Ёбург Иванов Алексей

«Екастройка»

Перестроечные времена в Свердловске

Сейчас, в нынешнем городе Екатеринбурге, свердловскую версию бурной перестроечной эпохи иронично называют «екастройкой». А те времена и вправду были удивительные — страстные, тотально-митинговые и романтически-наивные.

СССР угасал. Страны Балтии рвались на свободу, хмурые советские войска покидали Восточную Европу и Афганистан, генералы сдавали на металлолом стратегические ракеты, в бывших братских республиках бывшие братья вынимали ножи и резали друг другу глотки, никто уже не глушил радиоголоса недавних соперников, а генсек Горбачёв ездил по заграницам и говорил, говорил, говорил.

Из лагерей выпускали обомлевших от неожиданности диссидентов, а выпить в отечестве было не на что, и полки магазинов опустели. Бастовали шахтёры. Появилась безработица. Заводы и фабрики грезили о хозрасчёте — он казался панацеей. Спекулянты, цеховики и фарцовщики открывали кооперативы, бандюки создавали криминальные группировки, а милиция заводила ОМОНы и РУБОПы.

Моление на месте Ипатьевского дома

Интеллигенция требовала реабилитировать всех репрессированных и вернуть исторические названия. Церковь намекала, что надо бы отдать верующим храмы. Толстые журналы издавались миллионными тиражами и печатали романы «из-под глыб». Либералы яростно спорили с патриотами, а народ попроще засматривался первыми мыльными операми и через экраны теликов исцелялся у Кашпировского.

В закрытом городе Свердловске не могли появиться радикальные демократы, подобные столичным, — «демшиза», как их назовут позже. Ожидание гражданских реформ в оборонном городе порождало клубы управляемых интеллектуалов вроде «Городской трибуны» Геннадия Бурбулиса или секты почти неуправляемых и буйных патриотов вроде «Отечества» журналиста Юрия Липатникова.

Осенью 1987 года в Свердловске из рук в руки ходили засекреченные тезисы разгромного доклада Ельцина на пленуме ЦК КПСС, подобного докладу Хрущёва на ХХ съезде партии. Ельцин типа как бичевал советскую власть. Правда, тезисы были фальшивые, как «Протоколы сионских мудрецов», но зацепили общество за живое. В середине декабря неформальные политические активисты Свердловска собрались на митинг на площади 1905 года, пошумели и гневно двинулись прямо к Белому дому, чтобы потребовать объяснений от самого первого секретаря обкома!

Секретарём был Юрий Петров, инженер и партаппаратчик, почти ровесник Ельцина. Петров возглавлял область с 1985 года: он сменил Ельцина на этом посту, но поддерживал ельцинскую линию. И он не спрятался от митингующих, а пригласил их в большой зал ДК Свердлова, чуть ли не в рок-клуб. А там ввязался с крамольниками в спор и едва не согласился осудить пленум за критику Ельцина.

По слухам, тот диалог будет стоить Юрию Петрову карьеры. Через полгода его снимут и сошлют в тьмутаракань — послом на Кубу. Но потом вошедший в силу Ельцин заберёт Петрова к себе и возвысит. Что ж, может быть… Однако тогда, в декабре 1987 года, политические неформалы Свердловска, ободрённые моральной победой, объединились в группу «Митинг-87». У неё не имелось ни структуры, ни членства, ни идеологии — ничего, кроме ощущения «мы ждём перемен!».

Пикет общества «Отечество» Юрия Липатникова возле горсовета

В январе 1988 года писатели Валерий Исхаков и Андрей Матвеев потрясли общественность Свердловска «экспериментальным» номером журнала «Урал». В этом номере Исхаков и Матвеев опубликовали экономическую публицистику и жёсткие тексты о «правде жизни». Читатели рвали номер друг у друга. Никто и не ведал, что скоро безумный Ёбург пропишет всем такую «правду жизни», в какую и поверить невозможно, устроит такие закидоны, что публицистам и не снилось.

С весны 1988 года, когда потеплело, «Митинг-87» начал проводить собрания в Историческом сквере чуть ли не каждые выходные. 16 июня ЦК КПСС снял Юрия Петрова и назначил первым секретарём Свердловского обкома Леонида Бобыкина — партийного зубра, который был на восемь лет старше Ельцина. В конце июня в Москве прогремела XIX партконференция, с которой начался демонтаж советского строя, однако в далёком Свердловске Бобыкин потихоньку закручивал гайки.

Скандал вспыхнул 11 декабря: милиция разогнала митинг, посвящённый 40-летию Всеобщей декларации прав человека. Многих участников того митинга арестовали, но активиста Сергея Кузнецова упекли надолго. Кузнецова в городе хорошо знали, потому что год назад его, архитектора, с шумом вышибли с работы за открытое письмо Горбачёву. И вот теперь Кузнецов стал «узником совести».

Кроме Кузнецова у города появился и другой герой — прокурор Леонид Кудрин. По слухам, он ушёл в грузчики, не желая подчиняться «телефонному праву». В начале 1989 года, когда страна выбирала народных депутатов СССР, в Свердловске шумели митинги, требующие избрать Кудрина депутатом.

12–19 января 1989 года была проведена Всесоюзная перепись населения. В Свердловске по факту проживания насчитали 1367 тысяч жителей. Свердловск занял десятое место среди городов Советского Союза.

Про Сергея Кузнецова демократическая общественность Союза продолжала кричать весь 1989 год. За новую жертву режима заступался сам академик Сахаров, в Москве проходили акции поддержки узника, а в Свердловске на площади 1905 года сидели голодающие протестанты. Наличие Кузнецова и Кудрина, городских мучеников демократии, активизировало все общественные процессы в городе.

По самодельным трафаретам активисты писали на домах дореволюционные названия улиц, а ортодоксы по ночам сцарапывали эти надписи. Из парка Павлика Морозова куда-то исчез памятник Павлику. Памятник Свердлову регулярно мазали красной краской; ходили слухи, что студенты хотят зацепить его тросом за трамвай и свалить. 16 июня 1989 года милиционеры робко растолкали толпу на панихиде на месте Ипатьевского дома — и это событие стало считаться последней акцией удушения свободы, на которую советская власть решилась в Свердловске. «Митинг-87» разрастался и ветвился: многие его участники заводили собственные гражданские объединения. А кончилось всё «винным бунтом».

Талоны на спиртное в Свердловске ввели 11 декабря 1989 года — и это было как удар народу под дых. 29 декабря, перед самыми праздниками, в гастрономе «Центральный» горожане маялись в огромной очереди за водкой и шампанским. Тут продавцы объявили, что товар закончился, приходите на будущий год. И тогда людей прорвало. Обозлённая толпа вывалилась на улицу и перекрыла трамвайное кольцо. Хвосты из трамваев протянулись от кольца на все четыре стороны.

