Двери паранойи Дашков Андрей

9

Она появилась следующей ночью. Я только начал погружаться в кошмар, и тут она придавила меня сверху своим роскошным восьмидесятикилограммовым телом. Ее кожа слабо светилась в темноте, и нельзя сказать, что я был от этого в восторге. Радиоактивная Венера взгромоздилась на мой таз, расплющив усыхающий стручок, а я все еще не мог прийти в себя от неожиданности.

Должно быть, аббат выбирал ее по своему вкусу, которого я не разделял. Рубенсовский тип. Секс-символ эпохи Возрождения. Пышная, рыхлая, вся в живописных складочках – эдакий ходячий гимн плоти. Лунообразное лицо было добрым и глупым.

Как ни достало меня воздержание, я, хоть убей, не мог возбудиться! Ирка стояла перед глазами – с ее упругой кожей, тугими ягодицами, длинными лоснящимися ногами, тонкой талией и плоским животом…

Понимая, что стравить давление мне все же необходимо, я последовал правилу «ночью темно…» и закрыл глаза. Действительно, давление достигло опасного уровня, но не там, где надо. Мой череп трещал, а удовлетворить Венеру я и не надеялся.

И тут я расслабился, то есть расслабился совершенно. Мне стало все по фигу – эта баба из преисподней, Фариа с его фокусами, Виктор, Савелова и я сам. Ничто не имело ровно никакого значения. То, что было у меня между ног, вдруг превратилось в механизм – бесчувственный и неутомимый.

Через десять минут Венера колыхалась на мне, как присыпанный фосфором студень, и задирала лицо к потолку, безмолвно прося пощады. Я лежал и равнодушно глядел на это жутковатое представление, ощущая себя живым только выше пояса… А потом ясность и облегчение внезапно снизошли до меня; я истратил жизненную силу, зато проветрил мозги. Самому себе я казался паровым котлом, который лишь чудом не взорвался.

Венера опустилась пониже. По части секса она умела многое. Языком и губами она работала с исключительным мастерством и быстренько довела меня до кондиции. Я еле сдерживался, чтобы не заорать. Представляю, что началось бы, разбуди я своими воплями придурков из «МЦ», – такое и не снилось постановщикам порнофильмов! Потом я вообразил себе наших тощих гранжеров рядом с этой пышкой и начал тихо хохотать.

Венера оказалась дамой невзыскательной и необидчивой. Она не отвлекалась – забот у нее был полон рот. Я даже хотел провести эксперимент, чтобы узнать, заметит ли кто-нибудь ее присутствие, – я ведь помнил, что Глист не видел и не слышал Фариа, как будто старика вовсе не существовало. Это означало одно из двух: либо мои галлюцинации совершенно неотличимы от реальности, и я был просто-напросто конченым придурком, либо аббат и его «подарок» посетили меня на самом деле, и тогда врач нужен Глисту, а не мне. Все эти рассуждения не тянули даже на гнилую философию, тем более что спустя пару минут мне стало вообще не до того…

* * *

Провожал я Венеру с чувством огромной благодарности, переполнявшим мою изрядно помятую грудную клетку. Она исчезла примерно так же, как ее босс, – просочившись для начала через оконную решетку. Без всякого напряга. Не поднимая пыли. Это было впечатляющее зрелище, чем-то напоминавшее компьютерные навороты с терминатором Т-1000 в «Судном дне». Возникшая ассоциация показалась мне на редкость удачной. Имя «Венера» как-то поблекло в сознании, и с той минуты в своих мыслях я ласково называл гостью «мой терминатор».

Так вот, исчезла она, постепенно растаяв во дворе. Я даже подумал: неужели ее и в самом деле никто не видит? Мне, пожалуй, хотелось бы стать свидетелем небольшого переполоха – это укрепило бы меня в моей шаткой вере, ведь я мог усомниться в чем угодно. Но все было тихо, ночь глуха и беззвучна; и только в присутствии спавших рядом людей я был уверен совершенно.

– Что – бессонница? Прими таблеточку, – зашептал вдруг деликатный Шура Морозов из своей кроватки, стоявшей возле двери. Было темно хоть глаз выколи, и я не мог его разглядеть, как ни пытался. Но голос у подлеца был вполне бодрый, то есть он наверняка не спал уже минут десять. Это наводило на размышления, от которых чердак превращался в карусель.

Я ничего не ответил и притворился дауном. Тем более что теперь меня действительно клонило в сон. Чресла немного побаливали (сказывалось длительное отсутствие тренировки), зато нервишки чуть поотпустили, а серенькое вещество плавало в приятном теплом бульончике. И я плавал вместе с ним. Плыл, плыл, плыл, пока не приплыл туда, где меня уже не было.

Только перед самым концом мне показалось, что я вдруг услышал далекий голос Фариа, который спросил:

– Доволен, животное?

