Сад для бегонии Сазанович Елена

– Да уж, конечно, лучше бы с Карлсоном, – тут же согласилась я. – Следующий раз я воспользуюсь твоим ценным советом.

– Надеюсь. Эту покупку ты сделаешь не ценой моей головы.

Локарев определенно начинал меня раздражать. Он вконец осмелел и обнаглел. Как видно начисто забыв. Что я вооружена. И я решила ему об этом напомнить.

– Еще одно слово в мой адрес – и ты заткнешься навеки, – и я вытащила из-за ремня джинсов пистолет. И помахала им возле носа своего приятеля.

Он поморщился. Но не испугался. Он окончательно уверовал, что я безопасна. Он был научен опытом. Что поклонники не стреляют в своих кумиров.

– Ладно, ладно, девочка. Ты не шути с оружием. И лучше дай мне повнимательней взглянуть на эту отвратительную рожу на майке.

И он вновь наклонился к моей груди. Внимательно разглядывая изображение. И я вновь, как полная дура, поверила ему. И он. Вновь воспользовался моим доверием. И со всей силы ухватился меня за руку. Скрутив ее так. Что я вскрикнула от боли. И пистолет выпал из моих рук. И он тут же схватил его. И прицелился в мою грудь.

– Вот так-то лучше, девочка. Веди себя хорошо, а иначе…

– Что иначе? – я смотрела ему прямо в глаза. Я не капельки не боялась. Он пытался поменяться ролями. И на половину ему это удалось. Но в отличии от него я ни капельки не боялась. И его это явно раздражало. И напоминало о собственной трусости. – Ну так что же – иначе, Локарев? Выстрелишь? Только не промахнись. И стреляй сюда.

Я положила ладонь на лицо трафаретного кумира.

– Тебе доставит истинное удовольствие стрельнуть ему в лицо.

И он вновь опустил взгляд на рисунок. И только теперь сообразил, кто на нем изображен. И даже вздрогнул.

– Боже! Кто это? Неужели… Боже, неужели это я…

– Дурная примета, стрелять в свой портрет. Советую даже не целиться.

Он покорно опустил оружие. Он верил в приметы. Как и всякий слабый человек. Я уже поняла. Что он слаб. Я только не могла еще понять. Откуда он черпал силы на такие сильные. Здоровые стихи.

– Какое дурацкое изображение. Я совсем на себя не похож, – он слегка прикоснулся к моей майке.

– Просто ты умудрился забыть, каким был когда-то.

– И слава Богу, – усмехнулся Локарев. – Воспоминания о прошлой жизни меня раздражают. Грязь. Подвалы. Такая же ржавая вода, рваные джинсы, помятые майки. Знаешь… Знаешь, моя прошлая жизнь была похожа на тебя, девочка.

– Поэтому тебя и я раздражаю? – я не отрывала от него испытывающий взгляд.

Он послушно кивнул. В нем все равно, черт побери, читалась какая-то наивность. Искренность. И я, черт побери, верила. А может быть, хотела верить, что он не законченный подлец.

– Знаешь, эта твоя майка, – он так же неотрывно смотрел на меня. И в его взгляде смешались нескрываемая жалость и нескрываемое презрение. И то, и другое было для меня малоприятно. – Эта твоя дурацкая майка… Наверняка, дома еще мои старые пластинки и магнитофонные записи. Еще, может быть, помнишь мои идиотские стишки… Это все глупо, девочка.

Он определенно не хотел называть меня по имени. Он по-прежнему считал, что между нами огромная пропасть. И его положение не позволяет опускаться до моего имени.

– Это все так глупо, девочка. И мне даже противно обо всем вспоминать. Я живу в совершенно другом измерении. В другом пространстве. И ненавижу прошлое.

– И тем не менее в твоем ненавистном прошлом в тебя не стреляли. А даже любили. И верили тебе. А в твоем благополучном, чистом, благородном новом измерении и пространстве кое-кто не прочь тебя пристрелить. Как последнюю дворовую собаку. Так в чем разница, Локарев, – я тоже принципиально не называла его по имени. Он мне не приятель. Не товарищ. И никогда им не станет. А его фамилия – абстрактная вещь. Так. Пустой звук.

Он неожиданно улыбнулся. И снисходительно посмотрел на меня. Как на недоразвитую дурочку.

– В чем разница, говоришь? Пойми, девочка. Убивают тогда. Когда есть за что убивать. Это если хочешь – высокий показатель того. Что ты чего-то достиг в жизни. И скажи. Зачем меня было убивать лет десять назад? Ободранного. Голодного оборванца. С жалкими потугами на философию о так называемой несправедливости мира. А теперь… Теперь есть чему завидовать. Высокая должность. Прекрасная квартира. Жена-красавица. Куча денег. Всеобщее уважение. И конечно. Такие как ты. Ни на что не способные в жизни. Способны принести смерть.