«Винный бунт» 29 декабря 1989 года

В гущу бунта кинулся председатель горисполкома Юрий Новиков. Поскольку возле гастронома выступать ему было негде, он позвал людей на площадь перед университетом — и выступил с высокого крыльца УрГУ. Но мятежники не желали слушать оправданий, а желали ругать власть и потому двинулись по проспекту Ленина к Плотинке и далее на площадь 1905 года — как на демонстрациях.

Милиция хватала кое-кого из смутьянов — отщипывала от толпы, но в целом не стала препятствовать шествию, а быстро остановила движение транспорта на проспекте. На площади 1905 года отменили намеченное открытие городской ёлки, и вместо Деда Мороза и Снегурочки к микрофонам вышли лидеры бунтовщиков. Их пытались оттереть депутаты, профессиональные краснобаи, в том числе и сам Геннадий Бурбулис, главный городской тираноборец. Но «винный бунт» всё же не перерос в политический митинг, и демократические лозунги вскоре сменились требованиями мандаринов к празднику, водки, колбасы и мыла без талонов.

«Табачный бунт» летом 1990 года

На следующий день магазины Свердловска будто по волшебству наполнились товарами: «выбросили» даже красную икру и женские импортные сапоги. Правда, всё быстро закончилось. Вместо изобилия городу остался Комитет 29 декабря.

Забыв о праздниках, Комитет заседал в избирательном штабе Бурбулиса по адресу Гоголя, 25, и вырабатывал «процедуры демократизации власти». Комитет состоял из лидеров всех неформальных общественных объединений — «Митинга-87», «Городской дискуссионной трибуны», «Отечества» и других: стачкомов, политклубов, союзов и советов. Для города главным требованием были выборы мэра.

2 января 1990 года в Свердловск прилетела правительственная комиссия. 8 января испуганная власть оправдала Сергея Кузнецова. 16 января в ДК Свердлова Комитет провёл Гражданский форум жителей г. Свердловска, который собрал более тысячи участников. Руководили форумом инженер Алексей Гончаренко и актриса Тамара Воронина. Форум не дал выступить даже председателю горисполкома.

12 февраля ЦК КПСС снял с должности Леонида Бобыкина, первого секретаря обкома. Бобыкин ушёл на пенсию. После него в обкоме за полтора года быстро сменятся три руководителя, а потом КПСС вообще рухнет.

В сумасшедшие годы реформ активист Сергей Кузнецов станет журналистом, корреспондентом радио «Свобода», но «демшиза» перестройки нагонит его и всё равно нахлобучит. Кузнецов сочтёт агентом ФСБ приставучего алкаша из своего подъезда и попытается нелегально бежать из России от мнимых преследований. В 2010 году он поедет по турпутёвке в Турцию, переберётся в Израиль — и угодит в тюрьму как незаконный иммигрант. Просидит год, будет устраивать голодовки, но уже никто не обратит на них внимания. Выдворенный из Израиля, Кузнецов очутится в Грузии, однако даже оголтелая антироссийская позиция не поможет ему получить грузинское гражданство. Кузнецов будет прозябать.

В перестройку люди митинговали, бастовали и что-то там требовали по всей стране. Здравый смысл тонул в гвалте, в воодушевлении и в шумных инициативах, в страстях и спорах, а история вершилась словно бы сама по себе. Общественные объединения рассеивались бесследно, а требования забывались, неисполненные. Так и в Свердловске незаметно исчезли громогласные Комитет и Форум.

В апреле 1990 года в город приезжал Горбачёв, разговаривал с горожанами во Дворце молодёжи — и на выходе его встретила толпа с лозунгами «Колбасы и мяса!». Горбачёву пришлось ретироваться. А в августе 1990 года Свердловск был охвачен «табачным бунтом», и в центре опять стояли хвосты из трамваев.

Весной 1991 года месячный набор товаров по талонам стал вот таким: две пачки масла, по два кило сахара и муки, по кило крупы и макарон, десяток яиц, баночка майонеза, две бутылки водки (причём в обмен надо сдать две пустые бутылки), четыре пачки дешёвых сигарет и десять коробков спичек. Кстати, талоны на водку мастерски подделывали студенты архитектурного института: на цветных обложках школьных тетрадей рисовали карандашами тексты и вырезали печати на ластиках.

Ну и пришёл путч. Перестройка и «екастройка» закончились.

Казённые, подпольные и безбашенные

Выставки андеграунда

На излёте СССР для художников Свердловска местом относительной свободы был «пятак», он же «панель» или «плита»: газон, тротуар и сквер возле площади 1905 года. Здесь живописцы и разные ловкачи-хитрованы продавали картины, чаще всего андеграунд или китч — есенинские пейзажи и порочно-благопристойную обнажёнку. Художники стояли рядами: надменные, агрессивно-обиженные или добродушно-говорливые, если под мухой. Всё это нагло творилось прямо рядом с горкомом, но партия утомлённо прижмурилась и типа как ничего не замечала.

Всё изменилось в 1987 году. В Свердловске это был год революций: рок-клуб, «Городская трибуна»… И ещё — вернисажи. Не выход даже, а выброс, извержение подпольного искусства. Вулкан взревел в Доме культуры по адресу Сурикова, 31.

4 марта здесь открылась первая «экспериментальная художественная выставка». Такого не бывало: эти «экспериментаторы» отменили выставком — орган партийной цензуры при отборе произведений. Свою косую мазню на выставку мог притащить любой желающий, даже не член Союза художников. А членов Союза, «казённых» мастеров, на Сурикова, 31, не пускали. Когда горком робко заикнулся, что надо бы убрать несколько обидных для партии картинок, «экспериментаторы» восстали: если тронете хоть кого-то, мы все уйдём! Горком испуганно отскочил.

Здание «Станции вольных почт»

На выставке выплеснулось всё: все комплексы, амбиции, гордыни, обиды и протесты, все формальные стили и направления — от авангарда и сюрреализма до соцарта. Две сотни художников-«подпольщиков» предъявили живопись, фото, скульптуру, графику и разные инсталляции. Зачастую этот андеграунд оказывался оголтелым самовыражением, лобовым и плакатным, с раздиранием рубахи на груди, но зрителя плотно нахлобучило запретными прежде темами — библейскими, эротическими и маргинальными. В общем, это был угар перестройки, однако разум и зрение советских людей так изголодались по идейной крикливости и стилевой пестроте, что очередь на Сурикова, 31, вытягивалась на два квартала.

В мае пришло время закрывать выставку, горком облегчённо выдохнул, но директор художественной школы Лев Хабаров предложил «экспериментаторам» перенести экспозицию в его школу по адресу улица Сакко и Ванцетти, 23–25. Художники-бунтари перебрались в залы к Хабарову, и безобразие продолжалось.

