«Я слушаю, Лина…» Сазанович Елена

Даник невесело усмехнулся. И кивнул на мои джинсы.

– А ты умница, старуха. Чтобы разговаривать с этими подонками, твой первоклассный костюмчик придется забросить подальше. На время, безусловно. Кстати, разговор выйдет не из самых приятных. Ты сама прекрасно об этом знаешь. Это же твой любимый контингент.

Даник меня раздражал все и больше и больше. Я смотрела на его гладковыбритое, неправдоподобно красивое лицо. Атлетическую фигуру. Блестящие от геля темные волосы. Темно-синий в мелкую крапинку костюм – последний писк моды. Весь этот эстетский вид удачно дополняла широкая голливудская улыбочка. Черт побери, что этот красавчик делает в угро! Почему он не снимается в кино? Или не поет на эстраде? Там ему самое место. Не его это дело шастать по полутемным подвалам. Выслушивать похабщину от местных подростков.

– Ну хорошо! Допустим. Этонекий Лманов. Допустим. Черт с тобой, допустим! Но… Но ты уверен, что это убийство?

Даник придвинул стул поближе к моему столу. И перегнувшись через стол. Посмотрел прямо в мои глаза.

– Тут и ежу понятно – никаким убийством даже не пахнет, старик. Я все перепроверил. Я всех ее дружков порасспрашивал. У них были вполне приличные отношения. По-моему, она только его и терпела. Она довольно трудно сходилась с людьми. А с этим пацаном у нее были неплохие отношения. Но в любом случае, он толкнул ее, Лина! Этого вполне достаточно для дочки прокурора. Прокурору не важно, как это произошло. Ему не важно, что она нарвалась на грубости. Что она просто напросто достала парня! Ему важно совсем другое. Она мертва, Лина! Слышишь! Вот он твой излюбленный фактик! Она мер-тва! Он был помешан на своей дочери. Поговаривают, что с женой они расстались. И дочка целиком пошла в мамашу. Но дочь он свою очень любил…

– Ради нее он меня бросил, – еле слышно прошептала я.

Даник тактично перевел взгляд за окно. Там по-прежнему сверкало ослепительное зимнее солнце. Даник сделал вид, что не расслышал моих слов. И солнечные блики на снегу его интересуют гораздо больше.

– Даник, – тихо позвала я. – Послушай, Даник. Но ведь истина совсем в другом. Даже если это дочь прокурора. И дело тут даже не в фактах. Я была не права. Дело просто в правде.

Я растерянно смотрела на Даника. И в моих глазах читалась нескрываемая беспомощность. По-моему, Даник впервые видел меня такой. И сам растерялся от неожиданности.

– Даник! Неужели ничего нельзя сделать? Подумай, Даник?

Он погладил мою руку. И впервые почувствовал, что рядом с ним – женщина. Видимо, от этой мысли ему стало приятно.

– Ничего Лина. Ничего нельзя сделать, Лина. Ты же лучше меня знаешь прокурора. Я понятия не имею, насколько у вас близкие отношения, но и в этом случае ты его, ей Богу, не сможешь уговорить. И все будут на его стороне. Все! Ты же сама прекрасно понимаешь, как у нас держатся друг за друга. Каждый здесь должен быть уверен, что его дом. Его семья – неприкосновенны. Впрочем, – Даник махнул рукой, – мне ли тебе это объяснять, Лина.

– Но ведь это же будет несправедливо…

Даник резко ко мне обернулся. И недоверчиво взглянул на меня.

– Но зачем тебе это? Не ты ли сама говорила, что большинству вообще не стоит появляться на свет. И что ты понимаешь под справедливостью, Лина? Когда я их сегодня увидел… С мутными глазами. Презрительными ухмылками. И ничего святого в лицах. Ничего! Никто из них не прочел ни одной книжки, я уверен! И каждый из них опасен! В этом я тоже уверен! Недаром места их сборищ – грязные вонючие темные подвалы. Люди выбирают себе места по душе, Лина. Чистая душа не сможет жить там. Поэтому… Месть будет вполне справедливой. Поверь… Если не сегодня, то завтра обязательно этот парень совершил бы преступление. И в этом я тоже, черт побери, уверен!

– Но ведь ты его даже не видел…

– Я видел его друзей. И слышал, что они говорят. Мне этого достаточно.

Я некоторое время сидела молча. Беспомощно опустив руки на колени. Потом медленно подняла на Даника взгляд:

– Я не знала, что ты так жесток, Даник.

– А я не знал, что ты так сентиментальна, Лина.

Он резко встал с места. Приблизился к двери. И приостановился. Не выдержал. Оглянулся. Сегодня он вдруг понял, что последнее слово должно остаться за ним.