– Кстати, Локарев. Смерть заказывала не я. А человек в таком же как у тебя великолепном костюмчике. С карманами, набитыми деньгами. Тоже, наверняка, из этого твоего благородного, чистого пространства.

– Нет! Ты ошибаешься, милая, не из моего мира. Это скорее твои дружки. Твоего уровня развития. Только сумевшие напялить дорогой костюмчик за счет грязных делишек. Согласись. Если бы ты меня сегодня пристрелила. У тебя был бы шанс тоже вырядится в нечто подобное. Но это не значит. Что ты сразу же вошла бы в мой круг.

– Если бы я тебя пристрелила. Я бы прямиком вошла в другой круг, который отсюда не видно. И, поверь, в этой же самой дурацкой майке.

– Хорошо что ты это понимаешь. Естественно, тебя бы сразу убрали. Ты для них не представляешь никакой ценности. Но и сейчас… И сейчас у тебя мало шансов выжить.

– Не меньше чем у тебя. – усмехнулась я.

Локарев пожал плечами. Хотя был полностью уверен в себе.

– Как знать, девочка. За время работы у меня появилось много хороших друзей и покровителей. Меня есть кому спасти. Поверь. К тому же… Я понятия не имею. За что меня хотели убрать. Я никому не должен. У меня тоже никто не занимал крупных сумм… Уверен, они и тебя в это не посвятили. Скорее всего – это какая-то ошибка. Мои друзья смогут в этом разобраться. А на что способны твои друзья? Ответь? Молчишь? Мне тебя искренне жаль, девочка…

И тут я не выдержала. Меня вывел из себя этот самодовольный. Любующийся собой. Смазливый красавчик. Мало того. Что я его спасла, даже не зная: виновен ли он в смерти моих родных. Он еще смеет на каждом шагу жалеть мою никчемную жизнь. В которой возможно именно он и повинен. И я уже начинала жалеть, что не пристрелила его на месте. Что успела заглянуть в его глаза, узнать его, вновь поверить его песням. Такой человек просто не мог сочинять! Это какая-то ошибка природы или Бога. А возможно. Просто насмешка черта.

– Не называй меня больше девочкой, – сквозь зубы процедила я. И вцепилась со все силы в его руку. – У меня есть имя. К твоему сведению меня зовут Саша. Слышишь. Черт побери, Са-ша! И моих друзей не трогай. Слышишь! Может быть, тебе всю жизнь придется молиться. Чтобы у тебя появились такие друзья. И сейчас тебе следует от всей души поблагодарить Бога. Что стреляла в тебя именно я!

Он расцепил мои пальцы. И слегка оттолкнул от себя. Я не удержалась. И ударилась головой о стену. А он. Наклонившись ко мне. Прошипел.

– А за что мне еще следует поблагодарить Бога? За то. Что я теперь здесь, в вонючем подвале. Вместе с подвальной проходимкой. Наслаждаюсь ее обществом? И в промежутках запиваю эти идиотские беседы ржавой водой?.. Хорошо хоть жена уехала на две недели в морской круиз. Представляю, чтобы сейчас с ней происходило! Машина у подъезда, на лестнице стрельба и я пропал! Да она стала бы волосы на себе рвать от отчаяния.

– Радуйся. Что ей пока не придется рвать себе волосы на твоей могиле! – крикнула я.

Локарев вскочил с места. И перешел в другой угол. И там прямо в своих светлых штанах уселся на грязный пол.

– О Боже! – он схватился за голову. И слегка покачнулся. – Это невыносимо. Какая долгая ночь.

Я осталась сидеть на его пиджаке. Когда Локарев ушел. Осталось гораздо больше места. И я даже поджала под себя ноги. Мне стало уютнее и теплее. Но сон как рукой сняло.

Мы долго молчали. Мы ненавидели друг друга. Он за то. Что вынужден по моей вине терпеть мое же низкое общество. Я за то. Что он сумел в одну ночь разрушить красивую память о нем же самом.

Никогда нельзя встречаться со своими кумирами. Кумиры должны быть картонными. Плакатными. Только тогда они смогут навсегда поселиться в сердце. Его песни по-прежнему сохранились в моей памяти. Но я уже не верила этим песням. Как не верила и их исполнителю.

Он, скрючившись, сидел на бетонному полу. Сжимая ладонью свое раненое плечо. Его бил озноб. Возможно, из-за ранения поднялась температура. Ему было холодно и больно. И мне стало его жаль.

Я села на край расстеленного светлого пиджака. И слегка кивнула Локареву. И сказала, как можно равнодушнее.

– Иди сюда. Здесь теплее.