Горком понял, что этих мазил-антисоветчиков придётся терпеть ещё долго, а потому решил с осени выгородить им вольер — и отдал помещения в доме № 11 на проспекте Ленина. По городской легенде, в старину здесь располагалась почтовая станция. В сентябре 1987 года на «Станции вольных почт» открыли уже третий вернисаж нонконформистов, и он без перерыва тянулся — охренеть! — до лета 1988 года.

Бессменным директором «Станции» был художник наива Виктор Махотин. Он переформатировал выставку в нечто небывалое. Приходить сюда можно было в любое время дня и ночи. Привечали всех. Поэты читали здесь стихи, живописцы живописали, лекторы проводили беседы, и все желающие спорили о чём угодно — иной раз чуть ли не до мордобоя. Всегда имелось выпить-закусить. В одном зале на антресолях жила бездомная семья художника Дьяченко, в другом углу ютилось семейство художника Кабанова.

На «Станции» всегда толклась толпа народа, это была тусовка нон-стоп. Виктор Махотин легко продавал те работы, что висели на стенах: цену называл от фонаря и очень старался не забыть отдать деньги автору. Ещё Махотин вдохновенно обменивал художникам холст на холст, дарил картины и вообще подтягивал несознательную богему к коммунизму и к раю земному.

Выставка на «Вольных почтах»

Казалось, что «Станция вольных почт» — площадка андеграунда, но всё было не совсем так. «Подпольные» художники вырвались на свет, свалили «казённых» художников, потрясли публику — и всё. Быстро стало очевидно, что андеграунд — не тот понятный художественный язык, который требовался обществу. Андеграунд — свобода самовыражения профессионалов, высокомерная эстетская критика и ревность к культурной жизни за «железным занавесом». И андеграунд не годится для разговора о том, что происходит здесь и сейчас: он слишком сложен.

«Подпольные» художники уступят лидерство «безбашенным» — эпатажным акционистам с их перформансами или простодушным «наивам» с их ясностью. И весёлая эпопея «Станции вольных почт» была мягким переходом от «подпольных» к «безбашенным». Главные тренды «лихих девяностых» — хэппенинг и примитив.

В девяностые будет немало шумных выставок самого разного направления и сногсшибательных проектов. Появится множество художественных объединений и частных галерей. И десятилетие нулевых станет временем институализации: будут утверждаться новые престижные промоплощадки и новые авторитеты. Ну а десятые годы наконец-то породят свежий тренд — неоиндустриализм.

В 1999 году на улице Добролюбова в старинном краснокирпичном особняке бывшей земской школы откроется Уральский филиал Государственного центра современного искусства. Здесь будут обустроены мастерские художников и залы для сменных выставок. В 2008 году кураторы центра поймают идею и начнут программу «Уральские заводы. Индустрия смыслов». Поначалу главным событием программы будет фестиваль «Art-завод», а потом — Уральская индустриальная биеннале: осенью 2010 года, когда в ночи над ВИЗом воссияет созвездие Девы, лазерная графика фантастически расцветит исполинские конусы градирен.

Крупнейшим частным собранием Екатеринбурга станет Галерея современного искусства, которую учредит группа «Синара» магната Дмитрия Пумпянского. В 2004 году в «квартале миллионеров» появится фигурный и островерхий теремок этой галереи. Кураторы составят отличную коллекцию произведений классической Екатеринбургской школы и авангардной Нижнетагильской, а с 2009 года обратятся к неоиндустриализму. Поскольку «Синаре» принадлежит Северский трубный завод с могучей домной-музеем, галерея направит на Северку десант художников — выпускников училища имени Шадра. Частный капитал тоже сформирует заказ на новое искусство, которое интерпретировало бы промышленную суть региона.

Трибуны-тираноборцы

Бурбулис и Городская трибуна

1988 год для Свердловска можно считать годом «Городской дискуссионной трибуны». Город жил интересом этого ристалища: как там интеллигенты врежут по властям? Чем отмахаются партийные? Демократы против коммунистов — первое противостояние новых времён. «Трибуна» — первое ток-шоу российской истории.

Началось всё с горбачёвской гласности, которая породила многочисленные гражданские объединения и дискуссионные клубы на базе редакций, театров, институтов и других учреждений культуры. Деятельный журналист «Уральского следопыта» Юрий Липатников создал общество «Отечество» — ну, за историческую правду и возрождение храмов, да здравствует «особый путь» и долой растленный Запад. «Отечество» прогремело в 1987 году, когда в «Сказке о царе Салтане», поставленной в оперном театре, на шапке злосчастного Салтана бдительные и зоркие патриоты разглядели звезду Давида, а на троне царя — свастику.

Юрий Липатников, один из лучших авторов «Уральского следопыта», был человеком впечатлительным и страстным, потому и не смог удержаться в пределах здравого смысла. Гласность и плюрализм подсунут ему лёгкие ответы на трудные вопросы. Кто виноват? Каббалисты-капиталисты, кто же ещё. Что делать? Создавать черносотенные дружины и союзы, чтобы с хоругвями и арматурой в руках биться против превращения России в позорный «бантустан».

Липатников организует в Свердловске «Русский союз» и будет инициатором первых молебнов у креста на месте Ипатьевского дома. Но бурная деятельность патриотического вождя оборвётся в августе 1993 года: Липатникова насмерть собьёт неизвестная машина. Патриоты сочтут его гибель заказным убийством. Гражданская панихида по Юрию Липатникову пройдёт в ДК «Автомобилист».

Геннадий Бурбулис и пресса

Липатников пригласил в Свердловск Дмитрия Васильева, лидера одиозного националистического общества «Память». Васильев приехал в апреле 1987 года и выступил перед публикой: вопил про геноцид русских, про народ-богоносец и жидомасонский заговор. Такого кликушества не стерпел Геннадий Бурбулис, историк и философ. Бурбулис выскочил к микрофону, однако Васильев обладал лужёной глоткой и базарным нахрапом — он просто переорал Бурбулиса.

Бурбулис был оскорблён. Он десять лет преподавал диамат в УПИ и пять лет руководил кафедрой общественных наук в институте повышения квалификации. Гастроли фашиста показали, что Бурбулису и профессионалам его круга нужна площадка для компетентного разговора на общественно важные темы. Бурбулис пошёл в обком. Так под крылом КПСС возникла «Городская дискуссионная трибуна».

Партия понимала «Трибуну» как свисток, чтобы спускать пар гражданского недовольства. 21 мая 1987 года в легендарном ДК «Автомобилист» прошло первое заседание «Трибуны». Участники обсуждали необходимые меры для сохранения культурного наследия. И дальше пошло-поехало. Раз в месяц в каком-нибудь ДК гремели бурные публичные дебаты на заранее оговорённую тему. А раз в неделю оргкомитет «Трибуны» собирался в помещении общества «Знание» и выслушивал предложения инициаторов, мнения зрителей и советы кураторов от партии.