– Я рад, что сегодня мы больше узнали друг друга, – и тут же поспешно добавил. – Я сделаю все, чтобы как можно скорее разыскать этого подонка. Салют!

И он проворно скрылся за дверью моего шикарного кабинета. И, пожалуй, впервые усомнился в моих профессиональных способностях. И, пожалуй, впервые пожалел, что не сидит в моем кресле.

…Даник вел расследование правильно. И нужды перепроверять его работу не было. Он был на месте преступления. Он успел встретиться с друзьями жертвы и так называемого преступника. И все-таки я решила пойти по его следам. Наш спор не был закончен. И я должна была победить в этом споре. И поэтому прямиком направилась в уже знакомый райончик нашего городка. Где и надеялась отыскать ребят. Даник был прав, заметив что с этими ребятками нужно разговаривать в другом костюмчике. Мой дорогой английский костюм здесь точно был бы некстати.

В этом подвале ничего не изменилось со времени моего первого и последнего там пребывания. Когда я впервые увидела Нину, дочь Филиппа. Тот же скверный запах. Те же разбитые бутылки. Только их стало гораздо больше. Те же раздавленные окурки. Здесь и ничего не должно было измениться. Такие места не меняются.

И я с тоской вспомнила свой уютный дом. Высокие потолки. Широкие окна. Много света. Много книг на деревянных полках. Оранжевый огонек во встроенном камине. Там много тепла. И мне поскоре захотелось убраться отсюда. В свой чистый интеллектуальный мир. И мне уже трудно было подыскать объяснение своему безумию.

Глаза с трудом привыкали к темноте. Но я отлично чувствовала эти нахальные взгляды. Бесцеремонно разглядывающие меня с ног до головы. И все же я решила первой не нарушать молчание. Мой опыт подсказывал, что разговор должны начать они. И только тогда по тону, по фразам, интонациям я определю, куда направить нашу беседу.

Наконец после затянувшегося молчания вспыхнул слабый огонек свечи. И одновременно раздался хрипловатый мужской голос:

– Здесь вообще-то не ждут гостей.

Свет, рассеявшийся по подвалу, наконец мне позволил увидеть эти помятые физиономии. Два парня и одна девушка. Я не помню, были ли они в тот день, когда я пришла сюда впервые. Для меня все такие ребятки были на одно лицо. Серые, бесцветные, с немытыми волосами. В пошарпанной, помятой одежде.

Они сидели на корточках. В один ряд. Прислонившись к бетонной стене. Но холода, по-моему не чувствовали. Их согревало вино. Бутылка стояла перед ними уже наполовину пустая. И я поняла, что за сегодняшнее утро это не первая.

– И что же мы отмечаем? – как можно спокойнее спросила я.

– А перед кем мы должны отчитываться, тетенька?

И опять эта мне знакомая «тетенька». Черт побери! Мне так захотелось поставить их на место! Но я понимала, что пока это делать нельзя. И просто стиснула зубы. И сквозь зубы процедила.

– Со своей тетенькой вы можете болтать, хоть развалившись на полу. А здесь другой случай. Поэтому будьте добры, молодые люди, встаньте. И отвечайте как следует на вопросы главного следователя угро.

Они переглянулись. Им вставать явно не хотелось. И не потому, что было лень. Просто они терпеть не могли подчиняться. И это не был протест взбунтовавшейся молодежи против несправедливости взрослой жизни. Это было просто природное хамство.

– Встать! – уже приказала я. – Если не желаете разговаривать в другом месте.

У них не было выбора. Перед ними была не просто тетенька. Забежавшая пожурить деток за распивание спиртных напитков в подвалах. В этом случае речь шла об убийстве. И они это понимали. И медленно поднялись с бетонного пола. Глядя на меня ненавидящими глазами. Но мне было плевать на их взгляды. Я в любую минуту могла заставить их стать жалкими и боязливыми. Но не спешила это делать.

– Так что же мы отмечаем, ребятки?

Самый смелый из них. Коренастый, маленького роста парень. В солдатских черных ботинках. И кожаной черной куртке с металлическими «заклепками» чуть подался вперед. И в его светло-карих маленьких глазках, как у хорька, появились насмешливые огоньки.

– А я вас узнал, – наконец прохрипел он. – Вы уже здесь были. Тогда Нинка вас здорово отшила. Как тогда она сказала про вас? Сейчас припомню. Нужно остерегаться не уродов и калечных. А красивых, правильных людей с ясным…

Но я ему не дала договорить. Я крикнула:

– Молчать!

– Ударите? Как и ее хотели…

Я не ударила. Я только стиснула кулаки покрепче.

