Нечаянная мелодия ночи Сазанович Елена

5

Я настеж распахнула двери клуба. И вновь здесь было все по-прежнему. По-прежнему пел мой брат, и даже Герман сидел на том же месте, и так же прижимая к себе эту новоявленную секс-куклу. Я решительным шагом направилась к их столику. Пожалуй, видок у меня был не из самых лучших. Плотно стиснутые губы, прищуренные глаза. На губах – застывшая угроза. В глазах – застывшие гневные слезы. Герман скользнул по мне взглядом. Герман меня не узнал. Как не узнал меня, к счастью, и мой брат.

– Герман, – процедила я.

Он вздрогнул, нахмурил свой большой, открытый лоб. И глубоко вздохнул.

– А, это ты… Как дела? – равнодушно спросил он, не выпуская из рук девицу.

– Я ждала твоего звонка, – уже более мягко сказала я. – Ты мне не позвонил. Ты обещал…

– Разве? – легкая досада скользнула в его голосе. Я ему явно мешала. – Наверно, забыл. А что такое? Ты что-то хотела у меня спросить?

– Герман, – я замямлила, захныкала, по моим щекам потекли слезы, размазывая по лицу тушь. – Герман, уйдем отсюда, ну, пожалуйста, уйдем.

– Ничего не понимаю, – пробормотал он. – Ты чем-то встревожена? Может быть, позвать брата?

– Ой, Герман, – подала голос девица, по-прежнему восседающая у него на коленях, – Герман, она вырядилась точно как я. Я же говорила, что мои поклонницы мне подражают. Пожалуй, скоро придется открыть салон одежды «а-ля Аля». Боже, как гениально, ты не находишь – а-ля Аля, – упоенно повторила эта дура, которую к тому же звали и Аля. – Завтра же об этом сообщу прессе.

Это было слишком. К тому же мне пришлось признать, что я невольно вырядилась, как она. Что я невольно подражаю этой дешевой девке. Что я практически ничем не отличаюсь от нее. Что мои мечты, мои идеалы сегодня я сама смешала с мусором, втоптала в грязь, уничтожила. Они сидели передо мной в обнимку, развязно развалившись в кресле и обнимая друг друга. Я стояла перед ними, с размазанными от туши глазами. Растрепанная. В этом нелепом узком платье, на каблуках. Я плакала и не могла остановиться. Они, казалось, ничего не понимали. И в их глазах промелькнула подобие испуга перемешанного с жалостью.

– На, выпей, – снисходительно предложила мне Аля.

И я не задумываясь выпила залпом рюмку, потом вторую, третью, четвертую. Я пила впервые. Я была в полубреду. Мои зубы стучали, мои ноги становились ватными.

– Герман, я же тебя любила, – бессвязно шептала я пересохшими губами. И сама чувствовала что произношу слова из дешевого романа. И сама чувствовала себя до ужаса смешной, жалкой.

– Какая чушь, – словно издалека услышала я твердые слова Германа. На нас оглядывались с соседних столиков и кое-где уже раздавались смешки. Я не шептала. Это мне так казалась. Я кричала. И как в тумане видела лицо Германа. Самодовольный ликующий Герман гордился этим спектаклем, гордился моим унижением, набирал очки перед этой девицей, перед пошленько хмыкающими соседями по столику, перед со собой.

– Какая чушь, – небрежно повторил он. – Я и думать про тебя забыл.

Это было выше моих сил. Я довела ситуацию до полнейшего абсурда, до точки. Музыка вдруг резко прервалась на какой-то истеричной, фальшивой ноте, которую неудачно сочинил мой брат. И я позади себя услышала.

– Это ты, что ли, Светка!

Это голос моего брата. Меньше всего я теперь нуждалась в защите. И меньше всего мне хотелось, чтобы все узнали, какая у Игната сумасшедшая сестра. Игната всегда уважали. И я не хотела ставить его в нелепое положение и стремглав выскочила из клуба. По пути мой каблук сломался, и я даже обрадовалась, – это последний штрих моего поражения. Мне так плохо, что жизнь не имела уже никакого смысла. И я уже ненавидела жизнь. И больше всего мне хотелось с ней рассчитаться.

Я бежала в одних колготках, зареванная, униженная, полупьяная, не замечая удивленные взгляды прохожих. В этот вечер все было против меня. Если бы дома была мама, я бы наверняка сумела остановиться и найти выход. Дома никого не было. И я, закрывшись на все замки, наглотавшись успокоительных, стала погружаться в пропасть, плавно, легко, словно летя, все ниже, ниже и ниже… Мне давно не было так хорошо. И я услышала сладкий запах сирени… И я увидела перед собой Вольтера, сидящего в большом кресле и иронично склонившего голову чуть набок. Он улыбался мне и ласково шептал.

– Нельзя желать того, чего не знаешь. Но это не значит, что неизвестные желания неосуществимы.

Я хотела ему возразить. Я хотела ему сказать, что последняя фраза не его. Он никогда ее не говорил, но не успела…

Потому что открыла глаза. И очень близко увидела низко склоненное надо мной лицо брата. И – белые стены. И услышала запах сирени.

– Светик, – он улыбался мне, как всегда обаятельно, как всегда мило, ставя на тумбочку огромный букет сирени. – Светик-семицветик. Как же ты нас напугала.

Напугала? Ну, конечно же, напугала. Иначе и не могло быть. Я вдруг до деталей вспомнила кошмар того вечера и краска ударила мне в лицо. Я же прекрасно знала, что не умру. Я не хотела умирать. Если бы захотела, я бы наверняка сумела уйти из жизни. Но нет, мне нужна была трагедия, мне нужен был сочиненный мною же роман, в котором я могла бы доказать своему брату, что любовь выше жизни.