Геннадий Бурбулис оказался умелым модератором, и «Трибуна» быстро стала средоточием политической и общественной жизни. Интеллектуалы и активисты овладели душой города. Телевидение МЖК записывало все заседания «Трибуны»: их популярность затмила славу «Голубых огоньков». В СССР тогда не было ничего подобного «Трибуне», и в Свердловск охотно ехали всесоюзно знаменитые герои «борьбы с системой», звёзды нарождающейся демократии.

Заседания «Трибуны» длились по 4–5 часов и собирали до тысячи человек: люди плотно занимали весь зал и стояли вдоль стен, ловили каждое слово. Бывало, свистели и кричали, лезли на сцену, махали самодельными плакатами. Дирижировал симфонией Бурбулис, под локтем которого сидел совет экспертов — тоже невиданное новшество.

«Трибуна» воплощала собою плюрализм, о котором говорили в перестройку, хотя сам уклончивый и многословный Бурбулис был партийным схоластом: просто в те времена либеральный идеолог мог появиться лишь как схоласт. Но и такой плюрализм легко задвинул партию в дальний угол. Обком обижался и подсовывал «Трибуне» плохие залы — маленькие, холодные или на окраинах. И всё равно пропагандисты КПСС проиграли златоустам демократии. Бурбулис не позволял разгораться сварам, однако остановить дискредитацию партии он был не в силах.

Набрав разгон, «Трибуна» от слов быстро перешла к делу. 1 декабря 1988 года стартовали выборы народных депутатов СССР по новому демократическому закону. «Трибуна» включилась в избирательную кампанию, и мировоззренческие споры превратились в предвыборную агитацию. Бурбулис и сам баллотировался в депутаты, был избран и с весны 1989 года стал политиком. А «Трибуна» после выборов утратила драйв. Всё интересное теперь переехало в новый парламент.

Геннадий Бурбулис сделает фантастическую карьеру. В Москве он сблизится с Борисом Ельциным и возглавит его предвыборный штаб на выборах Президента РСФСР, а потом, при Ельцине-президенте, станет вторым человеком в государстве — госсекретарём. Контроль над «доступом к телу» обеспечит Бурбулису негласный титул серого кардинала. Бурбулис станет олицетворением уральского клана — группы свердловчан, которых Ельцин привёл за собой в высшие эшелоны власти.

Специалист по марксистско-ленинской философии, Бурбулис трезво осознает, что его карьерный рост напрямую зависит от развития демократии в России. Бурбулис будет продвигать демократию, попутно отстраивая некую госструктуру персонально для себя. Волевой, но корректный и осторожный человек, в новом статусе Бурбулис удивит неожиданным властолюбием, чванством и апломбом.

Агитация за Бурбулиса

После путча 1991 года Бурбулис будет разрабатывать политические основы самороспуска СССР и 8 декабря в Беловежской пуще подпишет главный документ вместе с Ельциным. Но потом интеллектуал и теоретик Бурбулис перестанет быть нужным президенту-практику. С 1992 года ракета Бурбулиса сойдёт с орбиты.

Он будет депутатом Госдумы, членом Совета Федерации и руководителем неких политологических центров, но реальная власть к нему уже не вернётся.

А для Свердловска-Екатеринбурга Геннадий Бурбулис остался прежде всего лидером «Городской дискуссионной трибуны». Что обсуждала «Трибуна»? Религию, белое движение, эмиграцию, сталинизм, диссидентство, гласность, культуру. На страстных спорах тираноборцев «Трибуны» взрастёт генерация крутых политиков, которые скоро займутся реальными делами — дележом власти и собственности.

Взрыв на сортировке

Взрыв на станции Свердловск-Сортировочный

4 октября 1988 года в глухой волчий час — в 4:33 утра — город подпрыгнул: гулко, туго и просторно бабахнуло где-то за домами, где-то на Сортировке, и тотчас там же бабахнул второй взрыв. Когда рассвело, все увидели, что голубой небосвод от Сортировки до Елизавета пересекает полоса дыма. Что стряслось?

Авария. У двух товарных вагонов отказала автоматика блокировки движения. Они тихонько покатились с «горки» и на стрелке съехались с грузовым эшелоном, который неспешно проезжал через станцию. Вагоны толпой соскочили с рельсов и зацепили опору для электропроводов. Опора наклонилась, провода оборвались и упали на вагоны. Вся огромная Сортировка ухнула во тьму. Дежурная по станции выглянула в окно и нажала кнопку аварийного подключения энергии. Провод, что лежал на крыше сбежавшего с «горки» вагона, дёрнулся и выстрелил разрядом. А беглые вагоны были загружены бризантной взрывчаткой — 89 тонн. Искра стала детонатором. Вагоны взорвались. Но рядом, чёрт возьми, находился ещё и склад ГСМ — три гигантских ржавых бака с соляром. 6000 тонн. Баки дрогнули — и тоже взорвались. Над тёмной станцией взвился клубящийся гриб из пылающей солярки.

Взрыв выворотил на железнодорожных путях воронку площадью в теннисный корт и глубиной в трёхэтажный дом. На станции разнесло строения депо, уложило на землю все столбы и повалило переходной мост. Ударная волна пробороздила барачные трущобы Сортировки: в хибарах выбило окна и двери, сорвало крыши. С неба сыпались вагонные колёса, вонзались в стены и в уличный асфальт. В округе разлетелись все стёкла, на проспекте Ленина обрушились витрины центрального гастронома и театра Музкомедии. Казалось, что уничтожено полгорода.

Однако нет: какое-то чудо уберегло от больших жертв. Два пассажирских поезда успели проскочить через станцию за минуту до того, как рвануло. Взрывы убили на станции четырёх железнодорожников. После первого раската, когда взлетели вагоны со взрывчаткой, жители станционного посёлка бросились к окнам — и тут их накрыло вторым ударом, когда шарахнули баки с соляркой. Около 500 человек были контужены и порезаны осколками, потом в больницах умерли двое.

Итого, шесть человек, и больше погибших не было, иначе о них обязательно разузнали бы ревностные журналисты эпохи гласности. Видимо, Бог пожалел горожан, ведь, в общем, никто не был виноват: технику безопасности соблюдали честно, работали по инструкциям и правилам. Что поделать, несчастный случай на перегруженной узловой станции, к тому же замордованной соцсоревнованием и разными рацпредложениями. Стечение обстоятельств. Эффект домино.

Взыскательные власти по традиции потребуют найти и наказать несчастных «стрелочников», и начальник Свердловской железной дороги Виктор Скворцов спокойно и мужественно примет всю ответственность на себя. Он был лауреат Государственной премии, почётный железнодорожник, кавалер ордена Ленина, ордена Трудового Красного Знамени, ордена Октябрьской революции. Скворцову было что терять. Но он не отдаст в жертву Молоху простую тётку-диспетчера.