– Неужели вас вот это устраивает, ребятки? – я взмахнула рукой, указывая на подвал. – Холодно, сыро, темно. Просто четыре стены. Это же тюрьму напоминает. Вы словно себя подготавливаете. Неужели вот это… Вот такая жизнь вам может нравиться? И неужели в вашей жизни нет место для другого.

Желтовато-коричневые глазки парня, которого я мысленно окрестила Хорьком, злобно сверкнули. Явно с не самыми добрыми намерениями. Но его дружок, очень щупленький паренек. Который все время ежился. Дернул его за рукав. И промямлил. Глядя куда-то вдаль, мимо меня.

– Понимаете, понимаете… Ну, у нас произошло такое несчастье. Вы же знаете, если вы оттуда… Наша очень хорошая знакомая. Ну, подруга… Она умерла…

Этот щупленький паренек сразу сообразил с кем имеет дело. И явно решил не препираться.

– И вы теперь выпиваете за упокой ее души. Очередной повод? Вы сами ищете поводы или они вас находят?

– Что вы хотите сказать? – нахмурил густые рыжие брови Хорек.

– Ну, к примеру, есть еще один повод для выпивки. Например, ваш дружок. Некий Олег Лиманов… Он, насколько я знаю, тоже в беде.

– Он не виноват! Честное слово! – запищала сквозь слезы девушка. Которая до этого не проронила от страха ни слова. Но, видимо, она была не совсем равнодушна к Лиманову. И меня это заинтриговало.

– А ты откуда знаешь, милая? – я вплотную приблизилась к ней. Подняла с пола свечку. И поднесла к ее испуганному бледному лицу. Это был проверенных ход. Внезапный свет, направленный прямо в лицо, почти всегда помогал высветить все эмоции, чувства, тайны. Которые человек не успевал в себе спрятать. Это была своего рода психическая атака. Человек расслаблялся. Терял самообладание. И мог раскрыться.

– Так откуда ты знаешь, милая, что он не виновен…

– Я… Я… Там…

Но она так ничего и не успела сказать. Хорек ринулся к девушке. До боли сжал ее худенькую ручку. Она вскрикнула. И зажмурила глаза.

– Дура! – крикнул он. – Ты ничего не обязана говорить! Ты же ничего не знаешь! Ничего!

Девушка опустила голову. И беззвучно заплакала. И сквозь слезы шептала.

– Я, правда, ничего не знаю. Но он не виновен…

Эта девица явно лгала. И знала она гораздо больше. И я этой правды боялась, не меньше Хорька. Мне не нужны были лишние факты. Я знала, что изобилие фактов всегда на руку правосудию. И почти всегда против подсудимого. Я же в этой игре играла по другую сторону закона. На стороне виновного. Поэтому и в моих интересах, чтобы эта девчонка поменьше болтала. Меня устраивала данная картина преступления. Они поссорились. Он поднял на нее руку. Не рассчитал силы. И, падая, она ударилась головой. Вполне бытовая картина. И ничего добавлять не следует. Поэтому я почти дружелюбно потрепала девчонку по щеке. И даже почти улыбнулась.

– Ну-ну. Я тебе, конечно же, верю. Что ты могла знать?

Хорек подозрительно взглянул на меня исподлобья. И как-то зловеще усмехнулся.

– С каких это пор ищейки стали доверять честному слову? – не выдержал он.

– Не волнуйся, парень. Твоему честному слову никто никогда не поверит. Запомни это, – на всякий случай припугнула я его. Но он не испугался. Меня все-таки удивляло, что он не боится. Конечно, это можно было списать на юношеский максимализм. Когда море по колено. Лишь бы и себе и всем доказать, какой ты бравый парень. И все же…

И все же мне казалось, что в этом случае скрыто другое. Он действительно не боялся. Хотя я отлично знала. Что когда речь идет об убийстве – боятся все. Даже если вообще не виновны. Похоже этот парень что-то такое знал. Что позволяло ему вести себя так вызывающе. Но я тут же отогнала от себя эти мысли. Что он мог знать? Этот маленький рыжий хорек. Уж мне его точно не стоит остерегаться.

Похоже, в этом местечке мне и впрямь делать было больше нечего. К тому же я не привыкла так долго дышать зловонием и перегаром. И все же ради соблюдения всех правил следствия, я задала еще один вопрос:

– Так за что он мог ее ударить?

Хорек сощурил свои рыжие глазки.

– А нам-то откуда знать? Мы мимо не проходили.

Меня устраивал его ответ. Но девушка как-то замялась. Откашлялась. И наконец осмелилась ответить. Видимо ярко выраженная симпатия к Лиманову давала о себе знать.

