Сад для бегонии Сазанович Елена

– Какое ты еще дитя, Саня…

А я думала про Локарева. Что это он еще дитя. Которому теперь приходиться доказывать свое право называться мужчиной. Который теперь, борясь со своим страхом, защищает не столько себя. Сколько меня. Свою любимую. Которой он посвятил свои последние, самые лучшие стихи на свете.

У нас в доме подолгу горел свет. Мы подолгу не могли уснуть. Я с нетерпением ждала новостей. Постоянно переводя взгляд с телевизора на окно. Вглядываясь в ночь. Ожидая увидеть его. И ненадолго уснув, вновь вскакивала с постели. И мчалась на порог. Уже вглядываясь в раннее утро.

Но по-прежнему пели петухи. По-прежнему всходило солнце. Блестела роса на траве. Стучалась в окно бабка с парным молоком.

Рай оставался раем. Но в нем не было моего возлюбленного.

И я стала бояться. Я знала, что его могли уничтожить. Но я еще знала. Если бы это случилось. Я наверняка непременно узнала бы об этом из утренних газет или телевизионных новостей. Утренние газеты и телевизор кричали о войнах, преступлениях, уличных насилиях. Но среди этого кошмара не было Локарева. И это меня успокаивало.

И я ждала.

Ожидая новостей, мы с Ромой слушали его песни. По-прежнему талантливые песни. Взывающие мир к добру и справедливости. Ненавидящие ложь и предательство.

Это был мой Локарев. Пусть он когда-то и писал из-за собственной слабости. Беспомощности. Страха. Пытаясь доказать всему миру свою будущую победу над собой. Но это было когда-то. Теперь я словно слышала другой голос. Сильный. Уверенный. Гордый голос человека. Уже знающего цену жизни. И цену людям. Всегда готового смело посмотреть вниз с самого высокого дома. С самой высокой башни. Несмотря на то, что вверх смотреть легче.

Это пел мой Локарев. Которого я сама выдумала. Потом – встретила. Потом – поверила в него. И – полюбила. Мой Локарев.

И Ромка после последних аккордов не выдерживал. И спрашивал.

– Ты веришь, Саня, что он вернется?

Я недоуменно смотрела на него. Я не понимала его глупый вопрос.

– Иначе не может быть, Ромка. Иначе все теряет смысл. В том числе и моя жизнь. Тогда абсолютно все бессмысленно. Как можно не верить в любовь.

Он тоже не знал, как это возможно. И он понимал. Все имеет смысл, только тогда, когда веришь…

Ромка этим утром явился позже обычного. Я уже не спала. Я уже бродила по двору, стараясь пореже глядеть на дорогу. Я специально смотрела себе под ноги, читала про себя стихи. Наговаривала детские считалочки. Чтобы убить время. А потом резко поднимала голову и смотрела вдаль. Ожидая, что там наконец появится Локарев. Я знала, что те, кого очень ждешь, должны появляться неожиданно. Вот почему я сдерживалась, чтобы постоянно не пялиться на дорогу. Каждый раз, когда я поднимала голову. Мне казалось, что он сейчас непременно придет. Он будет идти по той же пыльной дороге. Своими большими размашистыми шагами. Высоко подняв голову. И я встречу его у калитки. И он крепко прижмет мою голову к своей груди. И скажет.

– Не представляю, Санька, как я жил без тебя это бесконечное время.

И я его больше никуда не отпущу…

Ромка этим утром явился позже обычного. Он позвал меня в дом. И долго задумчиво смотрел в мои глаза. Пытаясь что-то сказать. Но не решаясь. Или просто не находя слов.

Мое сердце невольно сжалась. Мои руки похолодели. По телу пробежала легкая дрожь.

– Говори, Ромка, – хриплым голосом выдавила я.

Он продолжал молчать.

– Ну, же! – мой голос повысился. И наконец сорвался до крика. – Ну же! Ромка! Что случилось! Не молчи, как болван! Говори!… О, Боже… Неужели его…

– Он жив, Саня, успокойся.

Я успокоилась. Остальное для меня не имело смысла.