А тем ясным утром 4 октября на взорванной станции уже дымили полевые кухни. Тысячи солдат Железнодорожных войск растаскивали завалы искорёженных конструкций. Через 4 часа после взрыва поезда пошли по чётной линии дороги, через 12 часов исчезла чудовищная воронка, через 18 часов заработала нечётная линия магистрали. Скоростное восстановление Транссиба на станции Свердловск-Сортировочный войдёт в учебники по железнодорожному строительству.

Обитателей пострадавших домов развезли по гостиницам, а в обезлюдевшие кварталы между улицей Технической и улицей Строителей вошли милицейские патрули. Из Ирбита со стекольного завода выехал караван грузовиков с пачками оконного стекла. В станционном посёлке 72 дома получили такие повреждения, что не подлежали восстановлению. Власти решили снести все здешние трущобы. Жители бараков и разных «шанхаев» получили жильё на ЖБИ и на Синих Камнях.

Весной 1989 года на заснеженные развалины разрушенного посёлка, рокоча дизелями, выползут бульдозеры и экскаваторы. Начнётся строительство. Оно не затихнет даже в «лихие девяностые». На Сортировке возведут обширный новый микрорайон примерно на двести тысяч квадратов жилья.

Взрыв на Сортировке мог бы стать городским эпосом, романом-катастрофой, но не стал. Обошлось малой кровью. Не случилось мародёрства. Власть вела себя очень достойно и помогала людям. Да и вообще, наступали такие времена, что социальная катастрофа поражала очевидцев куда сильнее техногенной.

Горожане

Брусиловский и Волович

Весной 1989 года Свердловский музей изобразительных искусств поразил искушённую публику персональной выставкой художника Миши Брусиловского. Это был тот Брусиловский, про которого город знал только по слухам, потому что на «зональные» смотры допускались лишь проверенные работы — взвешенные и лаконичные высказывания мастера, словно отстранённого от самого себя.

Сам Миша Шаевич был спокойный и рассудительный, деловитый и земной, а на его полотнах будто взрывы раздирали контрастные цвета на лоскуты, и фигуры людей деформировались, выпирая самыми выразительными частями — затылками, плечами, локтями, коленями. Бурный хаос композиций выворачивал ракурсы, как суставы на дыбе, пластическая мощь оглушала пафосом. Брусиловский мыслил не объёмами в пространстве, а цветовыми массами в цветовых массах. Потом он пояснит свою идеологию: «Есть вещи красиво окрашенные, и это — их смысл». А ещё непривычные к такому языку зрители изумлялись, что Брусиловский посреди соцреализма не боялся писать «Сусанну со старцами» и «Несение креста».

Он родился в 1931 году. Учился в Институте живописи, ваяния и зодчества в Ленинграде. Здесь подружился со свердловским художником Геннадием Мосиным. Мосин уговорил Брусиловского на пару лет поехать в Свердловск. Оказалось, что Брусиловский приехал на Урал на всю жизнь.

«В мастерской». Автопортрет Миши Брусиловского

С 1961 года, с первой же выставки, Брусиловского причислили к советской касте художников-изгоев — к формалистам. Ему говорили об идейной чуждости и даже намекали на «чемодан, вокзал, Израиль». В 1964 году Брусиловский представил эпическую работу «1918-й», а в 1969 году — работу «Красные командиры времён Гражданской войны на Урале». Полотна были написаны в соавторстве с художником Геннадием Мосиным, тогда — любимцем властей, однако живописцы настолько самозабвенно ломали советские каноны, что начальство испуганно открестилось от экспериментаторов. Их дерзания больше напоминали крамолу. Художникам осталось лишь терпкое вино дружества, нежность любимых женщин и сказочные рассветы в деревне Волыны.

Первая персональная выставка Брусиловского состоялась только в 1981 году, но она, конечно, не показала всего, что делает художник. Публика увидела это в 1989-м. Оказывается, живопись Миши Шаевича аккумулировала в себе самые яркие идеи ХХ века. Рука Брусиловского узнавалась сразу, но она указывала на Пикассо, Матисса и Модильяни, на Филонова и Петрова-Водкина, на многие другие художественные системы. Сам Брусиловский называл всё это полистилистикой. Очевиднее всего она была в метафорических работах, но изумляла в портретах. Каждой модели художник находил свою манеру: суховато-академическую, импрессионистическую, шаржевую, реалистическую, экспрессионистскую…

Городская скульптура «Горожане. Разговор»

С 1989 года Брусиловский стал в Екатеринбурге культовым мастером. В его творчестве была сквозная тема — сюжет «Похищение Европы». Собственно, и сам маэстро симфоничностью своей манеры «похитил Европу» для Ёбурга. Из живописи Миши Брусиловского выйдут и многие профессиональные художники-формалисты Екатеринбурга, и чуть ли не все наивные живописцы Ёбурга. «Уж получше вас рисую, Миша Шаевич!» — гордо скажет Брусиловскому художник-самородок Витя Махотин. Это высшее признание, слово родства от простой души.

В августе 2008 года в Екатеринбурге на проспекте Ленина рядом с домом, где живёт Брусиловский, появилась скульптурная композиция «Горожане. Разговор». На бронзовом диске, почти что на асфальте, стоят три бронзовых художника — Миша Брусиловский, Герман Метелёв и Виталий Волович. Кажется, что прямо тут, на улице, Волович встречает вернувшегося с пленэра Метелёва и провожает уезжающего в Волыны Брусиловского. Скрестив руки на груди, по-городскому одетый в пиджак рослый Волович, похожий на мудрого ворона, внимательно слушает артистичные рассуждения Метелёва, на котором походный свитер и сапоги. А коренастый, как гном, Брусиловский, сунув правую руку в карман штормовки, что-то возражает другу-романтику. Екатеринбуржцы знают: надо потереть карман Брусиловского, тогда тебе будет удача. Автор этой композиции — скульптор Андрей Антонов. Трудно поверить, что двое из трёх «горожан» проживают здесь же поблизости и могут запросто прийти и посмотреть на самих себя в бронзе. Собственно говоря, в этом — Боже его благослови! — обстоятельстве и заключено идейное отличие «Горожан» Екатеринбурга от «Граждан Кале».

Дружбе Миши Брусиловского и Виталия Воловича больше полувека. Волович родился в 1928 году. С детства он был в гуще творческой жизни Свердловска. После Свердловского художественного училища сразу профессионально занялся книжной графикой. Кажется, судьба благоволила художнику: выставки, дипломы, проиллюстрированные книги… Но с первых шагов в искусстве он больше жил внутренними переживаниями, а у мастера их всегда хватает. Потом Волович напишет: «При внешне благополучных обстоятельствах жизнь художника может быть глубокой и почти непереносимой драмой. Она возникает из-за постоянного несоответствия между задуманным и сделанным».