– Игнат, – промямлила я, решившись на правду. Он это понял и тут же меня перебил.

– Не надо сестренка. Ничего не говори, я все понимаю. Тебе обязательно нужно было заглушить свою боль. А перебить ее только можно физической болью или забвением.

Игнат сказал совсем другое. Он наверняка знал правду, но пощадил мои чувства. И придумал за меня оправдание. И мне уже не хотелось ему говорить, что я предварительно пересчитала таблетки. Несмотря на боль, отчаяние переполнявшее меня, я приняла определенную дозу. Дозу, при которой меня можно спасти. И решилась на такое еще потому, что знала, что мой брат непременно бросится мне вдогонку. И непременно меня спасет. Моя трагедия выглядела идиотской и смешной. Но все равно благодаря ей я смогла уберечься. И уберечь себя от лишних расспросов, уберечь себя от бессонных ночей и безудержных слез. Эту часть я успешно миновала. Теперь ко мне все будут относиться с крайней осторожностью, будут жалеть и подбирать нужные слова, чтобы не ранить. И вряд ли будут смеяться, поскольку мой возраст вполне оправдывал попытку самоубийства от любви. Если бы я была взрослее, тогда вряд ли дождалась пощады. Что ж, прекрасно, я все рассчитала до мелочей. Умница! Я себя уже откровенно ненавидела. И откровенно презирала.

И я, избегавшая взгляда брата, наконец-то решилась открыто посмотреть ему в лицо. Чтобы узнать, прочел ли он мои мысли. И тут я заметила под его глазом огромный синяк и на щеке яркую большую полоску от удара.

– Игнат, – выдохнула встревоженно я. – Откуда у тебя это?

Он весело махнул рукой.

– Да ерунда, просто ушибся.

Ушибся… Ну, конечно, как я сразу не догадалась! Он подрался из-за меня, он отомстил за свою сестру.

– Игнат… Если бы ты знал… Если бы только знал, – и слова застряли в горле. И слезы потекли по щекам. И я его крепко обняла, так и не сказав о своей любви.

– Ну, не плачь, сестренка. Только не плачь.

Он по-прежнему улыбался, и я подумала, что так и не увижу слез в глазах моего брата. И я подумала. Как здорово, что у меня есть старший брат. И есть мама. Это единственные люди на свете, которые могут простить все. Это единственные люди на свете, которые будут любить меня всегда. Это единственные люди на свете, которые меня не предадут. И другой любви я не хочу. Только родные стоят настоящей любви и только родные способны на настоящую любовь.

– Игнат, прости меня, Игнат. Я обещаю, честное слово… Ты мне только поверь… Даже когда жизнь будет совсем невмоготу, я всегда буду помнить о вас и жить стоит только ради вас.

– Тс-с-с, – он слегка приложил ладонь к моим губам. – Тише, ничего не говори, я это знаю. Не кори себя, и не стыдись. Кто в семнадцать не умирал от любви? Все, поверь, только по-разному.

– Ты не умирал, Игнат.

– Я – совсем другое. У меня есть две самые лучшие женщины на свете – ты и мама. Я не могу себе позволить такую роскошь – умирать.

– Не умирай никогда, Игнат. Пожалуйста, не умирай.

Игнат рассмеялся, взъерошил мои волосы, потрепал по щеке. И я вновь почувствовала себя счастливой. Я вновь жила. И, как бывает в минуты счастья, мрачные мысли тут же назойливо дали о себе знать. И я назло своему счастью вспомнила Германа. Мне казалось, что я еще его любила. Иначе моя маленькая смерть была лишена смысла. Я не любила бессмысленные поступки.

– А как же Герман, Игнат?

– Да ну, зачем он тебе! Да и не любила ты его вовсе, – мой брат вновь стал прежним легкомысленным упрямцем. Но и я от него в упрямстве по-прежнему не отставала.

– А вот и любила! – гордо ответила я. – И не тебе об этом судить.

Игнат внимательно на меня посмотрел, словно решая продолжать эту тему или нет. И наконец решился.

– Ну, хорошо, сестренка, раз не смог я тебя тогда уберечь от этого чудовища и тупицы… Кстати и не актер он вовсе. Его выперли еще с третьего курса за профнепригодность. И он успешно занимается торговлей. Не дурно для романтического героя? Деньжата он, конечно, имеет, поскольку вечно что-то перепродает и перекупает…

– Ты, – я задыхалась от негодования. Это было слишком. Ну, ладно, отравилась я ради любви. Но зачем все так принижать! Я не могла отравиться из-за какого-то жалкого торгаша.

– Ты просто сплетник, – выдохнула я на одном дыхании. – Может Герман и подлец, я согласна. Но он не торгаш! У него есть идеалы, и он блестяще мыслит!

– Во-первых, у подлеца не может быть идеалов и уж тем более блестящих мыслей, – мой брат по-прежнему улыбался. И это еще меня больше взбесило. Хоть когда-нибудь он может быть серьезным!

