Подножье тьмы Прашкевич Геннадий

1

– Садись, – сказал Роальд. – Сейчас появится Иваньков. В разговор не вмешивайся.

Роальд что-то обдумывал. Его мысли заполнял явно не один только Иваньков. Почему-то он спросил:

– Помнишь Лигушу?

– Еще бы! Тот еще монстр!

– Ты еще не видал настоящих монстров.

– Может быть.

– Я сейчас не об Иванькове… И даже не о Лигуше. – Роальд усмехнулся. – Я о похитительнице… Она мне покоя не дает, торчит в памяти, как кость в глотке. Врач подлил масла. Не поверишь, глаза закрою – ее вижу. Какой Врач описал, такой вижу. До самой последней детали. Хоть портреты развешивай.

Он нервно побарабанил пальцами по краю стола:

– И все равно… Все равно…

В дверь постучали.

– Войдите.

– Ну? – спросил Иваньков с порога.

Он даже не поздоровался.

Это был настоящий Иваньков. Он поразительно походил на лже-Иванькова, и костюм на нем был тот же – благородно-стальной с чуть более темной, почти незаметной вертикальной полоской.

Сунув трость под мышку, Иваньков мрачно подошел к столу. Почему-то он не замечал Шурика, не хотел его замечать.

Шурик отвернулся.

Пустовато, – подумал он, оглядывая бюро.

Почему-то ему хотелось, чтобы Иваньков пошире раскрыл злые глаза и увидел, как он, тяжелый письменный стол, широкий подоконник, на котором Шурик устроился, вызывающе торчащую в углу рогатую вешалку. И газеты на столе, и простые стулья, купленные по дешевке у разорившегося СП «Альт», и простой деревянный диван времен давно отшумевшей хрущевской оттепели. И полки со справочниками. И сейф, черт возьми! Примитивный стальной куб, вряд ли способный устоять перед опытным медвежатником…

Пустовато.

Шурик посмотрел на Роальда.

Солнце, врывающееся в окно, било в щеку Роальда, мешало ему, но он не менял позы, внимательно разглядывая Иванькова серыми, пронзительными, холодными как лед глазами.

И молчал.

Неподвижный, как манекен, обряженный в рабочий костюм.

– Ну? – повторил Иваньков. Он был не в духе. – Я давал вам несколько дней. Срок достаточный, чтобы установить, где бывает по ночам замужняя женщина.

– Черт побери! – выругался он. – Она дорого мне обходится.

– Жена всегда обходится дорого.

– Избавьте меня от ваших сыщицких сентенций! – взорвался Иваньков. – Я плачу вам за информацию. Философствуйте в кругу друзей. Меня интересуют конкретные вопросы – где? с кем? когда? Вот что меня интересует!

– Понимаю, – сухо кивнул Роальд. – Мы навели справки.

Иваньков неожиданно покраснел. Наверное, он сам этого не ожидал, Шурик даже удивился. В чем, в чем, а в излишней чувствительности он Иванькова не подозревал.

– Мы навели справки. – Роальд поморщился и потер пальцем переносицу. – На данный момент никаких случайных или долговременных связей у вашей жены нет.

– А ночные прогулки? – закричал Иваньков, крепко сжав в руке трость. – Я вам не верю! Она приходит домой под утро. Она стала курить, как сапожник. Она ничего мне не говорит. Она вообще перестала говорить о своей работе! А ночные телефонные звонки?!

– Они продолжаются?

– Еще бы! Вчера меня активно поздравляли с почетным членством клуба анонимных рогоносцев!

– Это они от зависти, – сухо сказал Роальд. – Хулиганство, оно как грипп. Им многие сейчас болеют.

Иваньков снова взорвался:

– Я вас уже просил оставить при себе свои дурацкие сыщицкие сентенции! Я не верю вам! Моя жена слишком много времени проводит в подозрительных местах. Например, та квартира с отдельным входом, на Ленина… Чем она может там занимается?

– Вы ведь вечерами задерживаетесь в редакции?

– У меня дел по горло.

– То же самое говорит ваша жена. Почему вы ей не верите?

– Я не могу верить шлюхе.

– Почему вы считаете ее шлюхой?

– Потому что она не приходит домой вовремя.

