илька деловито сообщил:

– Нужна веревка.

– Может быть, скажешь зачем? – поинтересовался Владик.

– Ага… Сейчас. – Он наморщил лоб, подбирая нужные слова.

Потом сел перед Владиком на стул, подтянул колено, почесал его об подбородок. Глянул исподлобья.

«Что он задумал?»– уже забеспокоился Владик.

– На мысе есть такой гладкий… – Илька поводил в воздухе ладонью, – ну, скос, что ли… Как стенка каменная. На обрыве у самого верха. Ее отовсюду видать. И даже сверху видно, если отойдешь чуть-чуть по берегу… Буквы бы на этом месте выбить…

– Какие буквы?

– Яшкино имя.

Он смотрел в лицо Владику не отрываясь. В его глазах была отчаянная боязнь насмешки и готовность моментально огрызнуться.

Владик молчал, вспоминая, как в прошлый раз Илька закачался на каменном карнизе.

– Если бы он просто так утонул… – тихо сказал Илька. —

А он же не просто так. Он же спасал. А никто не знает. У него даже могилы нет с именем. Это справедливо, а?

– А второго гладкого камня там нет? – очень серьезно спросил Владик.

– Зачем?

– Для тебя. Если тоже сорвешься.

– Я не сорвусь. Я сегодня пробовал. Там как раз выступ. Только неудобно держаться. А если сверху веревку спустить, будет хорошо.

– Будет хорошо… – повторил Владик, разглядывая в упор царапины на Илькином животе. – Веревку я дам. Когда Генка придет. Этой веревкой мы тебя выдерем, а потом привяжем, чтобы не лазил на обрыв. Тебе Генка что говорил?

– А мне наплевать, – надменно сказал Илька. И вдруг отвернулся. – Трус твой Генка. И ты…

– Дурак, – растерянно сказал Владик.

У Ильки дрогнуло плечо.

– Ну, послушай, – немного виновато начал Владик. – Ты там один крутишься…

– Я не один. Там Юрка и Валерик.

– Ой, да брось ты! Помогут они, что ли… Когда Яшка сорвался, они тоже были…

– Не было! Он их сам прогнал!

– Ну, не было. Все равно, какой от них толк?

– Они за веревкой следить будут. С ней совсем не опасно. А с реки еще ветер дует… Прижимает к камню…

Прижимает…

Начинается ветер.

И большие деревья шумно встряхивают плечами…

– Там же гранит, – сказал Владик. – Сколько времени надо, чтобы выбить буквы? Все лето.

– Можно все лето. По утрам, пока народу мало.

– Камень серый, и буквы серые. Будет незаметно.

Илька торопливо повернулся и замахал влажными ресницами.

– А как, чтобы заметно?

– Подожди, – сказал Владик.

Если с веревкой, то, наверно, можно. Илька ведь все равно не успокоится. А если привязаться как следует…

Владик вспомнил отвесный борт «Адмирала Нахимова», маленькую люльку на веревке, матроса с длинной кистью. Он закрашивал желтые подтеки и казался лилипутиком по сравнению с громадой корабля… Потом представился Владику другой корабль, тоже громадный, серый, как гранит, с красными буквами на борту «Яшка Воробьев». На всех, кто гибнет, не хватит кораблей. Но камень-то на обрыве есть…

– Есть такая краска, – сказал Владик. – Корабельная. Сохнет моментально. Ею днища пароходов красят. Может быть, папа достанет. Мы тогда вместе все сделаем.

– Генка, наверно, не захочет, – засомневался Илька. – Ругаться станет.

– Почему?

– Ну так… Я знаю. Потом согласится, а сперва станет ругаться.

Была в Илькиных словах какая-то правда.

– Ладно, – сказал Владик. – Если так, то вдвоем тоже можно.

Илька заулыбался.

– Так даже лучше. Он потом увидит и удивится.

В кухне затрещало масло.

– Котлеты? – с опаской спросил Илька.

– Сиди, не прыгай. Яичница, – сказал Владик.

Он думал о краске. Мысль о пунцовых буквах на граните уже нравилась ему самому. Было что-то справедливое в этом красном имени на камне. Было утверждение, что Яшка погиб не зря.

– Те, кто умылся, могут завтракать, – сообщил из кухни Иван Сергеевич.

– Илька, идем!