Ромка вытащил из сумки какую-то помятую газету и бросил ее на стол.

– Почитай, Саня.

И отвернулся к окну, закуривая сигарету. Я успела заметить. Что его руки слегка дрожали. Впрочем, это не важно. Локарев жив. Больше я ничего не боялась. И поэтому я спокойно схватила газету и пробежала взглядом по строчкам.

На первой полосе торжественно сообщалось, что директор звукозаписывающей фирмы «Лок-Рекордс», знаменитый в прошлом певец и композитор Константин Локарев назначен на пост президента крупной международной ассоциации фирм звукозаписи. Его коротко поздравляли с новой ответственной должностью. Желали успехов в его работе. И высказали уверенность, что с приходом Локарева эта сфера шоу-бизнеса обречена на успех и процветание.

Когда я прочла заметку. То тут же подбежала к Ромке. И, схватив его за плечи, рывком повернула к себе.

– Ну и что! Ну и что, Ромка! Боже, как ты посмел подумать, что он… Испугался, предал… Господи! Это же так просто! И правильно, и логично! Локарев правильно сделал. Что согласился на это предложение! Очень мудро он поступил! Он должен обезопасить себя! Должен! Чем больше он будет иметь власти! Тем проще будет рассказать всю правду без каких-либо последствий! Понимаешь! Вот почему он так долго не появлялся! Сейчас. Когда он имеет еще больший авторитет. Он наконец-то сможет действовать! Сможет и меня защитить! Это же игра, Ромка! Как ты не понимаешь! Хитрая, тонкая игра!

– Ты так наивна, Саня, – тихо сказал Ромка.

– Я??? У меня много дурацких качеств! Но я никогда не отличалась наивностью! А вот ты… Ты, Ромка… Такое ощущение. Что ты специально все это говоришь. Ты ревнуешь. Ты хочешь меня настроить против него! Ты даже был бы безмерно рад. Если бы это случилось на самом деле. Если бы Локарев меня предал! Но не надейся, Ромка! Этого никогда не случиться! Он любит меня! Нам столько пришлось пережить вместе. И ты этого не можешь знать. А я знаю. Поэтому… Поэтому…

Я не договорила. Я покраснела от обиды. И выскочила на улицу. Мне не о чем было больше говорить с Ромкой.

И за целый день мы не проронили больше ни слова. Впрочем, это не трудно было сделать. Ромка в тоске валялся в соседней комнате на кровати. А я, забившись с ногами на диван. Слушала песни Локарева. И чем больше вникала в них. Тем крепла моя уверенность в порядочности любимого человека.

И Ромка на сей раз раздражал меня как никогда. Полный дурак! С такими типами, как Роб и его дядя. Как Марта. Нужно воевать только такими методами. Только такими! Нужно иметь серьезный тыл, чтобы пойти в наступление. И этот тыл Локарев себе сумел создать. И совсем скоро… Совсем скоро с экрана телевидения прозвучит правда…

Ромка показался из комнаты только вечером. Он уселся на другой край дивана. И повернул ко мне голову.

– Саня…

– Отстань! – грубо прервала я его.

Я была готова бороться за свою любовь даже с самыми близкими людьми.

В доме воцарилось молчание. И мне этот дом уже не казался раем. Пахнущим розами. Яичницей. И парным молоком. Он мне больше напоминал дыру. С прогнившей крышей. Скрипучим диваном и обшарпанными стенами.

Ромка, чтобы как-то разрядить обстановку и нарушить молчание (которое меня вполне устраивало) включил телевизор.

Я плохо соображала, что показывают. Я думала о Локареве. Я продолжала бояться за него. Вдруг они ему этой должностью подстроили очередную ловушку?

Мои раздумья прервал взволнованный голос Ромки.

– Саня! Смотри! Ну, смотри же!

На экране мелькнуло лицо Локарева. И я вздрогнула. И первая мысль, посетившая меня, была – Локарев сейчас скажет всю правду. Но на развитие этой мысли было отпущено очень мало времени. Поскольку следующий эпизод был совсем иным.