Он ужасно не хотел идти. Но когда очень плохо, частенько забываешь о гордости. Локарев тяжело поднялся. Его ноги плохо слушались, когда он приближался ко мне. И я вновь помогла ему усесться на прежнее место, возле себя. Из его раны уже перестала сочиться кровь. И я аккуратно развязала платок на плече. Смочила его водой и разорвала на две равные части. Одну часть приложила к плечу. Второй смочила его голову и лицо. Затем положила его голову на свои колени. И прижала мокрый платок к его лбу. Он уже брезгливо не морщился, несмотря на скверный запах воды вперемежку с кровью. Ему стало легче.

Расстеленный светлый, очень дорогой пиджак напоминал островок земли. Где могли уместиться только двое. Двое. У которых не было выхода. И не было выбора. Несмотря на то. Что они ненавидели друг друга.

Мы вынуждены были вместе. Вот так, плечом к плечу. Дыханием к дыханию. Расположиться именно здесь. Наверняка там. В другом мире. Мире бьющем фонтаном жизни. Он никогда не обратил бы на меня внимания. А я бы никогда не осмелилась подойти к нему. Но сегодня ночью все было по-другому. Нас объединила безысходность. И, наверное, страх. Нам не куда было бежать сегодня ночью. Нам невозможно было разойтись в разные стороны. Поэтому мы вот так. Плечом к плечу. Дыханием к дыханию. Укрылись на этом пиджачном островке.

– Знаешь, девочка, – просипел Локарев. – Я о многом жалею. Ведь наверняка у меня был способ спастись.

– Наверное, – я пожала плечами. – Спастись на несколько часов или дней. И то – сомнительно.

– М-да. Стучаться в стальные двери или орать на весь подъезд было бы глупо. Все равно никто бы не отозвался.

– Знаешь, Локарев. Раньше. Не так уж много лет назад. Во всяком случае не в первобытный период. Этот шанс был бы вполне реален. Кто-то бы отозвался.

Он скептически усмехнулся. И поднял на меня свое бледное, покрытое капельками пота лицо.

– Не хочешь – не верь, – обиделась совсем по-детски я.

– Но я помню… Мои родители, – при упоминании родителей мое сердце сжалось. Ведь все происходило ради них. – Мои родители, ты знаешь, хоть теперь это кажется невероятным. Частенько забывали запирать дверь. Да и двери-то были обычные, деревянные. Думаю, их и выбить не составило бы большого труда. Так вот. Они настолько открыто жили, что… Однажды к ним вломился какой-то тип. С кровавой рожей, с безумными глазами. Я была еще маленькой. Но я помню. Этот тип от кого-то бежал. Мама была страшно напугана. Но отец… Тот даже ничего не спросил. Он просто кивнул ему на диван. И просто сказал: «Ложись». И запер накрепко дверь. И утром. Этот парень, более-менее приведя себя в порядок. Тоже просто сказал: «Спасибо». И ушел… Вот и все. Понимаешь, мой отец. Даже не узнал: кто это, кто за ним гнался, почему. И зачем. Он просто спас человека. Он просто его приютил. Просто в один миг спас от беды. За спасибо. Мы порой спасибо не можем сказать и за более важные вещи. Вот так, Локарев…

Локарев поверил моей истории. Но не потому, что поверил в гуманность моего отца. Который знал, что любой человек иногда нуждается в чьей-то помощи.

– Может быть, – протянул Локарев. – Но это вполне понятно. Твой отец был из такого же круга. Рыбак рыбака… Они всегда солидарны друг с другом… Его ведь даже не шокировал вид этого бродяги. Потому что твой отец его понимал и, возможно, не раз оказывался в такой ситуации. Да и мать… Мать ведь не закатила истерику. А приняла все как есть. Поверь, если бы это были интеллигентные люди. Через несколько секунд они бы вызвали милицию. Вот и вся твоя история.

И я вновь ему не стала перечить. Я даже вновь его пожалела. Мне не хотелось рассказывать о том, что мой отец был майором милиции. А мать – переводчицей. Я не хотела его убеждать в том, что мои родители были самыми из самых интеллигентнейших людей. Он бы не понял.

Да и говорить о своих родных я опасалась еще и потому, что не знала, насколько Локарев их знал. И была ли его вина в их гибели. И я боялась этого узнать. Боялась не выдержать. Нет, уже не застрелить сходу Локарев – я узнала его глаза, его лицо. Я боялась. Что сегодня узнав его, все равно прощу…

Он же по-прежнему видел во мне обычную девку. Ярую фанатку его творчества. Ту, что часами простаивает возле касс за билетами на концерт. И потом топает ногами. Кривляется, подпевая ему во время выступления. А потом в своей помятой майке с его безвкусным трафаретным изображением поджидает, чтобы получить какой-нибудь автограф.

Он не мог знать, что я ни разу не была на его концертах. Что его песни я слушала только у себя дома. В окружении своих родителей. Которые любили его не меньше. А потом – одна. Когда его песни были для меня спасением. Единственной надежной на справедливость мира. Даже не на справедливость. А на возможность сделать мир справедливее. Он этого не мог знать. Как и я не могла об этом ему рассказать сегодняшней ночью. А он ничего не желал рассказывать мне.