– А во-вторых, – продолжал Игнат, – я сказал чистую правду. – И уж совсем зря этого труса прозвали Космонавтом. Только опорочили действительно блестящую профессию. А насчет его интеллектуальных измышлений… Конечно, с первого взгляда он выгодно отличается от других. Но он просто хочет взять реванш за свои неудачи. Эти, хоть какими тупицами бы не были, но они занимаются подобием творчества и поэтому позволяют себе мерзкие мысли и выходки. Он себе этого позволить не может. Он далек от творчества и компенсирует это своим якобы совершенством и начитанностью. А ты… В тебе он увидел искренность, чистоту и природный ум. И не мог удержаться. Ему так захотелось стать на тебя похожим… Но в следующий же вечер у него начисто пропало это желание. Потому что к нему стала клеиться эта девица, дура, но с большими связями среди богемы. А за связи, за возможность попасть в этот снобистский круг этот тип предаст кого угодно. К тому же он по-прежнему всегда все пытается купить за кулек ирисок. Которые, как оказывается потом, – отравлены. Ты меня поняла, Светка?

Я отлично поняла своего брата. И уже не перечила ему.

Как по разному люди воспринимают события! И каждому хочется думать, что только он – единственно прав. Так случилось и со мной.

Я смотрела на эту любовь только своими глазами. И мне казалось, что Герман думает также. И я поняла главное, надо всегда считать, что твои мысли, и слова, и чувства – единственные и неповторимые. И никто не сможет их повторить. И никого не нужно к ним допускать. И при этом учиться смотреть на мир другими глазами.

– Ты обиделась на меня, Светка? – мой брат виновато смотрел на меня. – Поверь, я сказал правду. И правильно сделал. Если б оставалась лазейка… Если бы ты хоть каплю еще думала о нем, как о совершенстве… Как знать, не повторилась бы все снова. Ты бы сумела его оправдать. Но этого делать не надо…

– Спасибо, Игнат. Только прошу обо одном – никогда мне не покупай мятные леденцы. Я их терпеть не могу. И не цитируй пожалуйста, Вольтера.

– Не буду, учитывая, что я его никогда не читал, – Игнат весело смотрел на меня. Он окончательно успокоился за мое сердце. Мое сердце вошло в свой привычный ритм. И я этому была искренне рада. Я вдруг поняла, что теперь по-настоящему стала взрослой. Еще тогда не догадываясь, что в любви взрослыми не становятся. Что от любви не взрослеют.

Все же я знала, что самое неприятное еще впереди. Впереди меня ждал разговор с мамой. Моя мама, человек очень мягкий, немногословный и всегда чуть-чуть грустный, по моим расчетам не должна была задавать лишних вопросов. Она наверняка расплачется, прижмет меня к своей груди и попросит никогда больше не вытворять подобного. И я ей дам слово…

Другого разговора я себе не представляла. И не могла знать, что моя мама тоже посчитает меня уже по-настоящему взрослой.

6

Мама не плакала. Стиснув зубы, она все время молчала, когда мы на такси мчались домой. Игнат попытался разрядить обстановку и отпустил какую-то шуточку, но мама даже не повернула к нему головы. Казалось, она не слышала. Она была какой-то совсем другой. Такой же немногословной, но это немногословие уже скрывало какую-то тайну. Такой же грустной. Но в этой грусти чувствовался застывший гнев. И я начинала понимать, что меня ждет тяжелый разговор. И я не подозревала, что он будет настолько тяжел. Даже Игнат почувствовал неладное и с опаской поглядывал на маму.

Дома она мерила шагами комнату. И ее шаги были твердыми и большими. Словно этим она хотела показать, что вот-вот решиться на главное. Наконец она внимательно на меня взглянула – впервые за нашу встречу после больницы – и низким голосом, не сулящим ничего хорошего, спросила:

– Как ты себя чувствуешь, Светлана?

Я отвела взгляд, мне было стыдно. Чувствовала я себя хорошо, но чтобы меня пощадили, я решила слегка преувеличить бедственность свого состояния.

– Да так, еще голова побаливает, и слабость…

– Но думаю ты не настолько слаба, чтобы не пойти с нами…

– Куда? – одновременно выкрикнули мы с Игнатом.

Это было для нас ново. Поскольку в нашей семье не было заведено правило куда-нибудь ходить вместе. Даже в детстве я не помню, чтобы мама нас куда-нибудь водила. Обычно мы гуляли вдвоем с Игнатом. И я настолько к этому привыкла, что даже не задавалась вопросом, почему мама не хочет быть с нами.

Казалось, мама на секунду замешкалась и стала вновь прежней.

– Куда?… Ну, я подумала, что мы давно вместе никуда не выбирались…

Давно… В моей памяти такого случая не значилось.

Мама же вновь вспомнила, что сегодня она другая. И низким голосом, не терпящим возражения добавила.

– Мы сходим в кафе, например.

– Прекрасно, мамуля, – Игнат ласково обнял маму за плечи. – Ты заслужила этого. Сегодня я вас накормлю прекрасным обедом.

Мама слегка отстранилась от моего брата.

– Это вовсе не обязательно. Просто… Просто найди место, где бы нам никто не мешал.

Мой брат нашел такое место. Оно было чудесным. Открытое кафе на берегу реки, на самой окраине города. Каждый столик с двух сторон был огорожен легкой перегородкой, скрывающей нас от любопытных глаз. А мы могли видеть только тихую речку, переливающуюся в лучах яркого солнца. Вдали виднелся густой лес, и рыбаки, сидящие на берегу синхронно забрасывали свои удочки. В воздухе пахло хвоей и водорослями. Пейзаж был настолько умиротворенным, что мне казалось, тяжелый, суровый разговор нисколечко не вписывается в него. Похоже, мама была со мной не согласна. Хотя начала довольно красиво.

– Как странно, Игнат, – обратилась она к моему брату. – Ты сюда меня привез. Ты словно все время чувствуешь.

Игнат вопросительно поднял брови и улыбнулся.