– Круг замкнулся, – сухо сказал Роальд. – Чтобы до вас дошло, повторю. Ваша жена увлечена делами. Только делами. По настоящему увлечена. Хорошо это или плохо, не знаю. Мое дело выдать вам беспристрастные факты. Так вот, на сегодня они таковы: у вашей жены больше дел, чем вы думаете. Она всерьез увлечена идеями независимого кандидата Неелова. Похоже, они кажутся ей более реальными, чем ваши. Женщины, как правило, реалистки, Неелов знает, чем привлекать сторонников. Но дело не в Неелове, я это подчеркиваю, дело в его идеях. Кое-кого они завораживают. Так было всегда, так будет. Ваша жена не первая, кого гипнотизируют красивые слова. Сейчас она уже глубоко увязла. Думаю, в основном она занята неформальной подготовкой к будущей избирательной компании. К счастью, нас это не интересует… – Роальд сухо улыбнулся. – Мы не занимаемся политикой. Там, где кончается криминал, кончается частный детектив. Так что, могу только повторить: на сегодня ваша жена не имеет никаких связей, которые порочили бы лично вас и ее женскую честь. Просто она и вправду занятой человек.

– Погодите, погодите, – раздраженно возразил Иваньков. Похоже, его не так уж и удивили выводы Роальда, а его удовлетворения он вовсе не разделял. – Вы, правда, там что-то вынюхали? Эта квартира на Ленина, там действительно что-то вроде штаба ППГВ?

Роальд равнодушно пожал плечами.

– Нет, погодите, – щеки Иванькова раскраснелись. – Всем известно, что официальная штаб-квартира ППГВ находится не на Ленина…

– Разве я говорил что-то об официальной штаб-квартире? Просто уютный уголок, где можно собраться, подискутировать. Полагаю, такой уголок имеется у каждой партии, не только у ППГВ. Журналистов и конкурентов в такие места не пускают, но это ваша проблема, мы ничем таким не занимаемся. Вы с женой оказались в разных лагерях, это бывает, сейчас это не редкость. Ваша партия обещает людям землю и возможность вволю ее пахать, а партия вашей жены обещает искоренить смуту и перенести границы страны к берегам теплых морей. Заманчивая перспектива, правда? Пахать хлопотно. Пахать – это получается не у каждого. А тут – дальние страны. Помните, как у Гайдара? Мировая революция, новые территории, возрождение нации, и так далее. Думаю, растолковывать ни к чему, вы в этих делах мыслите шире, глубже. Скорее всего, на выборах я проголосую за пахоту, но ваша жена сделала другой выбор.

Роальд откинулся на спинку стула:

– Собственно, это все. Вы удовлетворены? Надеюсь, вы не считаете, что напрасно потратили деньги?

– Погодите, погодите, – Иваньков плохо слушал Роальда, что-то вдруг пришло ему в голову. Он заторопился: – Никаких претензий. Я удовлетворен. Но эта квартира на Ленина…

– О квартире я все сказал.

– Нет, не все! – Иваньков рассвирепел. – Теперь я кое-что понял. Теперь я знаю, что кое-что недооценивал. Уверен, ряженого готовили в той квартире. Я с этим разберусь. Какая нелепость!

– Не такая уж и нелепость, – усмехнулся Роальд. – Многие читают газету «Вместе». Многие вообще никаких других газет не читают. Политических взглядов у них нет, одна политическая мешанина, но этого вполне достаточно, они ведь читают газету «Вместе». А раз так, то впечатление и конкретно о вас, о кандидате Иванькове, они черпают из газеты Неелова. Ничего хорошего про вас в газете Неелова не скажут. Да и что хорошего можно сказать о человеке, прожигающем за ночь немалые суммы, устраивающем дебоши и скандалы? Это при том, что преобладающая масса ваших потенциальных избирателей живет за порогом бедности, чуть ли не в нищете. Нет уж! Не спорьте. Ваш двойник сделал свое дело.

– Возможно, – нетерпеливо согласился Иваньков. Его глаза поблескивали от нетерпения. – Возможно. Но уже неважно. Если моя жена…

Он заставил себя замолчать, но Роальд и Шурик поняли, о чем он подумал. Если его жена действительно так глубоко внедрилась в ППГВ, не пора ли попытаться ее переориентировать?…

Нетерпение читалось в глазах Иванькова. Он враз забыл обо всех своих личных подозрениях. Сейчас в кресле сидел почуявший наживу профессионал. Если Роальд его не остановит, подумал Шурик, для Иваньковых все это закончится катастрофой.

Иваньков вскочил.

– Одну минуту, – сухо сказал Роальд. – Сядьте. Я вижу, вы не совсем правильно поняли предоставленную вам информацию. Мы не хотим, чтобы добытая нами информация кому-то вредила, тем более вам. Чувствуется, вы настроены решительно. Но прежде чем выходить на откровенный разговор с женой, прослушайте одну запись.

– Зачем? – Иваньков откровенно торопился.

– Вы поймете.

Роальд вынул из стола крошечный диктофон.

Иваньков замер.