Марта. Красавица и умница Марта – жена Локарева. В длинном вечернем платье. Открывающем ее загорелые плечи. Черные локоны небрежно спадают на плечи. Пухлые чувственные губы слегка приоткрыты. Нежный синий взгляд устремлен на мужа. Он обнимает ее за тонкую талию. Он улыбается ей влюбленными глазами. Рядом с ними подтянутый, стройный, элегантный Роб. Верный друг семьи.

Все вместе они – на презентации международной ассоциации фирм звукозаписи. Где первую скрипку будет играть Локарев.

Вот она, правда. Нет, не та правда, которую я хотела услышать. Нет, не та правда, которую я ждала. Это совсем другая правда. Правда этой великолепной троицы. Которые вновь обожают друг друга. Которые простили друг другу все недоразумения. Случайно возникшие между ними. Умные. Образованные. Интеллигентные люди. Должны уметь прощать.

Подумаешь, Роб хотел убить Локарева. Подумаешь, Марта ему изменяла. Подумаешь, Локарев придумал свою любовь ко мне. Подумаешь! Все это ошибка!

Умные. Интеллигентные люди тоже иногда ошибаются. Главное – вовремя признать свои ошибки. Главное – найти силы простить. Они простили друг друга.

И я видела это по их счастливым дружеским взглядам. Взглядам. Наполненным сытостью и благодушием. К черту! К черту веру. К черту любовь. К черту правду. Правды не существует. Существует обман. Существует предательство.

И среди этого обмана и предательства – я.

– Выключить, Саня? – еле слышно спросил Ромка.

– Нет! – твердо ответила я. – Это интересный спектакль. И я хочу досмотреть его до конца.

Ромка удивленно взглянул на меня. Он не ожидал увидеть во мне столько твердости и решимости. Он не понял. Что я, не раз пережившая подлость, уже смогу устоять. И смогу смотреть этой подлости прямо в глаза.

Сегодня вечером я смотрела в глаза Локарева. Только мы находились в разных системах координат. Я была живой. На меня же смотрело его фальшивое. Мертвое. Трафаретное изображение.

А потом это изображение заговорило. Так же прямо глядя своими честными голубыми глазами. Прямо на меня.

– Я выражаю огромную признательность за то, что мне доверили такой высокий пост. И надеюсь оправдать оказанное доверие, – произнес он дежурные фразы, одобренные его верным другом и любимой женой.

И уже повернулся к ним. Приветливо улыбаясь.

– Но без поддержки дорогих мне людей здесь никак не обойтись. И я целиком полагаюсь на их помощь.

Да уж, в этом он мог полностью положиться на их. Они бросили ему кость, чтобы заткнуть его раз и навсегда. И он эту кость с благодарностью принял. Радостно виляя хвостом.

После стандартных фраз Локарев попытался смыться. Предчувствуя, что могут последовать не очень приятные вопросы. Но ему это не удалось. Крашеная, напудренная журналисточка его не отпустила.

– Скажите, Константин Витальевич. Ваша жизнь совсем недавно подвергалась опасности. Вас чуть не убили. Мы знаем. Что вы уже давали показания по этому делу. Мы так же в курсе, что преступник – некий ваш ярый фанат. Судя по майке с вашим изображением, в которой он был одет. Вы не могли бы что-то добавить ко всему этому.

Едва заметная тень пробежала по лицу Локарева. И он нахмурил свои густые брови.

– К сожалению, мне нечего добавить. Наверняка, это какой-то мальчишка. Влюбленный в мое творчество. Который не мог мне простить, что я покинул сцену. Вот и все, пожалуй.

Да. Теперь Локарев подбросил кость мне. Проявляя свое неслыханное благородство. Пытаясь запутать следствие. Либо в очередной раз просто испугавшись за свою шкуру. Поскольку я была нежелательным свидетелем происшедшего.

Впрочем, одно было ясно – он не хотел, чтобы я погибла. Или ему было все равно?

– Но мы уверены, – не унималась назойливая журналистка, – что милиция обязательно схватит этого фаната.