Ясность графического противопоставления чёрного и белого словно бы сразу предупреждала: речь пойдёт о самом главном. Работы Воловича только опираются на тексты, но всегда самодостаточны, поэтому событием становилась каждая книга с гравюрами Воловича. Герои «Отелло», будто вырубленные под каменными арками тяжёлым романским теслом. Инженерно чёткие рисунки к «Ричарду III», где фигуры повисли в обобщённом пространстве математической абстракции. Варяжский хеви-метал страшных исландских саг. Средневековый конструктивизм офортов к «Эгмонту» Гёте. Неподъёмные чугунные отливки для «Верескового мёда». Разломанный и расчленённый театральный реквизит «Орестеи». «Слово о полку Игореве» — драматический металлолом, что грудой вываливается из оконницы летописной миниатюры. Отштампованные из стального листа гладкие доспехи «Тристана и Изольды». Рыцарско-нацистская железная фантасмагория иллюстраций к Брехту. И так далее.

Виталий Волович: 1988 год

Образы Волович извлекал из бестиариев Средневековья, но говорил о том, что творится вокруг. И печатный станок художника выдавал графические циклы, в которых пустые панцири учат ангелов петь, клубятся одежды и занавеси, пляшут кудрявые длинномордые демоны и сбитыми бомбардировщиками вонзаются в землю кресты. Может быть, апофеозом ощущений от советской жизни стала серия «Цирк», где дудят в дуду клоуны с накрашенными ртами, осёл весело жонглирует косматыми львами и плачет голая актриса, окружённая толпой обезьян.

В 2011 году выйдет «Мастерская» — удивительная книга-альбом Виталия Воловича: графика и мысли об искусстве, о жизни и о художнике. Голос старого мастера зазвучит с экклезиастовской горечью многих знаний, умножающих многие печали. «Жажда совершенства кончается неудачей», потому что воплощение есть путь неизбежных утрат, однако «неудача рождает жажду совершенства». Для Воловича талант — зачем-то оставленный зримый след Божьего участия в судьбе человека, отпечатки Божьих пальцев на глине души, а искусство существует для того, чтобы «преодолеть неполноту жизни». Виталий Волович видел такие разные эпохи во всей их долготе, что теперь спокойно говорит: не надо «искусственно конструировать наше присутствие во времени», от многих вызовов которого «убереги Бог». Наоборот, «время должно присутствовать в нас». Вот так, ребята.

«Ричард, оплакивающий Хёстинга». Работа Виталия Воловича

Волович работает и ныне, как Дюрер во время чумы, крутит отполированный ладонями штурвал офортного пресса. Тексты как основа графики — пусть даже это и великие тексты — Воловичу уже не нужны. В XXI веке у мастера появились два больших цикла. Первый — «Художник и манекены»: экзистенциальный ужас жизни и творчества, не имеющий отношения ни к СССР, ни к чему иному, кроме спора человека и Творца. Второй цикл — «Женщина и монстры»: тёмная стихия эроса, в которой страшные и нежные монстры корявыми лапищами обнимают испуганных обнажённых женщин и прижимаются к ним волосатыми конскими рылами.

Бронза «Горожан» — способ сказать, что Волович и Брусиловский — титаны Екатеринбурга. Их мощные таланты, их деятельное долголетие скрепили жизнь города живой преемственностью. Брусиловский и Волович — те вертикали, что удерживают в благородстве динамичный мир горизонтальных перемещений.

Вредные советы

Городской совет в 1990 году

Новогодний «винный бунт» оказался вдвойне не вовремя: на март были назначены выборы всех уровней, и народ, конечно, припомнит партхозактиву, кто развалил страну так, что и выпить, блин, нечего. Январь и февраль 1990 года бушевали огромными митингами. 25 февраля, за неделю до выборов, на площади Первой пятилетки гудела семитысячная толпа уралмашевцев. У киноконцертного комплекса «Космос» над двадцатитысячной толпой в мегафон кричали Бурбулис и Ельцин, прилетевший в Свердловск. Митинговая толпа без разрешения властей заполнила даже официозную площадь 1905 года. Лидерам коммунистов нигде не давали и слово сказать, заглушали разбойничьим свистом, гнали с трибун.

Площадь 1905 года, горсовет и памятник Ленину

В городской совет требовалось избрать 200 депутатов. Таких выборов город ещё не видел. Отыгрываясь за унижение на митингах, властный партхозактив не пускал кандидатов на телевидение и радио. Агитаторы шли от двери к двери, листовки перепечатывали на машинках под копирку. Депутат Григорий Цехер будет вспоминать, что недоверчивые избиратели — чужие люди — приходили к нему домой и смотрели, как живёт кандидат, даже в холодильник заглядывали.

Однако выборы 4 марта 1990 года недозрели: в горсовет прорвались только 32 депутата. 18 марта провели довыборы, и появилось ещё 128 депутатов. Из 160 членов нового совета 103 были коммунистами. На 32 директора — 38 учёных, а бизнесмен — один-разъединственный, хотя в Свердловске на 1 января 1990 года насчитали 1180 кооперативов и 2500 предпринимателей. Выбирая председателя, депутаты ругались целую неделю. Остановились на кандидатуре Юрия Самарина.

Самарину был 41 год. Самарин был морским инженером и военным представителем Балтфлота на заводе имени Калинина. Здесь, на заводе, он стал членом команды Владимира Волкова, секретаря заводского парткома. В 1988 году на XIX партконференции Волков выступил в поддержку опального Ельцина вопреки позиции своей делегации — и в 1990 году уже баллотировался в Верховный Совет СССР. Накат волковской волны занёс Юрия Самарина в горсовет Свердловска.

Горсовет быстро осознал, что он, в общем, ничто. У него нет власти. За власть нужно бороться, а противников много, и они могущественны. Первый враг — КПСС, которая в горсовете имеет своё лобби из коммунистов-ортодоксов. Горком лез в дела горсовета, и депутаты-демократы начали войну. Самым неожиданным ударом по коммунистам оказалось требование оплатить аренду за здание горкома КПСС. Есть квитанция, подтверждающая, что это здание построено на партийные взносы? Нету. Тогда или платите, или не мешайте работать горсовету. Этакая банддемократическая разводка.

А жизнь была мрачноватая, хотя и плясали ламбаду. Магазины пустели, но везде выстраивались очереди. Какие-то странные люди всюду чем-то торговали прямо с рук. Откуда-то появилась наркота. На улицах загремели автоматы братвы. Волей-неволей горсовет вводил всё новые талоны: на мыло и крупу, на масло и колбасу… Городом овладевало предчувствие катастрофы: 24 мая в Свердловске раскупили 90 тонн макарон, хотя обычная норма была 16 тонн.

В июне 1990 года со Свердловска был снят статус «закрытого от въезда иностранцев», но это уже мало радовало — встречать-то гостей нечем. Москва не присылала ни денег на повышение зарплат, ни продовольствия. Город озлобленно гудел. В сентябре горсовет предъявил Москве нервный ультиматум: или давай скорей жратвы, или Свердловск прекратит работать на оборонку.