«…Я в кафе „Веснушка“ сидел. Ко мне под-дошли, налили. Ну, говорят, хорош… Нам, говорят, надо кореша подкузьмить. Он шутку любит и песни… Я говорю, я не знаю песен… Я петь не умею… Да и н-не надо, мне говорят, не пой. Нам шутки нужны. Веселые шутки, прибаутки и розыгрыши. Не за бесплатно, мы ж понимаем. И, значит, наличными в руки!.. Я т-таких денег в жизнь не видал!.. И баба там, значит. Всех-то трое было. Смазливая, смеется. Я таких баб только во сне виж-жу, и то, когда им самим присниться з-захочется. Смеется, присматривается. Деловито… Здесь, там, везде потрогала, я и дышать боюсь Спрашиваю, а ч-чего шутить? А баба смеется. По ресторанам, говорит, походи. Выпей, закуси сколько влезет. Я говорю, в меня м-много влезет. Она смеется, вот и хорошо! И пусть много! Мы тебе костюмчик хороший справим, чтоб ты мог в самые шикарные кабаки заходить. И трость д-дадим. Что или кто не понравится, сразу этой тростью!.. Недельку погуляй… По дорогим ресторанам, по тихим кафе. Где публика поинтеллигентней. Как вроде с деньгами, а огорчен. С-сильно огорчен, не просто пьешь, бабу ищешь. Собственную, не чужую. Она т-тебе вроде рога приделала, вот ты и сердишься, ищешь, хочешь, как человек известный, женщину укорить. Так и ори, где, з-значит, та блядь в бантиках? Где, значит, та баба неверная! Ну и проч-чая, сам придумаешь… Я и ору… М-мужики, ч-честно ору!..»

Иваньков сидел вполоборота к Шурику. Шурик видел, как его щека медленно багровела. Правда, наконец, дошла до него. Он сразу погрузнел, плечи опустились. Лучше бы Иванькова переспала с кем, – подумал Шурик, чувствуя угрызения совести.

"…Верим. Сами видели… Ты о деле давай. Детали баба обсказывала?… Бабу как звать?

– Так чего ж… К-какой сек-крет… Известная баба… Шутка ведь… Раз мужик скурвился, надо ж прищемить мужика… Она так сама сказала… С-скурвился, мол, может, еще спасем…

– Имя выкладывай.

– К-какое имя?

– Бабы, которая шутить наняла.

– Ч-чего ж неясно-то? Если я Иваньков… Не П-петрову, не Иванову же мне кричать…

– Ну?

– Д-да Иванькова! Ч-чего ж тут?…"

Роальд выключил диктофон.

Шурик с сочувствием следил за Иваньковым.

Иваньков держался здорово.

Он только кивнул, но в глазах его опять что-то горело. Расплачется, решил Шурик. Сломался мужик.

– Послушайте, – быстро сказал Иваньков и быстро и деловито оглянулся на Шурика. – Я вам заплачу. Я вам хорошо заплачу. Мне немедленно нужна эта пленка. Я хочу забрать ее прямо сейчас. Я прямо сейчас позвоню, чтобы привезли деньги. Наличкой. Без всяких бумаг. Назовите сумму и она ваша. Контора у вас, – кивнул Иваньков, – бедно обставлена.

Он не расстроен, удивился Шурик. Он нисколько не расстроен, ему плевать на жену. Ему теперь пленка понадобилась. Даже на контору обратил внимание.

Так же, наверное, подумал и Роальд.

– Я не могу продать пленку.

– Почему?

– Это политика. Это выходит за наши рамки. Нас интересует криминал. Продай я вам эту пленку, вы же первый мне это припомните, если дорветесь до власти. И будете правы, ведь мы этим самым влезли в политику. А мы в нее не хотим влезать. Единственное, что обещаю, пленка будет уничтожена.

– Но ведь это на руку Неелову! Вы сами говорили, что готовы проголосовать за меня.

– Я говорил, что готов проголосовать за пахоту. – грубо возразил Роальд. – К данной проблеме это никакого отношения не имеет. Мы политикой не занимаемся.

2

Козлы!

Никаких других слов у Шурика не было.

Ну, не козлы? Муж и жена! Что делить мужу и жене? Один пашет, другая валяется на теплом берегу. Зачем копать друг под друга, загонять в угол? Что там такое, в грядущей власти, наконец, в самом этом будущем, определяемом такими способами?…

Ответить на это Шурик не мог, да и не сильно хотел. Роальд приказал ему выспаться, но Шурик лучше знал, как использовать свободный день, выпавший будто в лотерее. Во-первых, пиво! Расслабиться… Во-вторых, спать…

Он заглянул домой и сварил кофе, стараясь не глядеть на бумажку, булавкой пришпиленную к ковру.