Я недовольно поморщилась.

– Понимаете… Нина… Она была такая… Она смотрела на всех свысока… Она считала себя выше всех. Умнее, что ли. А Олега… Она не раз оскорбляла его. Называла серой, никчемной личностью. Ничтожеством. Она все время смеялась над ним. Даже издевалась. А он терпел… И, наверно…

– Я тебя поняла, – резко перебила я девушку. Не хватало, чтобы ее болтовня навлекла на Олега подозрения в преднамеренном убийстве. Копил, копил злобу. И однажды не выдержал. Конечно, эта дурочка желает его спасти. И понятия не имеет, что губит. И я тут же задала следующий обязательный вопрос.

– Я уже знаю, что следователю Данилову вы сказали, что понятия не имеете где Лиманов. И все же. Какие-то предположения, догадки… Насколько я знаю, он был вашим другом.

– Именно поэтому мы ничего и не знаем, – обнажил свои желтые, кривые зубы Хорек. – На то вы и ищейки, чтобы искать. И я думаю, что лично вы быстрее всех его и найдете…

– Не волнуйся, парень, найдем, – отрезала я. И направилась к выходу. Больше мне разговаривать с ними было не о чем. И все же, помня о воспитательной роли своей профессии. Я, следуя долгу. У выхода обернулась. И сказала дежурные слова. Которые должна была сказать.

– И все же, ребята. Я бы советовала вам подумать о вашей жизни. Вы только посмотрите на себя и это место. Это же чудовищно! Вы молодые, неглупые. И чем занимаетесь? Поверьте. В мире есть много других прекрасных вещей, ради которых и стоит жить. Задумайтесь… Этот подвал – не место, где можно растрачивать свою юность. Свои силы можно использовать по другому…

– Во блага общества и людей, – продолжил за меня Хорек, явно издеваясь. – Хватит, гражданин следователь! На этих словах и разойдемся. Считайте, что вы выполнили свой профессиональный долг. К тому же. Не следует нас принимать за полных кретинов! Вам же глубоко плевать на нас! Вы же только и мечтаете. Чтобы поскорее убраться отсюда! Не видеть наши рожи! Поскорее на свежий воздух! Отужинать где-нибудь в ресторанчике. А потом – в свой большой красивый дом. На диван, с книжкой… Нинка все-таки была лучше всех вас. Хоть и принадлежала к вашему кругу. Во всяком случае. Она никогда не лгала…

Я выскочила на свежий воздух. И глубоко вздохнула. Все-таки Хорек прав. Неплохо бы теперь отужинать в ресторане. А потом завалиться на мягкую постель с книжкой. Не весь же день разгребать мусор. Но отдыхать было еще рано. Нужно было заскочить на работу. Разнюхать в каком направлении движется Даник.

И тут я словила себя на том. Что приходила в это грязное место не только по службе. Меня заинтересовал этот мир, эти люди. Где жил ис кем дружил Олег Лиманов. Мне захотелось посмотреть на них его глазами. И у меня ничего не вышло. Я никогда не приму мир грубости и подворотен. И этот мир вселил в меня еще большее отвращение. Но как ни странно увеличил чувство жалости к парню, который скрывался у меня. Я уже почти считала, что он попал в эту компанию по ошибке. Он лучше ее. И вытащить его оттуда – мой долг. Я вновь нашла объяснение для своей совести и своего внезапного безумия.

На работе я пробыла недолго. Но достаточно для того. Чтобы все поняли, как я добросовестно веду дело. Я обдумывала каждую фразу, чтобы не выдать себя. Но это было излишне. Мне все доверяли. Безусловно, меня мучила совесть перед Филиппом. Я его когда-то искренне любила. И речь шла об его дочери. И все же я понимала, что Олегу без моей помощи – прямая дорога на эшафот.

Конечно, я знала, что все будет не так просто. Что мой единственный в жизни безумный поступок обойдется мне слишком дорого. Но если меня раньше еще мучили какие-то сомнения. То после разговора с Даником. Который по-прежнему утверждал, что этого негодяя нужно скорее словить. И даже если он сделал это случайно – все равно сурово наказать. Что бы впредь никто не смел поднимать руку ни на представителей закона. Ни на них близких.

После этого очередного спора с Даником. Я окончательно поставила точку в своих сомнения. И твердо решила не отступать.

Было почти темно. Когда я приближалась к своему дому. Огни в моем доме не светились. И я облегченно вздохнула. Малыш соблюдает наш уговор. Никогда и ни под каким предлогом. Что бы не произошло. Не подавать признаков жизни.