Горсовет ломал голову, как же ему спасти город. 1 января 1990 года область перешла на хозрасчёт, и горсовет тоже решил перевести город на хозрасчёт. Но для этого требовалось вырвать городскую собственность из лап области, потому что налоги с городского имущества покрывали только 15 % от потребностей города. И горсовет сцепился с областью. Председатель облисполкома Эдуард Россель обрушил на головы горсовета лавину упрёков и проклятий, но всё без толку: горсовет не отступил. (С той первой схватки прошло уже больше 20 лет, и горсовет уже забыт, и город не Свердловск, и Россель — дремлющий лев на вершине скалы, однако борьба города и области продолжается.)

А главным соперником горсовета оказался горисполком: законодательная власть рассорилась с исполнительной. Горисполком возглавлял Юрий Новиков — его назначил ещё прежний горсовет до появления в политике Самарина. Новиков был матёрый партийный волк, сделавший блестящую карьеру и на производстве, на нынешнем заводе «Трансмаш», и в профсоюзах. С горисполкомом срастался могущественный «корпус директоров»: негласный клуб руководителей главных предприятий города, на балансе которых состояла вся социалка.

Депутаты горсовета сами говорили, что исполкомовские бонзы считают их мальчиками на побегушках. А директора в упор не видели депутатов: бывало, что директора обсуждали с жителями своего района какие-либо проблемы и пренебрежительно прогоняли с заседания депутатов этого района.

Горсовету требовалось восстановить уважение к себе, однако в нём самом взбесились противоположные мнения. Часть депутатов объединилась в группу «Сотрудничество» и предлагала попросту сдать позиции исполкому. Другие депутаты потеряли самообладание и здравый смысл: так в Свердловске появилась «демшиза» — оголтелые демократы, требующие немедленно ввести все-все-все либеральные свободы, и плевать, что получится «бессмысленно и беспощадно».

Депутаты орали и ругались друг с другом, бурно обсуждали всё на свете и зачастую забывали о нуждах насущных. В то время на заседания горсовета мог прийти любой желающий прямо с улицы, и однажды на трибуну вдруг выбралась пожилая женщина, размахивающая самодельным транспарантом «Вы превратили сессию в митинг! Нам нужны хлеб, мясо и масло! Вы предаёте народ!». Ушлые журналисты смекнули: если не хватает сюжетика для новостей, то надо поехать в горсовет, сунуть микрофон кому-нибудь покрикливее — и в изобилии посыплются призывы и анафемы, громы и молнии. «Представительская демократия» России в целом и Свердловска в частности ещё не умела отсевать городских сумасшедших.

У горсовета не было реальных ресурсов — ими распоряжался горисполком, поэтому решения горсовета выглядели порой по-дурацки. Например, осенью 1990 года некому оказалось убирать урожай с полей вокруг Свердловска, и горсовет потребовал закрыть все вузы и конторы города, а студентов и работников скопом отправить в борозды. «Что случится, если, например, парикмахерские закрыть на 5–10 дней? — публично рассуждал депутат Карелин. — Думаю, ничего. Ну станут у кого длиннее волосы, и всё». Горисполком только посмеивался, глядя, как горсовет дискредитирует себя в глазах горожан. А горсовет в яростной борьбе с горисполкомом дошёл до белого каления и потребовал от федеральной власти самостоятельности Свердловска как субъекта Федерации! Это даже не Уральская республика, а Свердловск — город-государство, вроде Ватикана.

Противоречия раздирали горсовет, будто неуправляемая цепная реакция — ядерный реактор. А капитан Юрий Самарин стоял у штурвала этого аварийного атомохода. И никто не знал, куда плыть.

Троглодиты начинают

Война банд Трифона и Овчины

В конце 1990 года трудовой советский город Свердловск узнал, что такое гангстерская война: на улицах сражались банды уголовников Трифона и Овчины.

Ещё пять лет назад криминальным королём города был вор по кличке Череп. Под его рукой промышляли гоп-стопом шпанёныши Алексей Трифонов — Трифон и Андрей Овчинников — Овчина. По легенде, они тогда дружили и оба выходили на грабежи в масках Кинг-Конгов. Потом этих артистов замели менты, и Овчина с Трифоном получили сроки. Правда, небольшие. Первым откинулся Трифон.

Он увидел разгул кооперативного движения, быстро собрал банду и занялся рэкетом коммерсов. Он отжал у Черепа район и стал авторитетным блатарём. А затем вышел Овчина и понял: ему уже нет кормушки, теперь его номер — шестой. Овчину такой расклад не устраивал. И он решил вальнуть дружбана. Однако черти из своих же сразу стукнули Трифону. Забуревший бандит не стал цацкаться. В ноябре 1990-го бойцы-трифоновцы изрешетили машину Овчины из АКМ. Но хозяина в тачиле не было; Овчина уцелел, обиделся — и война началась.

Овчинниковцы вычислили одного из трифоновцев по фамилии Курбатов, ворвались к нему домой и прессанули по полной: на глазах у жены и ребёнка Курбатова душили проводом и били ногами. Курбатов не простил такого наезда. Через пару дней, оклемавшись, он уже сам с бойцами атаковал Овчину — на тачке погнался за ним по гололёду улицы Московской. Как в кино, Курбатов на скорости высунулся из окошка своего «жигуля» и долбил по машине Овчины из калаша. Овчина еле оторвался и улетел, рассеивая пух от порванного пулями пуховика.

В декабре трифоновцы обшаривали город в поисках «лёжки» Овчины. Они выманили одного из овчинниковцев, долго пытали его и затем удавили, а труп кинули в пруд Спартак Чкаловского района. Овчинниковцы будут поступать так же: они сцапают всё того же Курбатова и уже не выпустят, а после гестаповских пыток ещё живого сбросят с моста в Исеть с куском рельса, привязанным к ногам.

Трифону и Овчине тогда было лет по двадцать пять. Они были отморозки и беспредельщики, наглые, как крысы, — борзели настолько, насколько вообще было возможно. Они были вооружены ворованными автоматами, обрезами охотничьих ружей, какими-то музейными наганами и это оружие пускали в ход без всякого расчёта, истерично, среди бела дня, как психи-самовзводы. Убивали таксистов, продавцов в палатках, вообще кого попало, а грабили по-мародёрски: снимали поношенную обувь с убитых, на «скоках» в чужих хатах брали облезлые заячьи шапки, магнитофонные кассеты и пачки сахара, могли выпить женские духи.

Свердловск заметало новогодними метелями, дни пролетали короткие, будто зуботычины, фонарей тогда было мало, подсветки — почти никакой, из магазинов торчали чёрные хвосты очередей. А по заснеженным улицам, визжа тормозами, гоняли друг за другом громыхающие рыдваны бандитов — раздолбанные «Волги» и мятые «Лады»: заворачивали в проулки, неслись через дворы, сшибая качели и детские грибки. Из машин тараторили автоматы, и всё это было взаправду.