Его глаза слипались. Мне же совсем не хотелось спать. И я вновь уступила ему. Уже почти не злясь на его циничную философию.

– Спи, Локарев, – великодушно сказала я. – Спи. Мне не хочется спать. И поэтому я поберегу этот покой.

– Покой с пистолетом? – спросил он.

– Но ты же знаешь, что пистолет уже не будет направлен против тебя. Ты это уже давно знаешь.

– Ну, хотя бы я уверен, что ты не сумасшедшая. Это уже успокаивает. Расскажи не сумасшедшую сказку. Можно про Карлсона. Ты же его уважаешь…

– Можно, про Карлсона, – согласилась я.

– В одном маленьком городке жил маленький мальчик по имени Карлсон. Который ужасно любил гулять по крышам. И не потому, что крыша была его домом. Просто у него не было другого дома. А еще он с этой крышевой красоты мог видеть целый мир. Он видел его маленьким, но очень красивым. Он любил этот мир. И так мечтал в него попасть. И для этого он решил вырастить на крыше. На черепичной безжизненной крыше. Цветы… Посреди кирпичей…

– Цветы не растут на кирпичах, – поправил меня Локарев. – Это невозможно даже в сказке.

– Я согласна, в сказке не все возможно. В жизни есть гораздо больше возможностей. Поэтому он и вырастил эти цветы. Они назывались бегонии…

– Дурацкие цветы, – перебил меня Локарев. – Помню. Они очень дешевые. Все время росли в моем доме. Я их терпеть не мог. Как напоминание, что другие цветы мы не могли купить.

Я еще промокнула влажным куском платка его лицо. И улыбнулась.

– Цветы вообще, Локарев, не могут быть дешевыми или дорогими. Цену им придумали люди. Проще говоря – торговцы. Ты же не торговец, Локарев. Ты же не можешь знать цену цветов…

– Не знаю, – согласился он.

Ему так не хотелось быть торговцем. Хотя он им давно стал. Придавая этому слову другое значение. Значение. Которое вполне могло оправдывать это слово.

– И этот Карлсон, – продолжала мягким тихим голосом я, – этот Карлсон вырастил на черепичной крыше цветы. Под названием – бегонии. И решил, что теперь он имеет право жить в этом маленьком, хотя и кукольном, но очень живом мире. И он туда прилетел, крепко прижимая к груди один маленький цветочек – бегонию.

– И никто этот цветочек не оценил, – продолжил за меня Локарев. – Потому что у всех на подоконниках красовались такие же не очень оригинальные. Очень привычные цветы. Так, девочка?

– Так, Локарев. Оказывается. Ты действительно был сочинителем. Хотя теперь в это с трудом верится. Да, этот цветочек никто не оценил. Все оценили другое.

– И что же, девочка?

– Все оценили то, что этот маленький толстый человечек упал с двадцатого этажа и не разбился. Значит, он умел летать. Значит, он совсем не боялся высоты…

– Но они не знали другого, – Локарев приподнялся на локтях. И пристально заглянул вглубь моих глаз. – Они не знали, что он очень боялся высоты. И очень боялся полета.

Я молчала. Я отвечала таким же пристальным взглядом на его взгляд. И ждала объяснений. Я ждала, что сейчас наконец-то он сможет все объяснить.

– Да, девочка. Он очень боялся высоты. И не мог даже решиться приблизиться к краю крыши. Потому что боялся не удержаться. И слететь вниз. В этот маленький мир. Который ему уже не был бы нужен, если он в него просто слетит. Если хочешь, он вообще боялся этого мира. Этой несправедливости. Которая всегда побеждает в нем. Этой низости. Этой мелочности…

– Тогда как же твое: «Я шагнул бесстрашно в небо…»?

– Ты еще помнишь… – Локарев вновь опустил голову на мои колени. Он уже не держался за больное плечо. Он скрестил руки за головой. И посмотрел в потолок. Словно был на крыше. И там ощутил высоту.

– Ты еще помнишь, девочка. Ну, да. Ты же обычная фанатка… Но разве фанатки могли знать. Что этот человек боялся. Всю жизнь боялся… Он боялся выходить из дому. Потому что боялся людей… Он был никем в этом мире. Нет. Он скорее – был хуже всех. Он ничего не сделал. И у него не было будущего. Он боялся подойти к продавщице и потребовать деньги за обсчитанный товар. Он боялся сказать другу. Что тот его предал. Он боялся вступиться за любимую девушку, которую оскорбляли. Он стыдился своих родителей и своего дома. И он никогда не смел подняться на крышу, потому что боялся высоты. Вдруг он сможет слететь. Просто так. Так ничего и не совершив в этой жизни. И кто о нем вспомнит? Об этом ничтожестве. Которое ничего не стоило и которое всего боялось и стыдилось…