10

Рано утром я начал отжиматься, рискуя снова оказаться с вывихнутыми пальцами. Пока Морозов спал, я успел сделать три подхода. Всего отжался девять раз. После этого сил во мне осталось примерно столько же, сколько в копченой селедке. Не знаю, что меня сподвигло на такое, но «довольное животное» явно чувствовало себя чуть менее тоскливо, чем обычно. Тупую апатию окончательно вытеснило тревожное ожидание. Долго ждать не пришлось. Джаз начался в ближайшее воскресенье.

* * *

Когда один из доберов повел меня на прогулку в бетонный коридор, я сразу понял, что дежурные санитары придумали какую-то новую гадость. Дверь в их комнату была плотно закрыта, а за стеклом маленького окошечка мелькали разномастные затылки.

В тот день меня пас Гоша – обрюзгший любитель пива двухметрового роста. Его барабан выдавался вперед метра на полтора. Ясно, что для равновесия доберу понадобилась соответствующая корма, а плечи он невольно отставлял назад. Жирный загривок был подстрижен, как выражался один мой знакомый, «заподлицо с ушами». Лично мне Гоша напоминал выкупавшуюся в пиве свинью, на которую по недоразумению натянули халат.

По пути он подгонял меня добрыми ласковыми словами, дружески тыкал кулаком в спину и пинал чуть пониже поясницы. Он явно торопился – в комнате дежурных происходило что-то интересное. Я не думал, что это животное можно чем-то заинтересовать, но именно так он и выглядел.

Гоша бросил меня в мрачной кишке, а сам рванул к двери, пританцовывая от нетерпения, как возбужденный бегемот. Я примерно догадывался, что это означает. Однако до сих пор санитары развлекались днем крайне редко – ночью времени было вполне достаточно. Кроме того, ближайшее женское отделение находилось в соседнем здании, а подземный переход уже давно был завален всяким хламом.

Когда добер открыл дверь, я услышал голос, от которого у меня все внутри перевернулось. Злоба черным шаром взорвалась в мозгу и едва не вышибла глазные яблоки. Меня затрясло – и тщедушное тело, и рабскую душонку. «Началось, – подумал я. – Началось!» Наступил день, когда надо было действовать. Бежать или подыхать…

За дверью поддали громкости, и теперь оттуда доносилось: «Когда меня ты позовешь, боюсь, тебя я не услышу». В полном соответствии со своим диагнозом я рассмеялся. Хохма была просто невероятная, термоядерная! Уверен, что именно в таком виде – с глупой улыбкой на лице – я и возник на пороге конуры, которая была святилищем наших доберов…

11

…И застал прелюдию к групповухе.

Ирку я узнал сразу же, несмотря на ее худобу и то, что она была еще зеленее меня. Двое доберов пытались сделать ей «скамейку». Для непосвященных объясняю, как это выглядит: Ирка стоит на четвереньках, один ублюдок со своим взведенным прибором приближается сзади, другой спереди.

Она, конечно, сопротивлялась. Пижаму с нее сорвали, и на теле были видны характерные следы от ударов резиновой дубинкой. Скорее всего, это слегка размялся Гоша, спина которого заслоняла мне ровно половину интерьера.

Хуже было то, что я не знал двух других санитаров. Не представляю, откуда они взялись и почему нарушили собственные правила: обычно доберманы предпочитают более покладистых пациенток, чтобы не искать приключений себе на голову и не иметь проблем с Сенбернаром.

Новенькие выглядели как журнальные плейбои – молодые здоровые самцы с неестественным загаром. Можно было подумать, что они совсем недавно вернулись из круиза по Средиземному морю. Из-под халатов виднелись приспущенные голубые джинсы. У одного парня гладкие темные волосы были собраны в «конский хвост» и перевязаны черной траурной лентой. На безволосой, блестевшей от пота мускулистой груди болтался «анх» – египетский крест. Я опустил взгляд пониже и увидел, что с прибором у этого жеребца не все в порядке – ему явно не доставало головной части…

Еще никто не успел ничего сделать, а я уже почувствовал что-то вроде болезненного толчка в живот. Ноги задрожали самым предательским образом. Пауза длилась меньше, чем мне хотелось бы. Потом время сорвалось с места и помчалось, как гончая за зайцем.

Гоша развернулся и выпучил глаза. Похоже, он был удивлен не меньше, чем я. Моя наглость просто не укладывалась в его свиной голове. Выразился он, конечно, непечатно. Первое слово в его тексте было «пошел», а последнее – «придурок» (то, что поместилось между ними, все равно не опубликуют (примечание посредника)). Пока он говорил, я прикидывал, куда будет направлен удар дубинкой, которую он машинально поглаживал, словно искусственный член.

– Макс! – заорала Ирка то ли от радости, то ли от неожиданности. Лицо у нее было безумное, будто она увидела привидение.

В ту же секунду я изо всех своих реликтовых сил врезал Гоше ногой по яйцам. То, что я сумел попасть, можно объяснить только полной внезапностью удара.

Ноги мои были обуты в мягкие тапочки, но и яйца добера не отличались крутизной. Он сложился пополам, что казалось невероятным при его брюхе, однако это меня нисколько не обрадовало. Вырубить такую пивную бочку я все равно не смог бы, и было ясно, что после того как Гоша очухается и поприседает, мои шансы на продолжение рода станут равны нулю.