7 января 1991 года трифоновцы подкараулили Овчину у подъезда; Овчина прыгнул в свою «девятку» и стартанул, «восьмёра» с киллерами рванула следом. В районе улицы академика Бардина «восьмёра» ловко срезала дорогу, выскочила наперерез «девятке», и киллеры ударили из калашей. Одна очередь стегнула по автобусной остановке Ясная, и в снег упала убитая молодая женщина.

Овчина тогда ушёл, а город яростно загудел. Это был первый шок от первой бандитской войны. Кто же знал, что через полгода-год подобные войны станут обыденностью Ёбурга! А той зимой город в гневе схватил власть за грудки: унимай беспредельщиков! Осатаневшие урки уже краёв не видят! Милиция объявила аврал. В феврале 1991-го оперативники взяли Овчину, в апреле — Трифона.

Судить бандитов будут долго, и в общей камере в СИЗО соберутся бойцы из обеих банд. Неволя их сдружит, и они задумают побег. Подкупленный сотрудник тюрьмы принесёт им пистолет с полной обоймой. 8 июня 1994 года два бывших трифоновца и два бывших овчинниковца решатся на совместный рывок.

Они застрелят тюремного контролёра, вырвутся из камеры и в комнате для свиданий захватят заложников — посетителей, зэков и охрану: всего 23 человека. Поднятый по тревоге ОМОН возьмёт СИЗО в окружение. Мятежники запрутся и потребуют машину, миллион рублей и водку. Водку им дадут сразу — правда, со снотворным, а машину вроде как попросят подождать, пока банк собирает бабки.

Три бандита быстро ужрутся, но четвёртый бухать не станет. ОМОН вломится в комнату для свиданий и начнёт бить и вязать пьяных отморозков. Один рыпнется, забарагозит — и получит пулю в лоб. А четвёртый, трезвый, в суматохе сбежит в город. Впрочем, через полгода его всё равно поймают.

По делам Трифона и Овчины на скамью подсудимых сядут 19 человек. Судить их будут порознь, чтобы не передрались на суде. Алексею Трифонову дадут 10 лет, Андрею Овчинникову — 14. Приговоры вынесут только в 1996 году.

Овчинников выйдет на свободу в 2005 году. На зоне его коронуют, и он преисполнится гордости. Однако в новом мире он окажется динозавром, реликтом ушедшей эпохи. Он ни уха ни рыла не будет понимать в акциях, менеджменте и торговых сетях. Кое-как освоившись, Овчина прицепится к рыночному комплексу «Шарташский». Сначала соберёт какую-то шантрапу и попробует захватить рынок нахрапом — охрана выбросит этих клоунов. Потом Овчина заявится с какими-то бумагами, филькиными грамотами, и тогда хозяева рынка рассердятся всерьёз. В итоге в 2006 году Овчина отправится обратно на родную кичу.

Овчина и Трифон были хищными и одномерными. По причине примитивности своей они первыми и проверили: можно ли беспределить? Оказалось — да, можно. Однако реальная жизнь быстро вывела криминальных троглодитов из игры как малофункциональные джаггернауты. На смену дикарям-отморозкам пришли парни отважные и продуманные.

Горсовет & Екатеринбург

Горсовет в путч и переименование города

Город Свердловск уважал и любил Бориса Ельцина, земляка, демократа и вообще своего мужика. В марте 1989 года Ельцина избрали народным депутатом СССР от Москвы, а в мае 1990-го — народным депутатом РСФСР от Свердловска. В депутатском корпусе РСФСР Ельцин почти сразу стал Председателем Верховного совета. Время летело на дикой скорости. 12 июня 1990 года грянула Декларация о государственном суверенитете РСФСР. Россия стала независима от Союза, а РСФСР вылупилась из СССР, как птенец из скорлупы. Все должности РСФСР стали важнее должностей СССР. Ельцин рвал путы и через месяц, раскритиковав Горбачёва, вышел из компартии. Вот это было да! Россия обалдела от свободы лидера.

Под председательством Ельцина Совет принял чуть ли не главный закон того времени — закон о собственности. Потом — три программы перехода к рынку. В феврале 1991 года Ельцин с трибуны разгромил политику полумёртвого СССР, потребовал отставки Горбачёва и демонтажа Союза. Против Ельцина подняли бунт шесть депутатов Верховного совета РСФСР, в том числе и Владимир Исаков, профессор Свердловского юридического института и бывший соратник Ельцина. На бунт ортодоксов Свердловск ответил рёвом негодования, и 12 июня 1991 года на выборах первого Президента РСФСР больше 80 % свердловских избирателей проголосовали за Бориса Ельцина. Это был апофеоз общей судьбы urbi et orbi.

А 19 августа страну опять занесло на очередном вираже: грянул путч. Группа генералов, партократов и высших чиновников попыталась остановить историю и объявила, что берёт власть в свои руки. Горбачёв оказался в изоляции на своей даче в Крыму, а в Москве сопротивление возглавил Ельцин. Москвичи окружили Белый дом баррикадами, а страна уселась перед радиоприёмниками слушать «Эхо Москвы». Ельцин призвал народ к политической забастовке, но его кроме Москвы поддержали только в Ленинграде и Свердловске. Эмиссар Ельцина Олег Лобов спешно прилетел в Свердловск, чтобы подготовить секретный бункер под Сысертью, где в случае чего разместится «правительство в изгнании», уже спешно назначенное Ельциным указом от 20 августа 1991 года.

Горком партии в Свердловске сидел тихо — это ведь КПСС стала идеологом реваншистов, поэтому лучше не высовываться. Исполком тоже выжидал: ему-то что, он при любой власти нужен. А вот горсовет шумел. Присутствовало всего три десятка депутатов-демократов — остальные разбежались, но зал заседаний заняли люди с улицы. От лица всего горсовета это собрание объявило о поддержке Ельцина — на подобное тогда мало кто решился. Молодая телерадиокомпания «Студия Город» смело транслировала пламенные выступления карбонариев.

В Свердловске забастовало 88 предприятий и ещё 400 сообщили, что тоже готовы бастовать. Прополз страшный слух, что на город идёт какая-то войсковая колонна, и несколько добровольцев на своих «Жигулях» и «Москвичах» две ночи мотались по разбитым дорогам вокруг Свердловска под яркими звездопадами августа — искали танки супостатов. Депутаты-демократы сидели в горсовете безвылазно, а на площади был разбит лагерь защитников горсовета. Всё это было пылко, наивно и даже смешно, однако те события определяли судьбу всерьёз.

Вечером 21 августа в Москве покончили с путчем. 22 августа в Свердловске на площади 1905 года демократы ликовали на огромном митинге: пришло 100 тысяч горожан! Такого город никогда не видел — и больше не увидит.