– И поэтому он стал сочинять высоту…

– Да, поэтому он стал сочинять высоту. И человека. Который этой высоты не боится. И чем сильнее был его страх. Тем сильнее выходили стихи о высоте. В этих стихах он мужал. Взрослел. Даже становился красивее. Но страх оставался. И никто об этом не догадывался. Поклонницы. Типа тебя. Дарили ему цветы. Поджидали у подъезда и простаивали часами в очереди за билетами на его концерт. Но никто не догадывался, что они стоят на концерт к человеку. Полностью погрязшему в собственном страхе. Все желали увидеть мужество, борьбу за справедливость, ненависть к подлости… Нет, девочка. Только ты теперь знаешь. Что они брали билет на созерцание трусости. И чем сильнее, талантливей становились его стихи, тем ниже он опускался…

Локарев машинально схватился за мою ладонь. И машинально ее пожал.

– Ты довольна своей сказочкой девочка, – спросил он. – И не нужно ее продолжения. Карлсон слетел вниз со своей бегонией только потому. Что боялся слететь. А не потому. Что мечтал жить в этом маленьком мире. Это так просто. И может быть, единственное стоящее в этой жизни. Что он мог совершить – это вырастить бегонию на черепичных крышах. Но он не сделал и этого… Ты по-прежнему любишь сказку про Карлсона?

Я покачала головой.

– Я по-прежнему верю в высоту…

– Ты знаешь, девочка. Стихи рождаются не столько из мусора. Сколько – из ничего. Будь этот мальчик кем-то, он никогда бы не сочинил эти стихи.

– Будь этот мальчик кем-то, он никогда бы не стыдился своего прошлого.

– Я его не стыжусь. Я просто не хочу к нему возвращаться.

– Все тот же страх?

– Нет, девочка. Это гораздо больше… Но тебе этого не понять. Поэтому…

Локарев закрыл глаза. Он внезапно погрузился в глубокий сон. И мне показалось. Что это внезапное откровение он сделал в полудреме, в ознобе, испытывая физическую боль. Но не более… Ведь именно физическая боль часто рождает самые душевные откровения…

Я еще долго задумчиво сидела, глядя на его красивое лицо. Я думала, какая сила столкнула нас сегодня ночью. Сила добра или зла? И чем закончится наша встреча. Спасением или гибелью?

Я думала, как когда-то безгранично верила этому человеку. Но узнав его, моя вера постепенно гибла. Но это не значит, что должна была погибнуть вера и в его стихи. Которые. Как я узнала сегодня. Никому не принадлежали. Даже ему. Значит они принадлежали всем. И если душа этого человека погибла. Это не значит, что погибли стихи. Душа стихов бессмертна…

Мои глаза стали слипаться. И я уснула. Опустив голову на его лицо.

И мне приснился остров, окруженный розовым океаном в закате солнца. И мне приснился парень с голубыми глазами, в потрепанных джинсах и помятой майке. Он был так похож на известного в прошлом певца Локарева.

Мы стояли с ним в саду из разноцветных бегоний. И он целовал меня в губы. Его поцелуй был горячий и нежный. Мне ужасно нравилось с ним целоваться. Но мне было этого мало. Мне хотелось. Чтобы он шептал мне ласковые слова. Мне хотелось задушевных признаний. И он это понял по моим влюбленным глазам. И прошептал.

– Я так тебя люблю, но я виноват. Я тебе так и не подарил желтую бегонию. Но я обязательно ее выращу для тебя, Марта, – сказал он голосом Ромки.

Меня зовут не Марта, хотела выкрикнуть я. И мне не нужна желтая бегония. Но он стал заглушать мои слова поцелуями.

– Марта, Марта, Марта…

И я открыла глаза. И я проснулась. И действительность была так похожа на сон.

Мы целовались. И Локарев, по-прежнему целуясь во сне, шептал:

– Марта.

Я резко освободилась из его объятий. Он недоуменно захлопал вспухшими ото сна веками.

– О, Боже, – прошептал он. – Где я? Где Марта?

– Я не Марта. Меня зовут Саша. И ты там же, где и я.

Он приподнялся с моих коленей. Машинально схватился за больное плечо. Нахмурился. Он вспомнил.

Возвращение к действительности он воспринял далеко не с радостью. И с ненавистью посмотрел мне в лицо. Помня что я – источник его бед. Но так ничего и не успел сказать. Потому что мы услышали шаги. Мы вздрогнули. И Локарев даже вцепился в мою руку.

– Ты слышишь, девочка?

Шаги приближались. И наконец кто-то стал изо всей силы барабанить в дверь. И кричать заплетающимся голосом.

– Эй, откройте. Вы чего там, вообще… Чего закрылись…

Еще немного. И этот тип поднял бы весь дом на уши. Поэтому ничего не оставалось. Как открыть дверь.