– Меня ваш отец сюда привозил после каждого сданного экзамена. Чтобы отметить мою очередную пятерку. Я обожала это место, – голос мамы незаметно перешел на шепот. И она с трудом выдавила. – И я обожала вашего отца.

– Может не надо, мамуля? – Игнат слегка коснулся маминой руки.

В ее глазах появился странный блеск. И она гордо встряхнула головой. Шпильки посыпались на стол. И пышные светлые волосы упали на плечи. И я только теперь заметила, как она красива.

– Нет надо, дети, – решительно сказала она. – Вы должны все знать. Вы уже взрослые. И я обязана вам это сказать. Ваш отец… Ваш отец…

– Он был летчиком и погиб, – ляпнула я. И тут же прикусила язык. Игнат бросил на меня укоряющий взгляд. Это звучало как издевка над маминой выдумкой. Мы давно знали, что это неправда, но молчали, чтобы не обижать маму. А правду узнавать почему-то не хотелось. Во всяком случае мне.

Когда говорят, что отец погиб, будучи летчиком, значит либо отца вообще не было, либо он сразу же сбежал от венца, либо он просто был негодяем. Я предпочитала выдуманного летчика, геройски погибшего в сгоревшем самолете.

– М-да… Летчиком… – задумчиво протянула мама. – Пожалуй, по характеру он им был. Здесь я не солгала. Он был отважным, веселым и не боялся смерти. Он был всегда готов на поступок. Вообщим, он был таким, каким мы себе раньше представляли и летчиков, и военных. Впрочем, какими они раньше действительно были.

От моего сердца отлегло. Отважный, веселый, способный на поступок просто не может быть подлецом.

– Ну, вот и все, – Игнат старался говорить весело и беззаботно. – Этого достаточно нам знать про отца. А остальное – не важно.

– Важно, Игнат, – сердито заметила мама. – И странно слышать от тебя такие слова. Тем более, ты на него так похож…

Игнат опустил голову и стал тарабанить пальцами по столу. Нам принесли горячий суп, от которого шел пар, в воздухе вкусно запахло куриными фрикадельками, но к нему никто так и не притронулся, и вишневое мороженное.

– Рассказывай, мама, – тихо попросила я.

Она кивнула и продолжала.

– Он был не летчиком, он был музыкантом. Немножко легкомысленным, очень красивым и каким-то… Очень легким. Эта легкость прослеживалась во всем. В походке, жестах, словах и мыслях. С ним было очень легко. И я не раз задавала себе вопрос, как мог такой человек меня полюбить. Я была круглой отличницей с толстой косой и папкой под мышкой. Очень серьезной, очень задумчивой. Пожалуй, это его ко мне и влекло. Его влекло то, что ему было совсем не доступно. Он обожал слушать меня, особенно когда я читала стихи. Я не скажу, чтобы он был образованным. У него не хватало терпения ни на книжки, ни на науки. Но слушать он умел. А я слушала его музыку…

Он играл на скрипке. Становился посреди комнаты, легко устраивал скрипку на плече, и в его ловких руках смычок становился сумасшедшим. И он играл сумасшедшую музыку. Такую же, каким был сам. Мы удивительно дополняли друг друга. И казалось, так будет всегда. Я, он, его сумасшедшая музыка и наши вечера в этом маленьком кафе на берегу речки, где нам никто не мог помешать. Во всяком случае, мне так казалось. Потому что мне его любви было более чем достаточно. И я еще тогда не догадывалось, что он из той категории людей, которым всегда всего мало.

Все у нас случилось как-то быстро. Быстрая любовь, быстрая женитьба. Может быть, это я торопила события, мне так хотелось его удержать. Однажды, когда вот-вот должен был родиться Игнат, по радио я услышала музыку. Я сразу узнала этот почерк. Сумасшествие, торопливость, азарт. Но все же я не могла почувствовать, что в ней было и что-то новое. В ней было отчаяние, хорошо скрываемое отчаяние. Казалось, мой муж хотел кричать от боли на весь мир, но не мог. Заглушая этот крик показным весельем, лихой бравадой. И когда закончилась игра, я услышала… Я услышала…

Тут мама не выдержала. Она так хотела сегодня держаться, но ей это не удалось. Она расплакалась. Мы бросились к ней. Игнат присел на корточках возле ее колен. Я обняла за плечи.

– Ну, вот видишь, мама. Что ты с собой делаешь, – Игнат говорил с ней как с маленькой. И я в очередной раз подумала, что все держится в доме на его сильных плечах.

Мама встряхнула головой. Подобрала со стола шпильки и аккуратно воткнула их в собранный пучок волос. Эти механические движения отвлекли ее от мрачных мыслей. И она даже изобразила подобие улыбки.

– Все хорошо, мои родные. Все хорошо… Так на чем я остановилась?

Мне тяжело было смотреть на нее. Я и не задумывалась ни разу о том, сколько ей пришлось пережить. И не знала, хочу ли и теперь знать правду. Я перевела взгляд на реку. Вода была настолько спокойной, безмятежной. Плавали утки, ныряя и появляясь вновь. Я бросила им крошки хлеба. И они начали их жадно хватать на лету. Мне неожиданно стало спокойно. Неужели прошлое может настолько причинять боль. И почему? Неужели и я не забуду свою первую любовь? И с грустью и отчаянием, а может быть даже со злобой буду о ней вспоминать? Я не хочу этого. Я не люблю прошлое. Я хочу думать только о настоящем.

– Ну, хорошо, мам, – неожиданно согласился Игнат. – Говори. Может быть тебе станет легче.

Мама сглотнула слезы. Мама решила продолжить.