Локарев пожал плечами.

– Пожалуй, он не настолько опасен.

– Вы его не боитесь? – в глазах дамочки промелькнул восторг.

– Нет, – отрезал Локарев.

И вся общественность, наверняка, восторженно вздохнула. Вот так герой! Вполне соответствующий своим песням.

И в конце этого весьма увлекательного репортажа. Журналистка бодрым голосом сообщила. Что завтра утром в прямом эфире ток-шоу мы встретимся с Константином Локаревым, новым президентом ассоциации. В котором он изложит свои идеи и мысли не только о развитии шоу-бизнеса…

Я со злостью надавила на выключатель. И перевела дух.

Ромка сидел. Слегка наклонив голову. И смотрел на пол. Он не хотел встречаться со мной взглядом.

Я приблизилась к нему. Присела перед ним на корточки.

Он поднял на меня взгляд, полный тревоги.

– Что теперь будет, Саня?

Я неожиданно расхохоталась. Это был нервный, почти истерический смех. И мне он самой не понравился.

– Ты говоришь, что будет? А ничего, Ромка. Локарев будет по-прежнему купаться в деньгах и власти. С тем отличием, что деньги будут гораздо большими, а власть более неограниченная. Он по-прежнему будет наслаждаться семейным уютом со своей красавицей женой. По вечерам будет собираться со своим дружком Робом на престижных тусовках. И дружески похлопывать его по плечу…

– А ты, Саня, – перебил меня Ромка.

– Я? – я пожала плечами. – А я буду жить, Ромка. Просто жить. Во всяком случае, во всей этой гнусной истории, есть одно здоровое зерно. Я вернулась к жизни, Ромка. Пусть такой ценой. Но даже такая цена, поверь, стоит возвращения к жизни…

– Дело не в этом, Саня. Им нужна жертва. Им нужен убийца. Который якобы покушался на жизнь этого смазливого идиота. Господи, да кому нужна его мерзкая жизнь! Но в любом случае… Ты же слышала бред этой восторженной дамочки. «Мы не успокоимся, пока убийца не будет найден». Более того, у тебя даже нет копии этого письма Роба. Письмо у Локарева. Ты не сможешь себя защитить! Ты не сможешь даже пойти туда со своей правдой! Тебя просто пристрелят!

– А я никуда и не собираюсь идти, Ромка. Эта правда была нужна и Локареву. И ты знаешь, как ни странно, я совершенно спокойна. Я не знаю почему. Но я уверена. Что скоро все станет на свои места. И без нашего вмешательства. Я знаю. Что любой подлости есть предел. И считай, это кульминация. За ней последует конец…

– Я боюсь за тебя, Саня…

Я обняла Ромку. И поцеловала его в щеку. И ободряюще улыбнулась.

– Не бойся, Ромка. Не бойся. И я не боюсь. Потому что со мной рядом такой классный. Настоящий парень… Ты не уйдешь сегодня, Ромка?

Он отрицательно покачал головой.

– Нет, Саня. Я никуда не уйду…

А потом он долго сидел на крае моей постели. Гладил меня по голове. Как маленькую. И, отвлекая от дурных мыслей. Рассказывал о бегониях.

Я плохо помню, что он говорил. Он, по-моему, сам сочинял какую-то сказку об одной Бегонии желтого цвета. Которая была красивее всех остальных. Но по приметам из-за своего желтого наряда ей приходилось со многими в этой жизни прощаться. С самыми близкими и самыми дорогими. И она так мечтала сменить этот цвет. И однажды…

Но я уже не слышала Ромки.

Я думала вновь о Локареве. И я его по-прежнему любила. Но моя любовь не мешала его презирать и ненавидеть. Я знала. Что он не законченный подлец (любовь давала мне шанс так думать?). Он просто слабый человек. Он просто трус. И просто трус может прожить жизнь. Не сделав ничего в ней дурного. Если ему не будет предоставлено право выбора. Но если выбор есть. Трусость всегда оборачивается подлостью. У трусов всегда один выход.