Тем временем добер с «хвостом» уже упаковал свой поврежденный прибор в джинсы и приближался ко мне, профессионально подергивая плечами. Ростом он был с меня, но почти в два раза тяжелее. Его кулаки смахивали на два отлитых из бронзы кастета.

Второй урод, похожий на истинного арийца, даже не счел нужным поторопиться (еще бы – хиляк в тапочках не заслуживал особого внимания) и по-прежнему пытался обрадовать Ирку своей венской сосиской. Хорошо, хоть она быстро сообразила, что к чему, и принялась помогать бедному старому Максу. Ее помощь оказалась весьма своевременной…

Я нагнулся и вырвал дубинку из Гошиных пальцев; тому пока было не до нее. Пришлось проявить жестокость и въехать ему по переносице. Я сделал это с нескрываемым удовольствием и услышал мелодичный хруст; капли кровавого дождя застучали по линолеуму, а Гоша взвыл, заглушая Кузьмина, все еще сомневавшегося в своем слухе.

Потом я увидел во всех подробностях черную подошву действительно дорогого ботинка, на которой имелась рельефная надпись «Ллойд». Фраер с «конским хвостом» решил размять нижние конечности. Удар пришелся мне в грудь и отбросил меня на дверь.

Повезло еще, что я не наткнулся на ручку, иначе из отверстия в пояснице высыпался бы позвоночник. Дыхание сперло; несколько мгновений я пытался схватить ртом воздух. Откуда-то сверху на меня падали куски штукатурки и меловая пыль.

Доберманы захохотали, но Белокурой бестии вскоре пришлось заткнуться. Моя куколка проделала с ним примерно то же самое, что я незадолго до этого проделал с Гошей…

Интересно, почему главное достоинство самцов одновременно придает им такую уязвимость? Я дал себе слово когда-нибудь подумать над этим, а тогда мне пришлось срочно отклеивать себя от двери, потому что Ирка, похоже, могла стать жертвой номер один. Ее кулачок, врезавший санитару между ног, уже был зажат в его лапе, а предплечье вывернуто под углом, угрожающим целости локтевого сустава. Несмотря на распухшие яйца, добер собирался сломать ей руку и был близок к успеху.

Я использовал тушу скрюченного толстяка в качестве трамплина, прыгнув метра на три вперед, чтобы оказаться вне зоны досягаемости Хвоста. Для меня, дряхлого лысого кенгуру, это был выдающийся результат. Красивый «торнадо» добера не достиг цели. Я приземлился на свои подкашивающиеся ходули и в падении заехал дубинкой по шелковистому затылку белокурого. Что называется, вложил душу. Болтовня Фариа о концентрации показалась мне не такой уж чепухой. Во всяком случае, в тот момент у меня не было мыслей. Вообще. Я сам стал черным упругим куском резины. Безжалостным инструментом. Плотью, изуродованной неотвратимым намерением убить…

Удар пришелся в основание черепа. Добер издал хрюкающий звук и рухнул на колени. Иркина рука освободилась от захвата. Я мельком и вблизи увидел ее лицо; приглядываться было некогда – Хвост заходил сзади. Меня поразили ее глаза, хотя у меня, наверное, были такие же. Они напоминали два сгоревших предохранителя; грязная непрозрачность – вот все, что я могу о них сказать.

Белокурая бестия с размаху ткнулся мордой в больничный пол. Его пальцы пару раз дрогнули в судороге. На поясе под халатом обрисовалась выпуклость в форме пистолетной рукоятки. Даже если за ремнем действительно торчала пушка, у меня не было времени, чтобы добраться до нее.

Хвост перестал валять дурака и решил, что со мной пора заканчивать. Когда я обернулся, в его руке уже появился пистолет, чертовски похожий на моего собственного «беретту». Непонятно, где он держал такую солидную машинку, потому что до этого махал ногами без всяких затруднений. Вдобавок Гоша вышел из транса, и на его роже я прочел огромную невысказанную любовь…

Против пушки не попрешь. Я стоял как истукан, а Ирка медленно поднималась на ноги, цепляясь за меня, будто за корявое дерево. Она была совершенно голая и ужасно соблазнительная, но сейчас мне было не до нее. Мой взгляд засасывало в нарезную воронку ствола, как световой луч в черную дыру…

Хвост промедлил – это оказалось его последней ошибкой. Надо было кончать нас сразу. Но каждый хочет насладиться редкими мгновениями торжества, абсолютной власти, божественными привилегиями. Мгновения складываются в секунды. Потом приходится дорого платить за то, что воспарил слишком высоко.

12

…Итак, я смотрел туда, откуда должна была вылететь свинцовая птичка. В мое поле зрения попал также сверкающий символ «анх» – он болтался на груди санитара. «Анх» переливался, отражая нездешний свет, и внезапно я понял, что это не просто амулет. Возможно, для врага кресты являлись тем же, чем были для нас волшебные леденцы Клейна.