Это был приблудный забулдыга, не представляющий никакой опасности. И все же лишняя осторожность не помешала бы. Поэтому я нащупала под майкой револьвер.

Локарев стоял за моей спиной. И на его лице застыл страх. Который тут же сменился гримасой презрения. Когда он увидел на пороге зачуханного пьяного гостя. С бутылкой водки в руках.

– О, ребятки! – радостно воскликнул он, словно своим закадычным дружкам. – Ну как, сообразим на троих?

Локарев подался вперед. Сжимая кулаки. И я видела как на его губах застыл гневный, уничтожающий монолог. Он не боялся таких отбросов. И наконец у него появился шанс проявить себя. Как решительного парня.

«Тоже мне герой, – подумала я. – Не велика победа над пьяным. К тому же он может натворить массу глупостей. Вызвать ненужный шум…»

Поэтому я шагнула навстречу непрошеному гостю. И как можно приветливей улыбнулась. И моя улыбка была вполне искренней. Я не презирала людей в отличие от Локарева. Напротив. Я жалела подобных этому парню и пыталась понять.

– Конечно, сообразим, – ответила я. – Только мы – чисто символически. У нас мало времени.

– Вас понял, – кивнул забулдыга. И тут же вытащил из сетки три запыленных граненых стакана. И профессионально разлил на троих.

– Ты с ума сошла, – шепнул мне Локарев. – Я не буду пить эту гадость. Тем более в таком обществе.

– Будешь, Локарев. Если не хочешь лишнего шума. Еще как будешь.

– Выпьем за ваше здоровье, ребятки, – добродушно предложил пьянчужка. – А обо мне не беспокойтесь. За мое пить не стоит. Мне оно уже не пригодится.

Мы чокнулись. И я с нескрываемой радостью наблюдала. Как Локарев вынужден был осушить стаканчик. Он брезгливо поморщился. И закашлялся.

– А чего вы тут делаете? – спросил наш новый дружок. – Здесь сыро. Может, ко мне пойдем? У меня хлеб дома есть. И яичницу могу пожарить.

– Спасибо большое, – ответила я. – Но нам нужно идти. Честное слово. А следующий раз – обязательно.

– Так спросите Кольку Мохнатого. Меня здесь каждая собака знает. А может, чем помочь вам? – он кивнул на кровавое пятно на майке Локарева. Но лишнего не спросил.

– Еще раз спасибо. Но у нас действительно все в порядке.

– Ну, тогда ступайте. А ты мне нравишься. – он кивнул в мою сторону. – У тебя глаза добрые. Да и людей нашего пошибу не сторонишься. А ведь дружок твой явно набит деньгами. Но ты не верь таким дружкам. И опасайся. Продадут за копейку. Несмотря на то, что разбрасываются миллионами.

Глаза Локарева сверкали бешенством. Он готов был полезть в драку. Но я его хладнокровно остановила.

– Не велика смелость драться с подвыпившими слабыми людьми.

Он побледнел. И стиснул зубы.

– Ты этот сброд еще людьми называешь… Хотя… – он махнул рукой. – Ты недалеко от них ушла. Поэтому так легко и находишь с ними общий язык. Да и они в тебе сразу видят своего парня. Впрочем, мне глубоко плевать. Мы сейчас разойдемся в разные стороны.

На разборки не было времени. Поэтому я слегка кивнула Кольке Мохнатому. И потащила за собой Локарева. И в том же подвале, в противоположном углу. Спросила.

– Так ты все-таки решил в милицию?

– Нет, – он покачал головой. – Ты сама знаешь. Эта милиция. Как начнет копать. Так и меня заодно живьем закапает. Зачем зря рисковать? У моего лучшего друга родной дядя – высокий чин в МВД. Поэтому нужно через него. Так будет разумней.

– Так ты решил к другу?

– Это единственный выход. Он мне поможет. У него можно и на даче укрыться. Я поеду прямиком туда. Приведу себя в порядок. А вечером и он подъедет. Он всегда летом на даче ночует. Звонить ему пока небезопасно.

– И как ты собираешься добираться? Уж не на электричке ли? Когда твоя физиономия после выпуска новостей знакома каждой собаке. Или ты, может быть, поедешь на своей машине, которая стоит возле твоего подъезда?

– Знаешь, девочка. Мне надоели твои подколки! Ты лучше о себе подумай!

– Мне скрыться – раз плюнуть. Да хотя бы у этого же Кольки Мохнатого. Он никогда не продаст! И тебя тоже, кстати. Может попробовать?

– Ты что, с ума сошла! Ты соображаешь, что говоришь! Чтобы меня спасал какой-то пьянчужка! Да если бы ты услышала фамилии моих близких друзей… Ты бы … Может быть, до тебя бы дошло наконец! У меня такие покровители, что тебе и не снилось. Так что забудь и о Мохнатом, и о ком – либо другом. Я прямиком на дачу. Только… В одном ты права. Я не знаю, как мне туда добраться, – в конце своей гневной речи беспомощно посмотрел он на меня.