Я знала, что Локарев был влюблен в меня. Искренне влюблен. И искренне желал вернуться к прежней жизни. Обрести себя самого. И преодолеть самого себя.

Но он вернулся в свой привычный мир. Мир роскоши и благополучия. Он вновь окунулся в светские тусовки. Вновь увидел лицо своей красивой жены Марты. Ему предложили в качестве подачки блестящую должность. И он не устоял. Он был слаб для борьбы. И он не хотел бороться. Он вновь поплыл по течению. Так было и спокойнее, и удобнее.

И эти дни. Проведенные со мной. Ему уже представлялись ночным кошмаром. Нереальностью. Почти бредом. И сейчас Ромкин дом ему уже не мог показаться раем. В сравнении со своей квартирой. И я. Босячка и бродяжка. Не могла уже показаться ему умницей и красавицей. В которую он мог влюбиться.

И Локарев бежал от самого себя. И ему это удалось. И в этом ему успешно помогли люди. Его окружавшие. Силе которых он никогда не мог противостоять.

Я по-прежнему любила Локарева. И поэтому искала ему хоть какое-то оправдание.

Я уже ненавидела Локарева. И понимала. Что оправданий быть не может…

А Ромка все рассказывал о желтой бегонии. Но узнать, изменила ли она свой цвет, мне так и не удалось. Под мягкий. Успокаивающий. Теплый Ромкин баритон. Я провалилась в глубокий сон…

Я проснулась уже поздним утром. И окликнула Ромку. Но мне никто не ответил. Ромка, видимо, смылся за покупками.

На столе все так же стоял кувшин с теплым парным молоком. И в окно все так же бились лучи яркого солнца. А рядом с моей постелью стоял глиняный горшок с желтой бегонией.

Я включила телевизор. Я помнила. Что сегодня сытый и довольный жизнью бизнесмен Локарев сообщит всем о своем успешном пребывании в этом справедливом мире.

На экране возникла какая-то пустота. Черные полосы по белому экрану. А затем появился диктор. Его низкий голос сообщил:

«Сегодня утром было совершена вторичная попытка к нападению на известного в прошлом барда. Ныне – президента международной ассоциации фирм звукозаписи Константина Локарева. Судя по описанию внешности, которое предоставил следствию Локарев, попытку убийства совершил один и тот же человек. Бывший фанат Локарева. Возможно, психически неуравновешенный молодой человек. Следствие устанавливает детали и личность преступника.

Благодаря бдительности охранников телевидения, где и поджидал Локарева преступник, убийство удалось предотвратить. Нападавший был застрелен на месте преступления.»

И на весь голубой экран – фотография убитого Ромки.

Он лежал на асфальте, распластав руки. И широко раскрытыми глазами смотрел вверх. На ярко синее небо. Где отражались солнечные блики. На Ромке была моя кепка и майка с изображением Локарева. Из простреленного изображения сочилась кровь.

Первое время я тупо смотрела на эту фотографию. И ничего не могла понять. Мои глаза застилал туман. Или слезы. Я не помню. Мой мозг был опутан сетью неясных образов и воспоминаний.

И неожиданно появилась одна четкая мысль. Ромка хотел меня уберечь. Ромка хотел меня спасти. Ромка хотел. Чтобы я жила. Ромка. Веснушчатый парень с оттопыренными ушами. Так красиво сочинявший про королевство Бегоний. А я его даже не слушала. Ромка. Он принес себя в жертву. Он специально нацепил на себя эту майку и кепку. Чтобы его приняли за меня.

Теперь общественность успокоиться. Теперь расследование прекратиться. И даже если потом обнаружат ошибку. Ее никогда не признают.

И я никому уже не нужна. И моя жизнь тоже уже никому не нужна. Ромка спас меня. Ромка меня уберег. Ромка хотел, чтобы я жила. Но хотела ли этого я?

Я по-прежнему тупо смотрела на телевизор. И когда на экране появился Локарев. Я даже не удивилась. Мне этот человек был не интересен. Он пришел. Чтобы объявить всему миру, как благополучна и сыта его жизнь. Пусть объявляет!