Сбоку послышалось нарастающее рычание Гоши, который разгонялся, чтобы как следует наехать на меня. Все произошло почти мгновенно. Метрах в четырех за спиной добера материализовался Фариа. Мы оказались примерно на одной линии, и движение моих зрачков осталось незамеченным. Это спасло мою шкуру, потому что в противном случае Хвост сразу нажал бы на спусковой крючок.

Фариа выбросил вперед обе руки. Он находился слишком далеко, чтобы прикоснуться к санитару, но я увидел жуткую вещь: голова добера деформировалась от страшного удара. В тот же момент ее сорвало с плеч. Я едва успел отклониться – аморфный сгусток пронесся мимо меня и расплескался на стене, будто череп сделался мягким и вязким. Мне повезло, что я убрался с траектории этого окровавленного метеорита…

Обезглавленное тело только начало падать, когда в меня врезался Гоша. Он обладал слишком большой инерцией, чтобы вовремя остановиться. Не знаю, удивило ли его появление Фариа, но то, что произошло с Хвостом, было очевиднее, чем пять пальцев на руке.

Толстый доберман снес меня, как ураган избушку. Я очутился между его животом и стеной, мои ноги болтались в воздухе, а две пивные кружки забарабанили по башке. Я почти потерял сознание, когда Гоша вдруг ойкнул и пустил слюну. Оказалось, это Ирка заехала ему дубинкой под колено. Добер начал оседать, и я получил возможность обвести мутным взглядом поле боя.

Насколько я мог судить, Фариа снова испарился, оставив нас в компании двух мертвецов и одного нежелательного свидетеля. Ситуация была та еще. Если раньше о моей скромной персоне мало кто подозревал, то теперь на меня имелось полное досье, включая недавние рентгеновские снимки моих потрохов. Однако каяться было поздно. Я тупо смотрел, как Ирка в состоянии, близком к истерике, молотит дубинкой по Гошиной морде, с которой постепенно исчезали приметы разумного существа.

Я предоставил своей подруге разряжаться, а сам занялся поисками ключей. Никто из санитаров не успел объявить тревогу, и времени у нас пока было вдоволь. Если, конечно, не зайдет какой-нибудь заскучавший добер из другого отделения.

Прежде всего, я вооружился «береттой», показавшимся мне тяжелым, как пудовая гиря. Хотелось думать, что это ТОТ САМЫЙ пистолет, – запомнить серийный номер я так и не удосужился. После бойни и наезда пивной бочки я чувствовал дикую слабость и головную боль. «Беретту» я с трудом мог поднять выпрямленной рукой. Вероятность того, что я не удержу его при отдаче, была достаточно велика. Зато полная обойма порождала приятное чувство защищенности.

Наконец Ирка решила, что добер получил свое, и выпрямилась, тяжело дыша. Больше всего она напоминала мне сейчас загнанную в угол разъяренную самку леопарда. Очень сексуальную самку, надо сказать. Несмотря на общую слабость здоровья и отсутствие перспективы, у меня стоял, как у молодого. Но ее глаза отпугивали, отвращали, словно глазницы трупа, в которых копошатся черви. В ней появилась какая-то неумолимая, непредсказуемая и зловещая сила. Ничего подобного я раньше не замечал.

Шрам, пролегавший от виска до скулы, был очень тонким и приобрел багровую окраску. Казалось, он снова кровоточил, как в тот далекий день, когда в зимнем воздухе порхала ослепительная бритва. Моя подруга была помечена смертью, и я осознал, что у меня нет выбора…

Чтобы не встречаться с нею взглядом, я склонился над Гошей и обнаружил у него на поясе связку ключей, среди них один универсальный. В нагрудном кармане халата лежала помятая и безнадежно испорченная магнитная карточка. Потом, преодолевая позывы к рвоте, я начал обыскивать то, что осталось от «хвоста». «Анх» срезало вместе с головой при страшной атаке Фариа, и я нашел побрякушку в складках халата.

Крест был ледяным, хотя до этого покоился в луже теплой крови. Он как раз поместился в моей ладони. Я долго смотрел на него, пока мне не начало казаться, что по полированной поверхности металла скользят зыбкие тени…

Блеск креста завораживал; он излучал нечто, чему я до сих пор не подберу названия. А холод становился нестерпимым; руку охватывало оцепенение.

Слева в поле зрения появился чей-то черный силуэт и начал медленно приближаться. Я скашивал глаза, и все равно мне не удавалось рассмотреть его.

Ирка отвлекла меня от этого дурацкого занятия. Она обхватила сзади мою голову и прижала к себе так крепко, что чуть не сломала мне шею. Я задыхался, но терпел. На мою окоченевшую руку капали ее горячие слезы. Однако я не мог избавиться от наваждения – казалось, нечеловеческое существо следит за мной из разрытой могилы…

13

Вот я и добрался до «чертовой дюжины», и, конечно, ничего хорошего в этой главе не происходит.