«А вдруг он скрылся?» – промелькнула у меня мысль. Сбежал? Нет, этого не может быть. Ему не куда бежать. Один единственный путь пролегает в тюрьму. И все же на секунду мне от этой мысли стало легче. Я вдруг поняла. Если бы это было правдой. То все бы закончилось на этом. И мне больше не пришлось бы лгать. Я ложь никогда не любила. Я только любила покой…

С такими предательскими надеждами я спокойно открывала дверь. И вдруг услышала недалеко от себя, в кустах шорох. Я резко обернулась. Но никого в темноте не заметила. И все же чутье меня еще никогда не подводило. Я чувствовала, что за кустами кто-то притаился. И осторожно стала приближаться к месту, откуда раздался шум. И вдруг какая-то мужская фигура в черном выскочила из-за кустов и, перемахнув через высокий забор, мгновенно скрылась в темноте. Бежать за ним было бессмысленно. За моим домом находился лес. Я поежилась.

Мое сердце бешено стучало. Кто это мог быть? Черт побери. Кто? Я прокручивала всякие варианты. Но ничего не получалось. Хорошо, если это обычный воришка. А если нет? Если кто-то подозревает, что в моем доме прячется разыскиваемый преступник? Но кто это может знать? Это же абсурд! Какой нормальный человек поверит, что самый уважаемый в городе следователь с безупречной репутацией станет прятать в доме подвального сорванца. И при этом рисковать своей репутацией. Своей честью. Черт побери, своей свободой, в конце – концов. Я встряхнула головой. Словно желая опомниться. Нет. Это чистейшей воды абсурд. Я и сама в это с трудом верю. Не говоря о других.

Я немного успокоилась. И все же глубокие следы на снегу от мужской обуви, недалеко от крыльца дома, говорили совсем о другом. И меня бесило, что я не могла дать четкое, логичное объяснение происходящему.

Я устало рухнула в кресло. У меня даже не было сил зажечь свет. У меня не было сил думать. И я еще надеялась, что Олег ушел. Что я в доме одна. Но свет внезапно вспыхнул. И я зажмурилась. И наконец столкнулась с его взглядом. Он сидел напротив меня. Развязно развалившись на стуле.

– Их не шокировал твой вид, Лина? – улыбнулся он. И почесал свой перебитый нос. Но у меня не было никакого желания улыбаться в ответ. И я ответила довольно сухо:

– Они уже тебя ищут, Олег.

Он широко улыбнулся. Забросил руки за голову. И хитро прищурился.

– Но им не так уж легко будет меня разыскать. Правда, Лина? Уж кто-то, а следователь вне подозрения – точно.

Как он легко принял мою услугу. Словно так и надо. Словно не было для него этой кошмарной ночи. Словно он не стоял на краю пропасти. И словно весь мир обязан его укрывать под своей крышей. Господи, да другой на его месте после убийства… Пусть случайного, но убийства – застрелился! Или по меньшей мере сошел с ума. А вдруг я ошиблась? Вдруг он мало чем отличается от этой подвальной компашки. И от рыжего нахального Хорька. Вдруг он такой же? Или еще хуже. Те, по крайней мере, не убивали.

Я не выдержала и скривилась в презрительной гримасе.

– Ты говоришь – следователь вне подозрения? Тогда, может быть, ты мне объяснишь – кто ошивался здесь? Кто следил за моем домом? Ну же, кто!

– О, Боже! – он схватился за голову. – Неужели это правда? Неужели за нами следят? Но этого не может быть! Ведь никто, никто не знал об этом…

– Ты в этом уверен?

Он присел на корточки передо мной. Взял мою руку. И пожал ее.

– Никто, никто об этом не знал, Лина. Может быть, тебе показалось…

Он дыхнул мне в лицо. И я уловила запах спиртного. И подскочила на месте. Нет, такой беспросветной наглости я не ожидала! Как он посмел хозяйничать в моей квартире, маленький негодяй!

– Ты… Ты… – от возмущения я не находила слов. – Ты шарил в моей сумке! Ты копался в моих вещах! Наконец, ты без спросу утащил мой коньяк!

Он приложил палец к губам.

– Тс-с-с. Ты сама говорила, что кричать в этом доме нельзя. Особенно теперь. Что и стены имеют уши.

– Особенно те, кто за стенами. А ведь кто-то есть! И все-таки! Я не понимаю, как можно вообще дотрагиваться до чужого! Как! Это выше моего понимания! Я никогда. За всю жизнь не прикоснулась к чужим вещам. Даже не могла подумать об этом! А оказывается – это так просто!

– Но… Но, Лина… Я очень много пережил за эту ночь. Этот кошмар. Мне до сих пор не вериться. Мне нужно было хоть ненадолго забыться. Я бы просто свихнулся в ожидании тебя.