Я не переставала поражаться этому парню. В нем столько всего было перемешано. И чуткости. И глупости. И ребячества. И наивности. И снобизма. И даже жлобства. И перемена этих чувств мгновенно отображалась на его лице, цепляясь одно за другое.

– Я попробую тебе помочь, Локарев. Я позвоню своему другу. У него, кажется, был старенький запорожец. Он пригонит его. И сам уйдет.

– Ему так уж можно доверять? – он испытывающе на меня посмотрел.

– Точно так же как и мне. Разве я тебя хоть раз подвела.

– Ты… Ты это совсем другое. Может, ты в меня давно влюбилась. Откуда мне знать. Такие девчонки, как ты, всегда влюбляются в любимых певцов. Да и ночью полезла целоваться…

От такой неслыханной наглости я вытаращилась на него. А потом нервно расхохоталась.

– Я?! Влюбилась? Дурак ты! Полный кретин! Да ты на себя посмотри! Самодовольный идиот! Столько чванства! А на крыши боишься лазить! К тому же глуп, как пробка. Тебе уже далеко за тридцать. А ты как младенец. Ни черта не понимаешь в жизни! Разве такой смазливый красавчик может запасть в душу? – я говорила возбужденно, горячо. Пытаясь ему доказать. Не подозревая, что доказываю себе.

– Точно – влюбилась, – радостно заключил Локарев. И даже потер руки от удовольствия, что его посетила такая проницательная мысль. – Только у тебя нет шансов, девочка. Ты бы видела мою жену… Как королева! А красавица…

Я не выдержала и замахнулась. Он, смеясь, перехватил мою руку.

– А вот моя жена никогда не дерется, – продолжал игривым тоном он.

– Потому что – дура. На ее месте я бы тебя давно пришила.

– Но ты же не сделала этого. Значит – влюбилась.

Я от негодования затопала ногам. А он смеялся. И у него были такие светлые добрые глаза. Что я вновь ему верила.

– Ладно. Пойдем звонить твоему дружку, девочка. Он кто – пьяница? Наркоман?

– Уголовник, – буркнула я.

– Обожаю уголовников. Их общества мне только и не хватало.

Когда мы вышли на проспект. Мы одновременно зажмурились от яркого света. Летнее, солнечное утро. Яркая изумрудная зелень. Пестрящие клумбы с городскими цветами. Выхлопные газы от сумасшедших автомобилей. Мечущиеся туда-сюда прохожие. Этим утром как никогда было много жизни. А, может быть, мне просто показалось. Потому что я давно не видела эту жизнь.

И мы одновременно почувствовали. Что нам ничего не может грозить. Этим солнечным, многолюдным, сумасшедшим утром. И никто нас не может заметить в толпе. Мы были никому не нужны. И это нас успокаивало.

Но я понимала, что это мнимое спокойствие. Потому что место для смерти есть всегда. И чаще она настигает именно в такие летние, беззаботные дни. Когда, казалось бы, ничего не может случиться. Но она настигает из-за угла.

Локарев поспешно набрал номер телефон дачи своего друга. Но никто не ответил.

– Я не ошибся, – кивнул он. – Мой приятель на работе. И на дачу приедет вечером. Он и понятия не имеет, что стряслось. Мы поедем туда.

Как и было уговорено, я позвонила Ромке. И он с полуслова понял меня. И обещал. Что пригонит запорожец к нужному месту. И сам уйдет.

– И будет подглядывать из-за угла, – заключил Локарев, когда я передала ему слова Ромки.

– Он никогда не подглядывает из-за угла. И у него нет привычки толкать человека в спину с крыши высотного дома.

Локарев не ответил. Но и не разозлился. Он просто задумчиво на меня посмотрел. Но его взгляд тоже мне ничего не сказал.

Запорожец нам пришлось ждать недолго. Мы наблюдали из телефонной будки. Как Ромка припарковал его возле тротуара. И, оставив открытым, почти бегом заскочил в уезжающий трамвай. И махнул из открытого окна трамвая рукой. Он махнул просто так. Не зная. Где я. Но веря. Что я увижу этот ободряющий знак. Я увидела. И улыбнулась. Все-таки какой хороший этот Ромка.

– Ну и рожа у твоего дружка, – не выдержал Локарев.

Теперь я промолчала. И не разозлилась. И задумчиво посмотрела на Локарева. И ему тоже ничего не сказал мой взгляд.

В машине я нашла адресованную мне записку, прикрепленную к лобовому стеклу.

«Привет, моя дорогая королева Бегония. Ты попала в беду? Не отчаивайся. От любой беды можно уйти. И всегда рассчитывай на мою помощь».

И масса ошибок в одном маленьком и трогательном послании.

– Ну и дружок у тебя, – вновь не выдержал Локарев. – Он что, вообще не учился?