Заниматься мародерством было противно, но не противнее, чем подыхать в психушке. Я стащил с обоих санитаров джинсы и присовокупил к своему кресту еще один. Чем бы ни оказались эти железки на самом деле, вреда от них не будет, решил я (интересно, кто внушил мне подобную глупость – и не были ли виной тому сами амулеты?).

Джинсы болтались на моих костях, как галифе на пугале; на Ирке сидели чуть получше, потому что ей достался «рэнглер» с добавкой искусственного волокна. Кстати, мы с нею до сих пор не обменялись ни словом, находясь в каком-то речевом ступоре. Под халатами на мертвецах обнаружились не очень чистые маечки: одна с эмблемой «Green Peace», другая с рисунком, залитым кровью, под которым было написано по-английски: «Накорми моего Франкенштейна».

Мы действовали слаженно, одевались быстро и понимали друг друга с одного взгляда. Я, как прирожденный пацифист и любитель природы, натянул майку с гринписовской символикой, а Иркину наготу прикрыл подпорченный портрет персонажа Мэри Шелли в обнимку с Элисом Купером. Ботинки оказались велики, но это было лучше, чем больничные тапочки. В общем, вид у нас был тот еще, а до Хеллоуина оставалось почти полгода. Днем на улице нас задержал бы первый же патруль. Я начал прикидывать, в какую бы щель забиться, хотя не выбрался пока даже за пределы больничного забора. Между прочим, внешняя охрана наверняка превосходила по численности дежурную смену санитаров. Да, наше заведение могло гордиться своими маньяками.

Пора было вытряхиваться из отделения. Я получил все, о чем еще недавно мечтал: оружие, женщину и потенциальную свободу дичи в разгар охотничьего сезона. И тут я был наповал сражен собственной слюнявой сентиментальностью. Четыре года – достаточный срок, чтобы привыкнуть даже к придуркам. Не знаю, что на меня нашло-наехало, но я направился прямо к двери своей палаты и открыл ее универсальным ключом.

Вы видели картину «Явление Христа народу»? Так вот, возникшая немая сцена не имела с ней ничего общего. Детоубийца Шура, кажется, вначале меня вообще не узнал. «Менструаторщики» все как один уставились на пушку в моей руке, и им явно было не до идентификации моей физиономии. Наверное, подумали, что кто-то все-таки решил их замочить и прислал киллера…

Морозов вдруг заскулил, упал на колени и пополз ко мне. Довольно быстро он добрался до моей правой штанины и попытался облобызать ее. Меня так и передернуло от брезгливости. Я начал отталкивать его коленом, Шура хныкал и пускал слюни, «менструаторщики» завопили, словно недорезанные свиньи, а Ирка материлась у меня за спиной на чем свет стоит. Форменный сумасшедший дом, можете мне поверить!

Я переборол в себе огромное желание успокоить Шуру выстрелом в лоб. До моих задроченных рокеров дошло, что кончать я их не собираюсь; к тому же они увидели рядом со мной девку, а соски у нее бесстыдно торчали под тоненькой маечкой, как две боеголовки по десять килотонн. Все заткнулись. Морозову удалось прилипнуть губами к моей ноге. Повисла тишина, еще более дурацкая, чем недавний визг.

– Макс, собака!… – прошептал наконец Глист с уважением, я бы даже сказал – с благоговением. Придурок, должно быть, решил, что я заглянул сюда, чтобы равлечься и других развлечь.

Шура начал тихо беседовать с моим правым ботинком. Я и сам, конечно, сдвинутый, но с меня было достаточно.

– Пошли отсюда, не будь кретином! – попросила Ирка и, без сомнений, была права.

В ту же секунду гранжеры бросились на меня, как три зомби-дистрофика.

Я выстрелил, и в оконном стекле появилась маленькая дырочка, окруженная паутиной трещин. Грохот не произвел нужного эффекта. Пришлось врезать Самураю, который оказался самым ретивым, пистолетной рукояткой по зубам. После этого мне оставалось только вытянуть руку и подождать, пока Глист уткнется лбом в срез ствола. Потный благоразумно предпочел держаться подальше.

– Ты ошибся, говнюк, – сказал я Глисту. – Стой смирно и слушай!

Есть шанс смыться отсюда. Кто хочет, может идти с нами. Решайте быстро!

Впрочем, все и так было ясно. Эти бараны боялись чего-то больше, чем лоботомии. Может быть, оно и правильно – операция навеки избавила бы их от страха и любых проблем. Морозова я в расчет не принимал, а гранжеры могли пригодиться на первых порах (я надеялся отсидеться некоторое время в чьей-нибудь неприметной хате).

Но ни один из них не шевельнулся. Только Глист колебался – наверное, его «третий глаз» заглянул в самую глубину пистолетного ствола…

Конец отсчета, время истекло. Они упустили свой шанс. Сомневаюсь, что подобные карты выпадают дважды.

– Идите на хер, идиоты! – вот и все, что я сказал им на прощание.

В эту минуту я их ненавидел, но понимал, что совсем недавно был таким же трусливым придурком и мне просто повезло. Здесь, с ними, независимо от моего желания, оставался мой призрак, тень моего страха, въевшаяся в эти стены, – тень, которая была больше, чем мне хотелось бы.