И неожиданно. С экрана зазвучала правда. Ее говорил Локарев. Это была правда, которую я так когда-то ждала. Ценой которой была смерть Ромки. Но это была запоздалая правда. И она уже не стоила жизни моего друга.

Наверное, и правда может быть запоздалой.

А Локарев рассказывал все по порядку. Обо мне. О моих родителях. О своем друге Роберте. Который толкнул меня на преступление. Подтасовав факты. Он рассказывал о том. Как мы с ним прятались. Как убегали. Как он узнал о подлости Роба. И своей любимой жены Марты. Он вспомнил о записке Роба – вещественном доказательстве преступления. Он вспомнил о Ромке. У которого мы прятались. И который не был ни в чем виноват. И который утром пришел к нему. Только за тем. Чтобы поговорить.

Локарев каялся в своей трусости. Своем предательстве. Он каялся во всех смертных грехах.

Локарев говорил правду.

Со всеми деталями и подробностями. Упустив единственное – нашу любовь. Это никому было не интересно.

Это уже было не интересно и мне.

Впрочем, мне уже была не интересна и его правда. И его раскаяние. Его правда и его раскаяние опоздали. И, наверняка, случились ценой жизни моего близкого человека.

И если мир был готов простить Локареву все. И более того – возвести его в ранг героя. У нас ведь любят раскаявшихся грешников. То я – нет. Я его не прощу. Никогда.

И мне плевать на его запоздалую правду. И кто вспомнит о Ромке. Случайно оказавшемся запутанным в эту историю. И кто его возведет в ранг героя? Никто! Локарев по-прежнему оставался Локаревым. А Ромка по-прежнему был просто Ромкой. И перетасовать их роли никакая история не в силах.

Я опустила голову. Заткнула уши. Закрыла глаза. Мне было противно смотреть на этого раскалявшегося грешника. И противно его слушать. Я думала о Ромке.

Я думала. Что вновь. В который раз. Осталась одна…

И мой взгляд упал на желтую бегонию. По-прежнему стоявшую у моей постели. Ее поставил утром Ромка.

И только теперь я заметила записку. Притаившуюся среди ее больших желтых листьев.

«Бегония! Моя самая красивая в мире Королева Бегония!

Я не умею писать стихи. И не умею сочинять музыку. И картины тоже рисовать не умею. Поэтому я тебе скажу только пару слов. Очень простых слов. Но прошу, поверь в них.

Я тебя очень люблю… И кто сказал, что желтый цвет не красив? Что он означает прощание. Или утрату.

Желтого цвета – солнце. Желтого цвета – месяц. Желтого цвета – морской песок. И лепестки цветов – тоже желтого цвета. Разве они могут принести зло. Не верь в дурные приметы, Бегония. Их придумали люди. И подогнали свою жизнь под них. Не поддавайся, Саня.

Мы с тобой никогда не простимся. И где бы я ни был. Помни, что я всегда с тобой.

Твой Ромка.»

Я осторожно взяла в руки желтую бегонию. Вдохнула запах ее лепестков. Окунула в них свое лицо. И разрыдалась…

Я не помню как пришел вечер. Я его не ждала. Целый день я то плакала навзрыд. То, окаменев, сидела. Уставившись в одну точку на стене. То вспоминала Ромку. Его королевский сад из бегоний. Который спас меня когда-то. И опять плакала…

Вечером. Растрепанная. С опухшим от слез лицом. С воспаленными глазами в обрамлении черных кругов. Я вышла на улицу. Прижимая к груди желтую бегонию. Единственное, что я взяла из этого дома.

И пошла прочь. От этого дома. Который я называла когда-то раем. И который стал могилой. Братской могилой из любви, надежды, преданности.

Я шла по пыльной дороге. По которой когда-то уходил Локарев. И Ромка. По которой уходили самые близкие мне люди. Один ушел в никуда. Другой… Другой, пожалуй, в никуда тоже. С той лишь разницей. Что один больше никогда не вернется. У другого же еще есть шанс…

Куда же уходила я?