– Смотря что называть учебой. Ты, может быть, и закончил два университета. Но так и не понял главного.

– И что я должен был понять?

– А главному нигде нельзя научиться. Запомни это.

Машину пришлось вести мне, поскольку у Локарева еще сильно побаливала рука. Я завела мотор, и мы тронулись с места.

Уже выехав за город. Я с любопытством разглядывала местную природу. Боже, сколько прошло времени. Как мы с родителями частенько выезжали за город на выходные. Как много изменилась с тех пор. Только природа не изменилась. Она гораздо счастливее. Тот же спокойный летний пейзаж. Те же могучие ели. Те же луга, усыпанные полевыми цветами. Так же ослепительно солнце. И даже те же бабочки кружатся, собирая сладкий нектар.

– Боже, как здорово. – Локарев лениво потянулся. – Я обожаю эти места. Здесь когда-то я познакомился со своей будущей женой… На этой даче. Куда мы скоро подъедем.

– Ее зовут Марта?

– А ты откуда знаешь? Впрочем, я наверняка звал ее ночью. Это неудивительно. Я часто зову ее по ночам. Знаешь, девочка, прошло много времени, как мы женаты. А я не перестаю восхищаться этой женщиной. И имя у нее необыкновенное. У нее не могло быть обычное имя. Она сама… Она прекрасна. Красива. Умна. Знаешь, когда мы вместе с ней появляемся в обществе, я просто теряюсь в толпе. Она же… Она настолько образованна. Она с любым может завести беседу о театре, музыке, искусстве. Ни одной премьеры она не пропустила. Она всегда в курсе культурной жизни. Мне за ней никогда не угнаться…

– Уж не из-за нее ли ты сменил свои узкие джинсы на смокинг.

– С такой женщиной невозможно появиться в джинсах. Или еще в какой-либо дешевке. Марта дорого стоит. И я ей буду благодарен до гроба. Что она изменила мою никчемную жизнь.

Или ограничила ее железными рамками, подумала я про себя. Заключила в оковы приличия и снобизма. Да, она многому научила этого парня. Но так и не смогла научить его не бояться. Так и не освободила его от страха. Но если он раньше боролся с трусостью своими песнями. То теперь он остался со страхом наедине. Правда, не забыв при этом надеть смокинг и бабочку. Но разве дорогими вещами можно скрыть уцененную душу. Впрочем, наверное, можно. А жаль…

Мне все время хотелось заговорить с Локаревым о своих родителях. И по выражению его лица узнать правду.

Как правило такие люди. Как Локарев. Наивные и глуповатые. Не сдерживают своей первой реакции. Но вначале я боялась знать правду. Теперь же…

Теперь же я поняла. Что он не мог приложить руку к их смерти. И не только потому. Что он трус. Как правило, трусы и идут на убийство. Нет я поняла другое. Он слишком любил свою жену. Чтобы вдруг ни с того, ни с сего завести роман с моей матерью. Это было нелогично и глупо. И Женя. Настраивая меня на убийство, рассчитывал именно на это. Не предположив, что я не смогу выстрелить в своего кумира. Бывшего кумира.

В настоящем его уже нет.

– Знаешь, девочка, – перебил мои мысли Локарев.

Он смотрел через окно. И пребывал в хорошем расположении духа. Он был уверен, что эта невероятная история. Произошедшая прошлой ночью. Подходит к концу. И даже на меня уже не злился. А напротив. Чувствуя совсем скорое возвращение в свой блестящий. Шикарный мир. Он от счастья готов был даже снизойти до меня.

– Знаешь, девочка. Совсем скоро мы с тобой расстанемся. И никогда уже не встретимся. И все-таки я считаю своим долгом тебе сказать… Жаль, что я не умею так убедительно и красиво говорить, как Марта. Но… Все-таки подумай над моими словами. Ты неверно живешь, девочка. Ты еще совсем молода. И ничего не поздно исправить. Хватит тебе таскаться по подвалам, связываться с сомнительными парнями и бывшими уголовниками. Конечно. Все не так просто. У тебя нет изначальной основы. Которую может дать семья… Но все же… Есть же примеры. Когда и беспризорники становились людьми. Главное. Ты попробуй. Ты только подумай. Сколько в жизни есть красивых и вкусных вещей. сколько можно увидеть стран. Да ты сама все сейчас увидишь! Великолепную виллу. В которой не просто живут. В которой живут счастливо. У тебя даже будет возможность познакомится с замечательным человеком. Моим другом. И тогда ты, может быть, поймешь. Что такое настоящие друзья. Как они выглядят. И как на них можно положиться! Но для этого… Для такой жизни нужно много работать…

– Ты имеешь в виду – трудиться в поте лица? Думаю, ты ошибаешься, Локарев. Скорее – над собой трудиться. Сломать себя. Научиться кланяться. Заводить нужные знакомства. Продавать и продаваться. Вот тогда…