* * *

Уже в коридоре я обнаружил, что Глист все-таки увязался за нами.

Он выглядел еще более дико, чем мы с Иркой. Нужно было подыскать парню приличную одежду. Почему-то он показался мне очень жалким, обреченным, лишним, невинной жертвой. Может, потому, что у меня в кулаке были зажаты только два египетских креста, и один из них принадлежал мне, а другой – Савеловой?

14

Нам повезло, что все случилось именно в воскресенье. В больнице остался минимум персонала, и до наружной двери отделения мы добрались незамеченными. В самом деле, кому нужны двести подонков в чудесный майский полдень, обрушившийся на меня, словно райская благодать?!

Но это обрушение произошло чуть позже, а вначале возникло небольшое препятствие, грозившее перерасти в крупные неприятности. Какая-то старая крыса, мать ее так, сидела на входе и тупо дожидалась смерти. Несмотря на кажущуюся покорность, она была готова вцепиться в любую не понравившуюся ей штанину. Оловянные глазки зловеще и настороженно уставились на нас из-под желтоватых косм.

Память у меня короткая, а после вольт-амперной терапии еще и прерывистая, как лошадиный помет, но эту ведьму я вспомнил сразу же. Вспомнил даже, где и когда я ее видел: в моей бывшей конторе, в которую мы забрались вместе с Клейном, спустя пять минут после того, как мой шеф вышел на улицу через окно на третьем этаже и стал совсем-совсем мертвым…

Каков бы ни был диагноз, я еще не настолько озверел, чтобы замочить старушку просто так, словно какой-нибудь бедный петербургский студент. Хотя, наверное, следовало бы, потому что она явно принадлежала к компании, устроившей бесконечное сафари.

Ну мой-то конец можно было видеть невооруженным глазом, а старушенция еще и пыталась его приблизить. Она засучила своими сухими лапками, нажимая на какие-то кнопки на маленьком настольном пультике. Где-то вдалеке завыла сирена (должно быть, по наши с Иркой души), а прямо над входом начал подмигивать красный фонарь.

Через пару секунд я уже проковылял через вестибюль на своих хилых ножках и оказался возле карги, державшейся отважно, будто пламенный большевик перед расстрелом. Ее мутные глазки перебегали с моего лица на «беретту» – очевидно, бабка вычисляла, откуда у меня появился этот железный придаток.

Когда я начал колотить придатком по пульту, ей все же пришлось отползти подальше. Я сломал несколько кнопок и переключателей; фонарь погас, а вместе с ним и освещение в вестибюле и коридорах. К чертям освещение! – мне оно больше не понадобится. Сквозь оконные стекла бил яркий дневной свет.

Хорошо, что я захватил с собой универсальный ключ, – наружная металлическая дверь была заперта. Сволочи не совсем расслабились, хотя я сомневался, что кто-нибудь сбегал отсюда за последние пять лет.

Пока я ковырял ключом в замке, Глист шумно дышал мне в затылок и топтался на месте от нетерпения. Ирка вела себя поспокойнее – наверное, просто выбилась из сил. А ведь все только начиналось. Чтобы освободить вторую руку, мне пришлось положить оба креста в передний карман моих джинсов. Через пару секунд я почувствовал нарастающий холод в паху. Блин, меня вовсе не устраивало оказаться на воле с отмороженным хозяйством! За что боролись? Что за фигня?

Но некогда было разбираться, честное слово, некогда. В коридорах уже мелькали белые халаты доберов, и наверняка проснулась периферийная охрана – вой сирены не услышал бы разве что глухой. Проклятый замок наконец поддался, и мы выскочили на майский лужок.

Я мгновенно опьянел от густого воздуха, а от запаха цветущих деревьев меня чуть не вывернуло наизнанку. С непривычки. В глазах запеклось солнце, от которого я тоже отвык. Мне показалось, что каждый звук этого мира струйкой вливается в ухо и звонкие капли орошают мозг…

А звуки были совсем не музыкальные. Пение пернатых заглушила сирена, которая вскоре заревела оглушительно. Оглянувшись на мгновение, я увидел старую ведьму за оконным стеклом – она взмахивала клешнями, как рак в террариуме. Там же виднелись упитанные, но слегка растерянные морды доберов. Их явно потрясла наша черная неблагодарность.

Нас окружали каменные заборы, проволочные сетки, решетки и несколько двух- и трехэтажных зданий из багрового кирпича. Я-то ни хрена не ориентировался, чувствуя себя словно чукча на Красной площади, – слишком давно я сюда попал, чтобы помнить дорогу. Хорошо, хоть Ирку привели в нашу конуру совсем недавно.

Поэтому я побежал за ней, пренебрегая интернациональной мудростью, которая, как известно, гласит: «послушай женщину – и сделай наоборот». Глист что-то там булькал, показывая в другую сторону, но я больше доверял своей крошке, проверенной на деле. Из распахнутой двери отделения уже выскакивали белые туши в голубых штанах, и мы рванули, будто затраханные олимпийцы на сорок втором километре марафона.