– Ты бы свихнулся?! – не унималась я. – Да ты в жизни не свихнешься! Даже, если небо внезапно свалится на твою бестолковую голову. Это я свихнусь, вытаскивая тебя из этой грязи!

– Вот поэтому я и предлагаю тебе выпить вместе. Ты успокоишься…

Я оттолкнула его. Приблизилась к окну. Закурила. Мои руки сильно дрожали. Моему возмущению не было предела. И мое возмущение вот-вот готово было обрушиться всей тяжестью на мою же голову. Нет, какая я бестолковая дура. Даник, безусловно, был прав! Для каждого человека, для каждой души есть свое место. И я резко повернулась к Олегу.

– Послушай, Малыш, тебе нравится в моем доме?

Он не ожидал такого вопроса. И пожал недоуменно плечами.

– У тебя красиво. Чисто. Много дорогих вещей. Много цветов. Много книг. Даже есть фортепиано. У меня никогда такого не было. Никогда.

– Ты не ответил на мой вопрос.

– Да… В общем… В общем, если честно… Мне почему-то здесь неуютно. Не знаю – почему.

– А я знаю, – прошипела я. И вцепилась ему в плечи. – А я отлично знаю. Потому что твое место там – в грязных темных подвалах. Среди безумных глаз. Среди пошлых слов. Таких, как ты, я никогда не жалела. Потому что отлично знала, что такие, как ты готовы на все.

– Я не ожидал от тебя этих слов, Лина, – он сгорбившись, направился к двери. И оглянулся. – Я хочу только, чтобы ты поняла. Я вырос в другом мире, Лина. Совершенно другом. И я в этом не виноват. И это естественно, что в твоем мире мне неуютно.

И он зябко повел плечами. И открыл дверь.

– Стой! – приказала я ему. – А я хочу, чтобы понял ты. Хотя не уверена, способен ли ты что-либо вообще понять. Она, твоя мертвая девочка. Красавица и умница. Она родилась среди дорогих вещей. Среди цветов. Она знала музыку и литературу. У нее был прекрасный интеллигентнейший отец. Она не была лишена родительской любви и понимания. Она ни в чем не нуждалась. Но ее тянуло туда… В эти злачные места. И она перечеркнула все прекрасное, что подарила ей судьба. Все, Малыш! Вот и вся логика. Потому что это зависит не от мира, в котором родился. Это зависит от человека. От его воли. От чувства собственного достоинства. Вот почему я никогда не щадила таких, как ты. Никогда…

Он не нашел ответа. И не мог найти. Он был слишком молод для этого. И слишком дурно воспитан. И я поняла, как легко одержала победу над ним. Но почему-то победителем себя не чувствовала. Но в этом не решалась признаться даже себе.

– Мне можно уйти? – спросил он тоном побежденного.

– Иди в свою комнату. И больше не смей пить.

Он молча прикрыл за собой дверь.

… Когда зазвонил телефон, я сразу же поняла, с кем буду сейчас разговаривать. Я прикоснулась к трубке. И долго держала на ней свою ладонь. Трубка стала совсем теплой. Но я по-прежнему не решалась ее взять. Я выигрывала время. Но телефон не замолкал. И я отступила.

– Да… Алло… Я слушаю… – устало выдавила я.

– Лина…

Я его видела. Сгорбленного, поникшего, небритого, с синяками под глазами. Он вцепился двумя руками в трубку. Словно боялся, что она выскользнет из его дрожащих рук.

– Лина…

– Я слушаю тебя, Филипп.

– Я его убью, Лина. Сам. Вот этими руками, – и он, наверное, показал трубке свои жилистые руки. Только пожалуй в них еще была сила. – Его еще не нашли, Лина?

– Его еще не нашли.

– О, Господи! Как это мучительно – ждать…

– Его смерть не воскресит твою дочь, Филипп. Это была случайность. Возможно, судьба.

– Как ты смеешь так говорить, Лина! – закричал он. – Какая, к черту, судьба! Судьба погибнуть в восемнадцать! От руки какого-то негодяя! Жизнь которого не тянет и на копейку! И какая к черту случайность! И что это значит! Что значит случайное преступление, если человек убит! Если уже ничего не поправимо! И ничего нельзя изменить!

– Филипп… – я старалась говорить спокойно. Но дрожь в голосе выдавала меня. Хотя Филипп вряд ли мог это теперь заметить. – Филипп, пойми же. Ты же юрист. Ты прекрасно знаешь, что есть преднамеренное убийство. Ты умеешь отличать случайную смерть от умышленного преступления. Ведь ее… Твою дочь могла сбить машина. И человек за рулем мог быть невиновен. По твоему он бы тоже был убийцей?