По пути я повстречала старушку – соседку Ромки. Она шла на ферму, за молоком. Чтобы потом угостить им всех нас.

Теплое. Парное молоко. Для всех нас. Но нас уже не осталось. И я уходила последней.

– Дом ваш совсем опустел, – она кивнула на темные окна. – Куда вы все попраподали? Когда вернетесь-то?

– Я не знаю. Не знаю… Но думаю, что вернемся.

Вернется ли сюда кто-нибудь из нас?

Я ехала в душном, полностью забитом людьми, автобусе. Но, как ни странно, здесь мне стало легче. Мне приятно было чувствовать, что на меня дышали живые люди. Что я чувствовала чье-то плечо. Что кто-то на меня ругался за то, что я в такой тесноте – еще с каким-то дурацким цветочным горшком.

В любом случае – это была жизнь. И в любом случае уходить из нее мне уже не хотелось. Потому что этого не хотел Ромка. И я не имела права. Не оправдать его надежд. Иначе его смерть становилась полной бессмыслицей. Теперь я обязана. Хочу этого или не нет. Жить за нас двоих. И за нас двоих искать верный путь в этом мире.

А потом я оказалась возле дома Локарева. Не знаю. Какой дьявол или ангел меня туда привел. А, возможно, мне самой подсознательно этого хотелось.

Мне хотелось посмотреть в глаза человеку. Который только сегодня решился на правду. И который, может быть, уже жалеет об этом.

Я остановилась у знакомого подъезда. И запрокинула голову вверх. Я хотела увидеть. Как снизу выглядит высота. Я смотрела на крышу дома. Где когда-то мы прятались с Локаревым. Боже, как это было давно. Целая жизнь. В которой же были и измена. И любовь. И предательство. И верность. И дружба. И смерть.

Целая жизнь…

На крыше я заметила чей-то силуэт. На самом краю крыши. И я стала подниматься туда.

На самом краю крыши стоял Локарев. В своем светлом легком костюме и широкополой шляпе. Которую ему подарил Ромка. Ветер развивал его длинные черные волосы. Над его головой вызывающе сияла Полярная звезда. Которая когда-то была нашей. А под ним расстилался маленький мир. На который он только сегодня решился посмотреть.

И я все поняла. Он уже не боялся. И только сегодня он вновь обрел себя. Только сегодня.

Он обрел себя сам. Без чьей-либо помощи. Он сам смог почувствовать свою вину. И сам уничтожить свой страх.

Я приблизилась к нему. И он не обернулся. Хотя понял. Что это я. Он не мог смотреть мне в глаза. И я уже на этом не настаивала. Я знала. Что он мне хочет мне сказать. В чем признаться.

Он хотел мне рассказать то, что я уже давно поняла. Возвращение к самому себе – это боль. После которой обязательно наступает выздоровление.

Возможно. Он еще хотел поблагодарить меня. И Ромку. За это возвращение. Возможно. Произнести слова запоздалого раскаяния за смерть Ромки и предательство нашей любви.

Но он ничего не говорил. Он смотрел вниз. Он уже ничего не боялся.

Наконец он повернулся ко мне. Постаревший. Бледный.

Я стояла с ним лицом к лицу. Растрепанная. В своих рваных джинсах. С опухшим от слез лицом. Некрасивая, запущенная дворняжка. Прижимая к груди ослепительно желтую бегонию.

– Какая ты красивая, Саня, – тихо сказал он. – Ты так похожа на эту бегонию. Это правда, что они выживают в самом мертвом месте, среди расщелин скал? Когда казалось, все уже давно погибло.

– Так мне говорил Ромка. И это оказалось правдой.

– Ромка всегда был прав. В мертвом месте тоже можно выжить. На обломках цветут самые красивые в мире цветы. Ты меня простишь, Саня?

– Если ты себя сможешь простить.

– Это будет очень нелегко…

Это будет очень нелегко. Но Ромка знал, что говорил. И он говорил правду. В мертвом царстве. В затемненных пещерах. Среди расщелин скал. Выживают самые красивые цветы. Хотя это и нелегко…