Очень скоро Глист, зараза, обогнал нас с Иркой – он был и легче, и моложе, и обут в матерчатые белые тапочки. Вьюноша явно торопился на тот свет, а я не возражал – значит, карма у него такая.

Пушка болталась в моей руке, как маятник, прикрепленный к дистрофичному манекену. Переставлять ботинки было, пожалуй, не легче, чем на болоте, хотя вокруг расстилалась свежая ярко-зеленая травка – мечта парнокопытных. Сзади нечленораздельно и ободряюще погавкивали доберманы. Наше счастье, что бег не входил в число их любимых занятий. Однако я не обольщался. Впереди был глухой четырехметровый забор с орнаментом из проволочки, а кроме того, легавые с пушками и дубинками наготове.

Мы затопали по асфальтовой дороге, которая вывела нас на задний двор больницы, к какому-то мрачноватому одноэтажному дому. Здесь моему взгляду открылись новые горизонты: больничный парк, кучи строительного мусора вдоль забора и верхушки городских многоэтажек. Ни ворот, ни проломов, ни моего верного «призрака». А чего, собственно, я ожидал?

И вдруг я поймал себя на том, что на появление «призрака» я все-таки подсознательно надеялся. Эта чертова машинка всегда оказывалась в нужном месте в самый критический момент. Но Клейн был мертв, и мальчик-проводник был мертв, а вместе с ними исчезли остальные союзники. Да и что бы я делал сейчас со своей тачкой – таранил бы ею стену?

Глист затравленно оглянулся. Как ни странно, у меня тоже не было гениального плана действий. Вообще никакого плана. Издали к нам мчался «джип» с мигалкой на крыше, размалеванный в красно-черную полоску. Пора было сушить весла. Но Ирка продолжала двигаться вдоль фасада приземистого дома с чисто женским бессмысленным упрямством, а мы с Глистом – за нею, словно двое сексуально озабоченных самцов. Задыхаясь, мы приковыляли к противоположному торцу здания. И тут меня осенило.

Это заведение было больничным моргом.

15

По слепым стенам карабкались чахлые побеги дикого винограда – я воспринял это как жалкие потуги жизни приукрасить мертвое и безликое. К широкой двустворчатой двери вел бетонированный спуск. Здесь же стоял грузовик с изотермической будкой – натуральный холодильник на фордовском шасси. Сбоку на будке было написано огромными броскими буквами: «МАКАНДА. Агропромышленный концерн. Фрукты, мясопродукты, удобрения».

«Маканда» – это слово я уже где-то слышал. Я вспоминал, напрягаясь мучительно, но безрезультатно. Вспомнить, что означает «Маканда», вдруг показалось мне чрезвычайно важным.

Кабина автомобиля была пуста, однако двигатель работал. Близость доступных колес меня подстегнула и вдохновила на подвиги. Появился хоть какой-то шанс. Пожалуй, «форд» мог бы снести ворота (особенно если бы я умел им управлять).

Держа пушку на уровне груди, я подкрался к рефрижератору. Будка была открыта сзади, и из нее валил белый пар. Я заглянул внутрь и увидел несколько цинковых «костюмов», составленных возле покрытой инеем металлической стенки. Некоторые были с окошечками, а некоторые без. Это меня удивило. Не окошечки, конечно, а сам цинк. Здесь попахивало конвейером, армией, неопознанными мертвецами, но при чем тут тогда наша тихая психушка?

Надо было сразу прыгать в кабину и рвать когти, однако какое-то отвратительное, тошнотворное предчувствие буквально лишило меня способности соображать. Я терял драгоценные секунды. Чья-то рука дернула меня за пояс, а еще одна вцепилась в майку, но я упирался, проявляя здоровое любопытство самоубийцы. Таким образом, я оказался возле самых ворот морга.

Из глубокого провала дохнуло холодом – довольно зловещим в этот теплый весенний день. К тому же мертвые, как известно, отнюдь не благоухают. После яркого солнечного света мои глаза не сразу привыкли к темноте.

В огромном помещении имела место какая-то неторопливая и нешумная возня. Насколько я понял, здесь паковали жмуриков. Вскоре я разглядел троих, занятых этим общественно-полезным делом. Вернее, работали двое – перекладывали подмороженные трупы с каталок в гробы, – а третий прогуливался, по-видимому, наслаждаясь здешним интерьером и покоем. Место действительно было уютное, да и народец собрался неразговорчивый. В отличие от своих клиентов, живые были одеты чуть ли не в вечерние костюмы с галстуками.

Поскольку я сам псих, противоестественность происходящего вовсе не сразила меня наповал. Пока мои зрачки расширялись, впуская скудный свет, я даже придумал пару стройных объяснений всему этому. Например: ребята из похоронного бюро оказывают услуги скорбящим родственникам. Или: на территории психушки разбился вертолет, в котором находилась делегация высокопоставленных правительственных чиновников, желавших ознакомиться с бытом и условиями содержания бедных кретинов. Или…

И тут изображение, четкое, как портрет на долларе, наконец сложилось на моей сетчатке – и даже в двух экземплярах для полной гарантии правдоподобия. В мой дырявый чердак хлынул черный жидкий лед вместо крови. Желудок сжался до размеров грецкого ореха, а сердце обрушилось в образовавшуюся пустоту. Глист что-то прошипел сзади, но я не расслышал – от потрясения уши заложило.