– Опомнись, Лина! Что ты говоришь! Ты словно обсуждаешь смерть какого-то постороннего человека. Ты словно забыла, что речь идет о моей дочери.

– А жизнь постороннего человека, по-твоему, ничего не значит? И жизнь постороннего человека по-другому оценивается? Филипп! Ты забыл, что мы представители правосудия! Мы представители правды!

– Ах, только не надо красивых слов! Мне плевать на правду, когда мой дочь мертва! Слышишь, плевать! Да! Я знаю! Ты ее всегда ненавидела! Всегда! Я знаю. Она всегда мешала тебе! И тебе ничего не понять, Лина! У тебя никогда не было детей!

Я побледнела. Стиснула зубы. Устало опустилась в кресло. И прикрыла глаза. Он почувствовал свою вину. И я видела, как его глубокие глаза просят у меня прощения. Я простила его. У меня никогда не было детей. Поэтому я потерять их никогда не могла.

– Мне так плохо, Лина. Только ты… Только ты… Только ты у меня осталась. Такая пустота. Словно я умер вместе со своей дочерью. Лучше бы это было так. Я мертвый, Лина. И только ты еще как-то связываешь меня с жизнью.

На секунду мое сердце дрогнуло. И я отчетливо услышала его оглушительный стук. Да! Так захотелось мне крикнуть. Да, Филипп! Да, да, да! И утонуть в его сильных объятиях. Раз и навсегда покончив с этим безумием. С этой несвойственной мне мечтой. И забыть, стереть из своей памяти кошмары минувшей ночи. Да, Филипп! Да! Да! Да!

В дверях показалась лохматая голова. И парень шмыгнул перебитым носом.

– Лина, – шепнул он. – А можно я почитаю твои книжки? Их так много…

Я улыбнулась. Я облегченно вздохнула. Я приложила указательный палец к губам.

Трубка отчаянно кричала. Надрывалась. Но я уже плохо слышала голос Филиппа.

– Лина, Лина, Лина. Вернись ко мне, Лина. Только ты у меня осталась. Кругом такая пустота. Вернись, Лина. Я же знаю, я чувствую, ты меня любишь, Лина…

Я очнулась. Встряхнула растрепанными волосами.

– Нет, Филипп, – тихо, но твердо ответила я. – Все у тебя наладится. Поверь. Только найди мужество пережить. Ты сильный, Филипп. Ты переживешь.

Я аккуратно положила трубку. И отключила телефон. Все. Меня уже ничто не связывало с внешним миром. Все. Дороги назад не было. И я уже нисколечко не жалела о дороге назад.

Он стоял, прижимая к груди мой дурацкий детектив.

– Очень занимательная книжка, – улыбнулся Олег. – Ты ее уже дочитала? Оказывается, там преступник влюбляется в свою жертву. Но это все сказки! Так быть не может. Такие разные люди никогда не могут влюбиться друг в друга. У каждого свое место в жизни. Правда, Лина? – он испытывающе заглянул вглубь моих глаз.

Я пожала плечами.

– Думаю, у тебя это единственно правильная мысль за последнее время. Но в любом случае, тебе незачем читать эти простенькие истории. Какими занимательными бы они ни были.

– Но ты же читаешь.

– Я этого заслужила, Малыш. Я за свою жизнь начиталась столько серьезной литературы, что теперь мой мозг имеет право на отдых. Тебе же не стоит начинать с этих книжек. Иначе ты ничего не сможешь больше читать. В искусстве, литературе обратное направление. Нужно постигать их не от простого к сложному. А очень даже наоборот. Только тогда ты постигнешь мир красоты по-настоящему. Уж мне-то поверь…

– Но у тебя столько книжек, Лина. И что? Ты их все прочитала? Все – все?

– Все – все, – солгала я, решив, что слишком долго объяснять. Что мою библиотеку не прочитать и за всю жизнь.

– Неужели все – все? – не унимался он.

– Все – все, Малыш.

– Ну и ну! – восхищенно протянул он.

– Что же тебе мешало?

Он рассмеялся. И прошелся по комнате.

– У меня, к сожалению, не было такой учительницы, как ты, Лина.

– Чем же ты занимался целыми днями, Малыш?

Он запнулся. Смутился. Даже, по-моему, слегка покраснел.

– Ну, в общем… Мы играли на гитаре…

Вдруг его кошачьи глаза радостно заблестели.

– Лина, ты знаешь, я здорово умею играть на гитаре! Любую мелодию смогу подобрать! И голос у меня неплохой…

– И это все? – с нескрываемой иронией поинтересовалась я. Меньше всего в жизни меня интересовала игра подвальных мальчишек на гитаре.