Все было здорово! Все было весело! Они брызгались в ванной, а потом мокрые влетели в кухню. За столом голодный Илька уронил себе на колени кусок горячей глазуньи и по-кошачьи взвыл. Владик долго не мог разогнуться от смеха.

Но сквозь этот смех и веселье почему-то продолжали стучать размеренные слова: «Я подумал, что хорошо бы сделать парус из этих простынь…»

– Папа, – сказал Владик, – ты ведь, кажется, кораблестроитель.

– Кажется, да. Авторитетные товарищи именно так говорят.

– Помоги построить лодку.

Илька перестал болтать ногами и положил вилку.

– Мы нашли одну лодку, – продолжал Владик. – На берегу. Но она гнилая, ее не починить. Но ведь можно построить новую. С парусом…

– Новое дело, – сказал отец, глядя в тарелку. – Зачем это?

– Чтобы плавать, конечно.

– Вот именно. Чтобы плавать. А потом потонуть. Ты даже на воде не умеешь держаться.

– Я научусь. Ты же разрешил купаться с Геной.

– Он научится, – поспешно пообещал Илька. – Генка научит.

– Д-да… И с чего это такая фантазия пришла?

– С парусом бы… – тихо сказал Владик.

– С парусом… А мне на работе опять ни минуты покоя не будет? Только о вас и думать.

– Раньше ты так не боялся, – обиженно сказал Владик. – Велосипед был опаснее.

– Дурень. Много ты знаешь.

– Мы бы не стали часто кататься. Можно было бы только с тобой.

– Пока не научимся сами, – добавил Илька.

– Ну, папа… Скажи хоть что-нибудь.

– А что сказать? Я инженер, но не плотник. И досок нет. Ну, посмотрим…

– А что – посмотрим? – оживился Владик.

В отцовском голосе явно слышалась уступка:

– Поговорю я… У нас на строительстве нового цеха прораб есть, рыбак. Говорил, что новую лодку купил. Спрошу, что со старой будет делать.

– Ура! – шепотом сказал Илька.

– Не очень-то «ура». Старая лодка – это дыра на дыре. Можете с ремонтом все лето провозиться. А плавать когда?

– Можно и осенью, пока не застынет, – сказал Владик.

– Можно, – подтвердил Илька.

– Может быть, и можно, – нерешительно согласился Иван Сергеевич. – Если на озера ее перебросить… Там такие места, под Ново-Каменкой. Кругом озера, а между ними протоки. Я прошлой осенью был. Вода черная, а в ней желтые листья… Но если только и в самом деле лодка будет, дурака не валять. Ясно?

– Ясно! – гаркнул Илька.

Владик помолчал, думая о желтых листьях на черной воде. Ему даже показалось, что слышен запах осеннего леса.

«По черной воде в золотых берегах плывет наш фрегат, раздвигая упавшие листья…»

Глава седьмая

Илька танцевал от нетерпения.

– Ну, мам…

– Не крутись. И не растопыривай локти. Откуда у тебя эта привычка? Чуть что не нравится – сразу локти в стороны!

Локти были ни при чем. Когда Илька хотел уговорить маму или что-то доказать, он прижимал к груди (или к животу) стиснутые кулаки. Для убедительности. Локти при этом растопыривались сами собой.

– Не пля-ши, – с расстановкой повторила мама. – Чем спокойнее будешь стоять, тем скорее кончим. Ну-ка, держи руки по швам.

Илька внутренне застонал, но перестал приплясывать и начал держать руки по швам. Лишь бы скорее.

– Не могу же я шить без примерки, – сказала мама.

Илька вкрадчиво заметил:

– Можно сейчас и не шить. Зачем мне сейчас эта куртка?

– А затем… – начала мама и повернула Ильку вокруг оси. – Затем, что всю свою одежду ты превратил в лохмотья. И не в чем тебя в люди вывести. Ну-ка, повернись боком.

Илька повернулся боком и поинтересовался, как это его собираются выводить в люди.

– Ну, в цирк, например, в чем бы ты пошел?

– В белой рубашке.

– А вечером будет прохладно.

– Не будет прохладно.

– Убери локти!

Вот и поговори. А времени уже одиннадцать. Владик пришел к Генке, и Шурик, конечно, пришел. Они не опаздывают. Сейчас сидят под навесом на чурбаках и разносят Ильку на все косточки. Потому что Илька не идет и не несет обещанные гвозди.