Значит, заходила…

Он был удивлен: на сердце не потеплело… Могла дождаться… Не дождалась…

Ну и что? – спросил он себя. Сима и раньше так делала. Заглянула, ушла. Хуже, когда она приходит и за весь день не произносит ни слова. Такое тоже бывало.

Если оставила записку…

Но раньше она никогда не оставляла записок. Он даже не знал, какой у нее почерк. Он вообще о Симе ничего не знал, кроме того, что для него ее появление что-то меняло в мире. И, судя по всему, существенно.

Сыщик! – усмехнулся он. Тоже мне проблема – выяснить номер телефона!..

Но он хотел, чтобы она сама сказала ему свой номер…

Шурик медленно успокаивался.

Иваньковы – козлы. Иваньковым так им и надо. Они за власть дерутся. А я?… Я за что дерусь?…

Глядя, как над кофейником поднимается коричневая шапка пены, Шурик бессмысленно улыбнулся.

Просто так… Хотя нет… Мелькнуло в голове какое-то воспоминание… Что-то смешное, давнее…

Он вспомнил.

Как-то в день солнечный, жаркий, он шел по скверу и вдруг увидел на асфальте стрелу. Начертанная мелом, она указывала в густые заросли сирени. У наконечника четко прочитывались слова: «Там хорошо». Вот он и отвел ветки в сторону, чтобы посмотреть, где это так хорошо, что хорошего ни для кого уже и не жалеют?

Он увидел тенистую полянку, в траве спал самый обыкновенный бомж. На его груди лежала картонка с надписью: «Разбудить без четверти три».

Бомж был рыжий, рыхлый, даже во сне он выглядел замотанным, часто лез рукой в запущенную бороду, чесался. Взглянув на часы, Шурик ногой толкнул мужика: «Вставай. Уже четыре».

Бомж вытаращил злые глаза:

«Ты хто?»

«Я прохожий».

«Не мент?»

«Нет».

«Тогда отвали. Выспаться не дают. Ты сегодня уже четвертый».

«А какого черта записку оставил?»

«Записку? – бомж с отвращением сорвал с груди картонку. – Это Анька, сука. Не нравится ей, ее место занял».

Тоже борьба.

Сварив кофе, он сделал несколько глотков, блаженно закурил и, наконец, дотянулся до записки.

Округлый почерк, типично женский, летящий, но со странными спадами – вдруг запятая оказывалась гораздо ниже того места, где ей полагалось находиться, вдруг заглавные буквы выглядели искривленными.

Ничего не понимая, он прочел.

Стихи? Он, правда, ничего не понимал.

Шурик чуть не заплакал.

Он, правда, не понял ни единого слова.

Я, наверное, дурак, сказал он себе. Это же по-русски, а я ничего не понял. Какой зверь? Почему надо дивиться тому, что до зверя не доходит некая идея? Что зверю до человеческих идей? Разве я сам что-нибудь в этом смыслю? Зачем вообще этот стишок? Зачем Сима стишок к ковру приткнула?

Он мучительно пытался вникнуть в содержание. Дурацкая жара. Ни единое слово до него не доходило. Это Врач, наверное, понял бы. Или Роальд. А до него, до Шурика, ничего не доходит. Какая вера? Зачем?

– Ладно, – сказал он вслух, откладывая записку. – Что-то я не в себе.

И позвонил Лерке.

Он этого давно не делал, Сейчас тоже не надо было звонить. Но что-то толкнуло его к телефону.

Трубку долго не брали, потом Лерка сказала:

– Слушаю.

Голос звучал нетерпеливо, может, она куда-то торопилась.

Он спросил:

– Как ты там?

Лерка сразу обиделась:

– Не звони мне больше.

– Ты не одна?

Лерка обиделась еще больше:

– Не звони мне больше. Лови преступников.

– Каких преступников? – не понял он.

– Ты не знаешь? – Лерка злилась по-настоящему. – Весь город только и говорит, что дети теряются. Вот и лови преступников!

И добавила:

– А мне не звони.

И повесила трубку.

Шурик подумал без удивления: я, кажется, и в Леркиных словах ни хрена не понял. Что это со мной?

Он допил кофе, выкурил сигарету, и одним глазом посматривая на диван, будто на нем вот-вот материализуется его Даная, вышел на улицу.

Дойду до парка… Возьму пива, свиной шашлык… Какие, собственно, поводы для тоски?… Не Иваньковых же мне жалеть…

3

Он нашел хорошее местечко.

Пустая скамья… Облетающая сирень… Пусто, жарко… Прошла ленивая парочка, снова пусто… Вдалеке голоногая мамаша с ребенком…