– И я выслушала спокойный, равнодушный голос диктора. Я до сих пор помню эту фразу. Которая перечеркнула мою жизнь. Отвратительную, гнусную фразу: «Вы только что прослушали пьесу Степана Кондратьева «Посвящение Жанне».

Я не помню, сколько просидела вот так, в оцепенении. Во мне шевелился его ребенок. И я уже не хотела его. Больше всего на свете я хотела остаться одной. Это было настоящее предательство. И даже не потому, что он мне изменил и не заикнулся об этом. И не потому, что он был влюблен. Больше всего меня обидело, что он ей сочинил музыку. Даже в период нашей самой горячей любви он не разу мне не подарил свою музыку. Никогда. И я поняла окончательно, что он не любил меня. И в ту минуту больше всего на свете мне хотелось причинить ему боль. И я знала. Отчего ему будет по-настоящему больно. Он очень ждал ребенка.

Мама перевела дух. И внимательно посмотрела на Игната.

– Ты меня простишь, сынок? Я предала тебя. Я тогда не хотела, чтобы ты родился. У меня, конечно же, не хватило духу что-либо предпринять против тебя. Но я думала об этом. И этим тебя предала.

Игнат махнул рукой.

– Глупости все это, мамуля. Во время беременности какие только мысли не лезут в голову!

– Можно подумать, ты был беременным, – буркнула я. В отличие от него я не воспринимала все так легко и просто. И отказывалась воспринимать. Мне было обидно за брата. А еще больше – за маму, которую я считала эталоном чистоты и порядочности. К тому же меня обидело, что она у меня даже не попросила прощения, за то, что у меня могло и не быть такого чудесного и милого брата.

– Простите меня, дети, – мама словно ответила на мою обиду. Она сказала это так искренне, с такой горечью, что у меня отлегло от сердца. Все-таки я была неисправимая эгоистка. И всегда думала лишь о себе. Даже история мамы мною воспринималась как обида за то, что после этого разговора все уже не останется по-прежнему. А мне меньше всего в жизни хотелось что-либо менять. И я чтобы как-то исправить свою досаду, сказала:

– А может быть, эта Жанна… Ну, ее и не было вовсе. Так образ музыканта-мечтателя.

Мама посмотрела на меня, как на маленькую. Ну, конечно, разве она могла не знать наверняка, кто эта женщина.

– Ну, конечно, я узнала, что такая женщина существует. Не скажу, чтобы она была красивее меня. Но… Она была совсем другая. Совсем. Не очень умная, не очень серьезная. Но обладающая для женщины особенным качеством – она была ненавязчива. Она умела не просто нравиться мужчинам, она умела их доводить до глубокой страсти. Отчего они напрочь теряли голову. Я так жить не умела… Впрочем. Это не важно. Вы понимаете, передо мной встал выбор. Или объясниться со Степаном. Или промолчать. Я выбрала второе. Объяснение наверняка бы привело к истерике, рыданиям, бурному выяснению отношений. В общем к тому, чего больше всего на свете боялся ваш отец. И я промолчала. И решила выждать. Как правило такая страсть не заканчивается по-хорошему. И увидев свою соперницу, я тут же поняла, что она не способна долго любить.

А вскоре родился Игнат. Это я настояла на этом имени. В переводе с греческого оно означает – неродившийся. Мне хотелось хотя бы такой мелочью отомстить Степану. Неродившийся для него. Я про себя решила, что это сын будет только мой. Что он ни капельки не будет похож на отца. И я ошиблась.

– Надеюсь ты не жалеешь об этом? – улыбнулся Игнат.

– Я ни о чем не жалею. Даже потом… Когда я чувствовала, что наши отношения полностью разваливаются. Хотя Степан уходил, он всегда возвращался. Но я все равно теряла его. Каждый день становился для меня пыткой. Но я по-прежнему молчала. Он изменился. Он стал так не похож на себя. Стал чаще пить, опускаться. Стал терять свое обаяние, блеск в глазах, любовь к жизни. И я… Я почти торжествовала. Я знала, что видимо его дела с этой девицей не так уж безоблачны. И он возвращается ко мне. Всегда готовой понять его, простить, успокоить. Я ждала, что рано или поздно он оценит мою любовь. Но я ошибалась. И я решила родить еще одного ребенка.

– Чтобы его окончательно повязать по рукам и ногам, – выкрикнула с нескрываемой злостью я. И это моя мама! Хитрюга и эгоистка!

– Перестань, Светка! – Игнат схватил меня за руку и со всей силы ее сжал. – Прекрати сейчас же!

– Вот и ты меня осуждаешь!

Мама не обиделась. А как-то сникла, стала меньше ростом. И мне вдруг показалось, что ее отец никогда не любил. И мне стало ее искренне жаль. Разве я ради любви совсем недавно не предала свои мысли, своих родных, саму себя?

– Прости меня, мама, – на моих глазах показались слезы.

– Не надо, Светик.

Мама поцеловала меня в щеку, как в детстве. И я успокоилась. Это не правда, что будет теперь по-другому. Правда одна – передо мной единственные, дорогие мне люди. И самым дорогим можно простить все.

– Да, я решилась на второго ребенка. Отчасти, чтобы удержать его. И отчасти… Мне казалось, что я смогу этим его спасти. Я помнила, как он радовался рождению сына. И в период самого глубокого отчаяние его спасала именно семья. Я непременно тащила его в это кафе. И мы троем усаживались за крайний столик, вон там. Заказывали горячий суп и мороженое. Странное сочетание… Но это была в некотором роде традиция. Может быть, Игнат помнил это. Хотя вряд ли, он был совсем маленьким. Скорее всего подсознание запечатлело наши семейные походы. И теперь это подсознание привело тебя, Игнат, сюда. И ты заказал, как и отец – суп и мороженое.