Боссом похоронной команды был Виктор – я рассмотрел его до слащавости гладкую красивую физиономию с идеальным подбородком и зачесанными назад влажными волосами. Если он изменился за годы, минувшие со дня нашей последней встречи под Лиаретом, то только к лучшему, и выглядел теперь еще более ухоженным, еще более благополучным.

Он излучал самодовольство, как пухлое кожаное кресло из немецкого гарнитура. Загорелую шею подпирал воротник безукоризненно белой рубашки. На фоне строгого темного галстука поблескивала заколка в форме символа «анх» – ее блеск царапал глаза в этом царстве заиндевевшего металла. Лицо у Виктора было абсолютно спокойным, словно у дремлющего младенца или у счастливчика, отдавшего концы во сне. Даже сигарета во рту не нарушала этого благостного впечатления.

Мне было далеко до такой невозмутимости. Проклятие всей моей жизни торчало передо мной и, по-видимому, только начинало подозревать о том, с кем довелось столкнуться. Узнать меня сразу, безусловно, было трудновато – фигура у меня сделалась, как у Наоми Кемпбелл после нулевой диеты. До определенного момента я оставался для Виктора просто темным шатающимся силуэтом на голубом фоне – случайным свидетелем, даже не помехой.

Еще не поздно было отменить наше свидание и попытаться угнать грузовик. Впрочем, нет – поздно. Виктор заметил несимметрию – пушку в моей правой руке…

Когда-то он проиграл одну дуэль. На сей раз я снова имел преимущество, но я стал слабее, а этот сукин сын – быстрее. По правде говоря, он был быстр, как эти чертовы ганфайтеры из лажовых вестернов. А два его холуя немногим ему уступали.

«Фариа, старый козел, помоги мне!…» Кажется, я прошептал это вслух, однако никто не отозвался.

Мне надо было только выпрямить руку, державшую «беретту», и нажать на спуск, но еще раньше Виктор выхватил свою пушку – блестящую и огромную до неприличия, как слоновий пенис. Двое других выронили очередного жмурика, и тот грохнулся на пол с метровой высоты.

Жалкое зрелище – труп молодой и совершенно голой женщины с выбритыми волосами на голове и лобке. Почему-то я подумал, что на ее месте должна быть Ирка. Мертвое воплощение нелепости моих желаний. Мысль была абсолютно иррациональной, но именно поэтому я ощутил страх…

Череп несчастной с характерным звуком ударился о бетон… и тут мы начали тарахтеть своими машинками.

За мгновение до этого произошла еще одна стремительная и бесшумная схватка, промелькнувшая словно несколько неуловимых кадров рекламы на телевизионном экране. Тогда ее зафиксировало только мое подсознание; лишь намного позже я понял что случилось. Но, возможно, мое воображение и по сей день обманывает меня.

Светящаяся фигура Фариа возникла в глубине морга. Вокруг нее заискрился металл и кристаллы льда. Из середины силуэта (если бы он был человеком, я сказал бы: «из живота») вылетело что-то вроде шаровой молнии. Вероятно, ослепительный сгусток двигался так же быстро, как звуковая волна, но был нейтрализован в нескольких метрах от Виктора.

Тот даже не обернулся. «Анх», висевший у него на галстуке, провалился сквозь его тело, проделав в нем расширяющуюся дыру. По другую сторону своего владельца крест вырос до огромных размеров. Он превратился в тень андрогина с расставленными руками и кольцеобразной головой. Черные «руки» обняли атакующую молнию, которую исторг Фариа, и мгновенно похоронили ее в темной преисподней.

Старик отступил; для меня это, скорее всего, означало конец. Но не было времени, чтобы прочувствовать это. Тень снова закрасила пустоту в стоявшей передо мной человекоподобной фигуре; «анх» выкристаллизовался из мрака и опять засверкал своим гнусным безжизненным светом. Мистическое представление закончилось, и дальше мы продолжали разбираться по-нашему, по-простому, по-людски.

В гулком помещении от грохота одного моего «беретты» закладывало уши, и вдобавок оглушительно рявкнул «дезерт игл» в руке Виктора. Затем ему помогли две пушки поменьше. Я выстрелил и промахнулся, а повторно нажать на спуск не сумел. При отдаче «беретту» подбросило так, что, пока я пытался поймать на мушку темный костюм, в меня попали трижды…

Это я теперь так говорю, а тогда я почувствовал только один – первый удар. Зато такой, который сразу же отправил меня к праотцам. И не было всей этой книжной хрени – последней мысли, видений, воспоминаний, желаний и сожалений. Только вспышка боли, слишком кратковременная, чтобы успеть закричать.

А потом все исчезло.

Как будто в сортире выключили свет.