– Ну… Но… Но у меня много друзей! – наконец выпалил он. – Они стоят любых книжек! Вот у тебя есть друзья, Лина?

Друзей у меня не было. Он, мой Малыш, попал в точку. Разве что Даник. И то – скорее товарищ, соратник, нежели друг. Но я никогда и не рвалась к так называемой дружбе. Япросто не верила в ее надежность. Я просто знала, что друг, как и возлюбленный, может быть единственным в жизни. И его можно просто не встретить. Может просто не повезти. А остальное – это всего лишь разочарования. Разбитые надежды. Просто ошибки. А ошибаться я не любила.

– И у тебя нет друзей, Малыш. Уж мне-то поверь. Хочешь, я тебе сейчас расскажу, что вас связывает?

Он резко вздрогнул.

– Не надо, Лина.

– Вот видишь.

– Но ведь и ты можешь ошибаться. Ты же не знаешь моих друзей. Может быть, ты тоже что-то не понимаешь…

– Я все прекрасно понимаю, Олег! Все! И знаю даже больше, чем ты думаешь. Я их сегодня видела…

– Ты была там! – он не на шутку испугался.

– Это мой долг. Я же веду расследование, насколько ты помнишь. И мне было просто необходимо встретиться с так называемыми друзьями подозреваемого. Но почему ты так испугался? Не отвечай. Я сама отвечу. Ты просто попытался теперь взглянуть на них моими глазами. Думаю, тебе это удалось. Если они вовремя не остановятся – это будут конченные люди, Олег.

– Ты хочешь сказать, что и я – конченный человек.

Я отрицательно покачала головой.

– Нет, я это не хочу сказать. Я, побывав там, поняла, что ты лучше.

– Вряд ли, Лина. Когда ты первый раз пришла туда. Ну, с прокурором. За его дочкой. Ты тоже не считала, что я лучше других. Ты меня так же презирала. И ненавидела. Просто ты на нас как-то смотришь… Как на сборище… или сброд. Словно мы не конкретные люди. Словно каждый из нас не имеет своего лица. И когда ты узнала меня одного, ты стала думать по-другому. Может быть, если бы ты каждого попыталась узнать в отдельности, рассмотреть каждого…

– Странно, – не ответила я на его слова. Потому что меня поразило другое. – Странно. Ты был там тогда. Значит, ты знал, что я следователь.

– Нет, что ты! Ты вспомни, как было темно в подвале. К тому же я так испугался. Я не мог запомнить твоего лица! И когда случайно забрел сюда, на окраину города. Когда увидел тебя. Я, конечно, не узнал тебя, Лина. Уже потом… Потом я понял, вычислил, что это была именно ты… Скажи, Лина, – он как-то неловко откашлялся. – А они ничего не говорили тебе?

– А что они должны были сказать? Ну же! Отвечай! Что?

Он опустил взгляд. И пожал плечами.

– Да так, ничего. Просто всегда интересно знать, что думают о тебе товарищи. Что они могут наговорить от страха.

– Не знаю, от страха ли. Но они наговорили только хорошее.

Он облегченно вздохнул. И улыбнулся.

– Вот видишь, Лина. Они не такие уж плохие ребята.

– Но это был еще не настоящий страх. Я бы посмотрела на них на допросе.

– Ты думаешь дойдет до этого? – он вновь перепугался.

– Дойти дело может до чего угодно. Мы не застрахованы от неожиданностей. Но пока нам бояться нечего.

Он посмотрел на меня преданным детским взглядом. И от неловкости закусил губу.

– Хочешь я стану твоим другом, Лина?

И мне в этот миг захотелось расплакаться. Глядя на его взъерошенные волосы. На его перебитый нос. На потрепанный вид.

– Хочешь я стану твоим другом, Лина?

Сколько раз я не щадила таких, как он. Разговаривала с ними сквозь зубы. Свысока. И мою грудь переполняла ярость. Сколько раз таких, как он, я безжалостно, без сожаления отправляла за решетку. И меня ни разу! Никогда! Не мучила совесть. И мне вдруг в голову пришла страшная мысль. Господи, а вдруг это я? Господи, а вдруг это я, это я виновата в разрыве с Филиппом. Ведь я никогда не хотела понять эту златокудрую девочку с синими глазами. И никогда – простить. И Малыш, возможно, прав. Я не видела ее, как конкретную личность. Как человека, у которого свои чувства, сомнения, свои страхи и неудовлетворенность жизнью. Я видела только ее мир. Злобный, пустой. И отвергала его. И ненавидела. Но никогда не искала ответ, почему она выбрала именно его.