Мама машинально взялась за ложку и зачерпнула уже остывший, но по-прежнему аппетитно пахнущий суп, но так и не попробовала его, а резко отбросила ложку в тарелку. Словно это простое, почти примитивное движение явилось ярким отрывком прошлого, причинившее ей страдание.

А я наконец-то для себя нашла ответ на вопрос, каким ни разу не задавалась: почему мама никуда не выбиралась со своими детьми?

– Мне казалось, вторым ребенком можно все исправить. И я ошибалась, – как-то слишком торопливо продолжила мама, словно не желая оставлять ни нам ни себе времени на раздумья. – Я так хорошо помню этот день. Он был такой же солнечный, такой же ясный. И когда мне сообщили: да, вы действительно беременна, я подумала, что пришел конец этим кошмарам. Что теперь мы все начнем сначала. У нас для этого есть шанс. Мой муж пережил страсть, он повзрослел. Он теперь сможет оценить и меня, и детей. Он теперь может различить где настоящие чувства, пусть неприметные, пусть не такие бурные. И где фальшь, мнимый блеск, мишура.

Помню, я позвонила ему. Я ликовала. Мой голос был такой бодрый, веселый, мне было так хорошо, что я не почувствовала насколько ему плохо. Я настолько уверовала в сказку со счастливым концом, что даже не придала значения его интонациям, его отчаянию. Я попросила его приехать в это кафе. Мне казалось, что именно здесь, в этом спокойном открытом месте, на берегу реки можно все сказать ему, все простить и вместе начать сначала.

Я его ждала. Я смотрела на солнце и от его яркого света текли слезы. Но я старалась не отводить взгляд. Мне хотелось почему-то запомнить именно это солнце. Именно этот день, именно эти слезы, радости и облегчения.

Он так и не пришел. А я все ждала. И ни капельки не тревожилась. Для меня уже не имело значения, когда я открою ему правду. И прощу за его правду. Не помню сколько прошло времени. Помню только, как кто-то легонько коснулся моего плеча. Но это был не он. Я знала прикосновения своего мужа наизусть. И я даже не повернула головы. Я по-прежнему вглядывалась в солнце.

А позади раздался тихий, очень тихий голос. Голос его друга.

– Твой муж, Оля, не придет.

А потом – торопливая извиняющаяся речь. Словно он сам был повинен в случившемся. Но я уже плохо различала слова. И плохо вникала в их смысл. Он умер… Разве он мог умереть в такой ясный день? В день, когда я собиралась сообщить что-то важное? В день, с которого начнется отсчет нашей новой жизни. Нашего нового счастья. Он не мог вот так легко отказаться от счастья. Вот так легко умереть.

Я по-прежнему смотрела на солнце. И по-прежнему по моим щеками текли слезы. И по-прежнему это были слезы от солнца, и не более. Потому что я его ждала. Я не хотела верить этим словам и не верила. И даже не пыталась постигнуть их смысл. Я просто ждала. И когда я теряла сознание, то у меня мелькнула мысль, что я теряю его только от солнечного удара. И не более… Скоро придет мой муж…

Мама замолкла на полуслове и, низко склонив голову, стала старательно размешивать ложкой суп, который превратился в холодную густую кашу. Мне казалось, что мама прячет свое заплаканное лицо. Но я не знала какие слова утешения найти. И мне плакать почему-то не хотелось. Наверно потому, что все услышанное воспринималось мною как чужая история, никакого отношения ни ко мне, ни к моей семье не имеющая. Мелодрама из чужой, незнакомой мне жизни. И я даже подумала, как хорошо, что это произошло не со мной.

Мама слишком резко подняла свое лицо. И вновь выпали шпильки. И она уже их не собирала, а как-то резко, злобно стряхнула их ладонью со стола. И они со звоном посыпались на пол. Слез в маминых глаза не было. Только у левого уголка губ появилась глубокая морщина. Почему я ее раньше не замечала. Или она появилась сегодня? Мама словно физически почувствовала ее. И прикоснулась ладонью к лицу.

– Он умер из-за нее, – сухим, монотонным голосом сказала она. И поморщилась, словно от отвращения. – Он покончил собой из-за нее. Из-за меня он ни разу не умирал. Наша с ним жизнь не располагала к смерти. И для меня он никогда не сочинял музыку. Наша жизнь не располагала к музыке… Он не подумал о детях. Он не подумал обо мне. Ему было плевать на всех нас. И я его ненавижу.

Последняя фраза прозвучала уверенно, без колебаний: «Я его ненавижу».

Мама внимательно посмотрела на нас. И я была уверена, что она звала нас за собой. И призывала к такой же ненависти.

В моем сердце не было ненависти. Как бы я не старалась. Я понимала своего отца. Потому что всегда, в отличие от своего брата, была уверена, что смерть и любовь идут рядом. И зачастую смерть бывает лучшим выходом из несчастной любви.

Но Игнат, похоже думал совсем по-другому. Он привстал с места, и крепко обнял маму за плечи.

– Все у нас хорошо, мамуль. Ты только не волнуйся. Отец был всего лишь слабым человеком, – снисходительно заметил Игнат. – И его можно только жалеть. Он очень узко воспринимал жизнь. И любовь. Только как отношения между мужчиной и женщиной. Поверь, я смотрю на это совсем по-другому. Я люблю саму жизнь. И всегда буду до последнего бороться за нее. И не собираюсь добровольно ее покидать. Я не настолько слаб. И не настолько глуп… Светка со мной согласна. И ее последняя выходка – всего лишь дань первой любви. Правда, Светик?

И Игнат бросил на меня суровый взгляд, не соответствующий ласковым словам, обращенным ко мне. Я его поняла. Мне так хотелось сказать правду. Мне так хотелось закричать, что я не согласна. Что я понимаю отца. Что любовь стоит жизни. И это не слабость! Это поступок! Но слова застряли в горле, когда я посмотрела на маму. Ведь она не зря привезла нас сюда. Она не зря открыла нам всю правду. Она, так и не сумев спасти отца, хотела сегодня спасти нас.

– Мамочка… Мамуля, – я тоже привстала с места и с другой стороны обняла ее. – Игнат прав. Я даю слова, больше это не повториться. Поверь, меньше всего в жизни мне тогда хотелось умирать. Мне просто хотелось, чтобы меня пожалели.

Мы оба обнимали ее. Взрослый сын и взрослая дочь. Не самые плохие на этом свете. И у мамы на глазах появились слезы. По-моему она впервые поняла, что мы для нее значим. По-моему она впервые поняла, что не одинока и что жизнь ее далеко не бессмысленна.

– Игнат, Светочка… Если бы вы знали…

Мы все прекрасно знали. И оставшиеся у нее в душе слова были уже излишни.

– Знаете, давайте каждое воскресенье сюда приходить, – вдруг предложила мама. – Что бы ни случилась. И даже если у вас своя жизнь. Будет своя любовь… Давайте сохраним эту традицию. Единственное, что осталось нам от вашего отца. Да и еще… Не нужно его ненавидеть…

7

Мы сохранили эту традицию. Каждое воскресенье мы приходили сюда. Не говоря больше об отце. Но как бы своим приходом поминая его. И все больше понимая и любя.

А в тот день, когда мы с Игнатом остались наедине, я задумчиво на него посмотрела и заявила.

– А ведь ты все знал об отце!

– С чего ты взяла, Светка?

Он удивленно вытаращился на меня. И его удивление было явно наигранным. И если эту фразу я ляпнула наугад, из ревности, что Игнат очень похож на отца и к тому же способен предчувствовать, то теперь я тут же убедилась в своей правоте.

– Не ври, братишка. Мне хотя бы не ври. Ты прекрасно знал про это кафе, про тайную любовь отца, про его музыку, посвященную другой женщине.

Игнат смирился.

– И как ты только догадалась? Мне рассказал эту правду друг отца. Зачем? Я сам не знаю. Я даже не дал ему слова молчать, настолько был ошарашен. Но потом почему-то промолчал. Наверное, решил, что для всех будет лучше. И все же… Все же ты не во всем права. Про эту музыку, посвященную Жанне я понятия не имел. И меня это неприятно поразило. И все равно я уверен, что он любил маму. Только маму.

Я пожала плечами. Я не была согласна.

– Ну, если тебя это утешает.

– Ну почему ты такая жестокая, Светка? Меня это не утешает. Просто любовь бывает очень разная. И знаешь, когда всем на свете сочиняешь музыку, кроме одного человека. Это возможно означает, что любовь к ней была так глубока и так велика, и в тоже время так естественна, что ему казалось, ничего специально не надо придумывать. Он жил с ней. Рядом с ней сочинял. И наверняка считал, что вся музыка принадлежит только ей…

Игнат задумчиво улыбаясь посмотрел вдаль, за окно, куст сирени уже осыпался. И я даже была этому рада. С запахом сирени у меня были связаны не самые лучшие воспоминания. В отличие от Игната. И я подумала, что он думает именно об этом. Но внимательней поглядев на его загадочное смеющееся лицо, я вдруг подумала, что Игнат мечтает совсем о другом. Да и как же могло быть иначе. О своих возлюбленных он думал редко. Они просто у него были. Он дарил им сирень, играл им на гитаре и прогуливался вечерами под луной. И никому из них не причинил боль. Он расставался легко. И осторожно. Без бурных всплесков и разочарований. Я никогда не встречала людей, которые бы умели так расставаться. И со всеми девушками у него сохранялись дружественные отношения. Он как-то умудрялся им объяснить причину расставаний. И они на него не были в обиде. Возможно еще потому, что он никогда не любил слишком серьезных девушек. Или таковых боялся любить.

Игнат смотрел на умирающие цветки сирени и задумчиво улыбался. Мой самый нежный, мой самый легкомысленный брат. И причину его улыбки я узнала позднее.

8

После случившегося мы с братом стали гораздо ближе, дружнее. Тем же летом я закончила «на отлично» школу, поступила как и следовало в институт иностранных языков и стала действительно самостоятельной и взрослой девушкой. Мы с братом уже не дрались и не ссорились. Мы просто спорили. И ссоры наши становились все реже и реже. Мы пришли к перемирию, предоставив каждому право жить по-своему и уже стараясь уважать право друг друга. Но наш компромисс никоим образом не был вызван какими-то глубинными изменениями характеров.

Игнат по-прежнему был мальчишкой и драчуном, влюбляющимся невпопад. Тут же сбегающим от любви, брынькающим на гитаре глупые песенки… Я по-прежнему много читала, старалась поменьше влюбляться и по-прежнему мечтала о большой любви, которая смогла бы оправдывать смерть.

Как ни странно, но с мамой наши отношения после разговора стали гораздо теплее. И мы каждое воскресенье мчались на такси в конец города, усаживались за крайний столик и заказывали горячий картофельный суп с фрикадельками, а на десерт – вишневое мороженое. И болтали. Обо всем на свете. Но только не об отце. Но его присутствие постоянно ощущалось. Возможно, из-за Игната, который был так на него похож по характеру, по манерам, и так не похож в главном – в желании жить до конца, в желании до самого последнего глотка испить свою судьбу, какой бы она ни была.

Мне хорошо запомнился тот день. Игнат ворвался в наш дом с дождем, ветром и осенью. И с порога еще закричал.

– Мои любимые девушки! Собирайтесь! И немедленно! Я хочу вас угостить вкусным обедом!

Мы растерялись.

– Разве сегодня воскресенье? – язвительно заметила я.

– До воскресенья еще целых четыре дня, – строго заметила мама.

В этом мы с ней были удивительно похожи. Мы не любили когда нарушался привычный ритм жизни. Мама собиралась сходить за покупками, а мне предстояла зубрежка английского. Поэтому нежданный сюрприз нас не обрадовал. Чего нельзя было сказать о моем брате.

Он встряхнул мокрыми волосами и притворно вздохнул.

– Боже, с какими занудами я живу!

Зануды невесело переглянулись. И одна из них подумала, что покупки подождут и до завтра. А вторая решила, что один раз получить двойку для разнообразия не так уж и плохо. В конце концов мы обе решили, что вкусный обед не помешает.

И уже через полчаса мы сидели в клубе, где работал мой брат. По всем законам памяти, меня должны были бы мучить неприятные воспоминания, связанные с этим местом. Но они меня не мучили. Более того, мне было настолько безразлична та моя первая влюбленность, что самой стало противно. В конце концов, гораздо более оправдано было бы войти сюда медленным шагом, томным взглядом оглядеть зал и при этом театрально закрыть лицо руками. И на вопрос брата: «Что с тобой,» сквозь слезы ответить: «Ну, зачем, зачем ты меня сюда привел! Чтобы помучить!»

Но, во-первых, мой брат таких дурацких вопросов не задавал, поскольку был уверен на все сто, что все люди на свете все забывают, а особенно неприятное. Во-вторых, я не собиралась устраивать вечер воспоминаний, которых у меня не осталось. А с удовольствием разместилась на неудобном кресле, рядом с мамой и с наслаждением выпила бокал прохладной минеральной воды. И мучила меня в данное время не жажда, а единственный вопрос: что задумал мой брат? И я почему-то вспомнила его загадочный улыбающейся взгляд, каким он смотрел на умирающий куст сирени.

Игнат неожиданно появился на сцене. Во Всем его облике сквозила неожиданность. Всегда лохматый, джинсовый, рваный, он вмиг преобразился. Перед нами стоял вполне взрослый мужчина. Очень красивый, очень обаятельный, настоящая звезда экрана пятидесятых. Строгий пиджак, широкие штаны. Ослабленный узел галстука. И, конечно, широкополая шляпа, небрежно сдвинутая на затылок. В руках он держал гитару.

Таким я еще не видела своего брата. И даже слегка испугалась. Я по-прежнему не хотела ничего менять. И я перевела взгляд на маму. И испугалась еще больше. Она побледнела, ее глаза были широко распахнуты и ее руки нервно сжимали бокал. И она прошептала пересохшими губами.

– Степан… Степан…

Имя моего отца. Я ни разу не видела своего отца. Мать уничтожила все его фотографии, как и следует обиженной женщине. И у меня появилась возможность его увидеть воочию. И я не обрадовалась этой возможности. Я сильно разозлилась на брата. Он что решил помучить маму? Или таким диким образом развеселить ее?

И мне захотелось запустить в него бокалом или побежать на сцену и содрать эту нелепую шляпу. Еще чуть-чуть и я бы… Но вдруг раздался первый аккорд. И зазвучала музыка.

Если бы даже я абсолютно ничего не понимала в музыке, то сегодня все бы поняла. Если бы я никогда не любила музыку, то сегодня влюбилась бы в нее навеки. Это была очень красивая музыка. Это была божественная музыка. Это было соединение грусти и легкомыслия, любви и отчаяния, горечи и улыбки. Это было соединение любви к жизни и ненависти к ней. И в этой музыке побеждала любовь.

Мы сидели затаив дыхания. Не сводя глаз с Игната. И я, не знавшая и не видевшая отца, сегодня его узнала и увидела. И по-настоящему полюбила. В этой музыке было много сумбурного и сумасшедшего, и в тоже время правильного и гармоничного. И мне на миг показалось, что именно так и любил отец.

Нет, не ту незнакомую, чужую женщину, из-за которой ушел из жизни. А именно так любил мать. И, возможно, слишком много от нее ждал. И, возможно, запутался. И я впервые искренне пожалела, что его нет рядом с нами. Но рядом с нами была его музыка. Музыка которую он сочинил. Для кого?

Последний аккорд прозвучал как торжество жизни, как гимн любви. Как ликование. И только одна струна не выдержала и прозвучала слишком печально. Но это было так мимолетно, так некстати, что заметила это только я. И не придала значения.

Мы сидели не шелохнувшись. В зале было совершенно пусто. Только мы втроем. И призрак только что жившей музыки.

– Вы только что прослушали пьесу «Посвящение Ольге» Степана Кондратьева, – тишину зала нарушил звонкий голос моего брата. И мама наконец вздрогнула, словно только вышла из оцепенения.

– Ну, конечно, конечно, это сочинил он, – как заклинание повторяла она. – Только он мог так сочинить. И посвятил мне. Как поздно он мне об этом сказал, как поздно…

Игнат уселся рядом с нами и разлил вино по бокалам, где еще были остатки минералки. Вкус вина стал немножко соленый. Но мы с удовольствием выпили.