Дураки и герои Валетов Ян
– Ну вы даете, ребята! – вступила Саманта. – Вы что? Кого вспугнуть? После того, как там камни плавились еще кого-то вспугнуть можно? Так все уже так испуганы, что штаны не отстираешь.
Она перевела взгляд на Сергеева и покачала головой: медленно так и очень убедительно.
– Не сходится! – легко согласился Сорвиголова. – Действительно – никакой логики. А если…
Он задумался.
– Они искали Али-Бабу, – сказал Сергеев. – Искали и не нашли, но решили не рисковать…
– И поэтому стерли с лица земли несколько кварталов, – констатировал Подольский. – И я их понимаю. Это, знаешь ли, Миша, не со страху… Это, Миша, вполне обдуманная акция.
Некоторое время Левин молчал, очевидно, сопоставляя факты, а потом щелкнул пальцами, что должно было означать некий эквивалент возгласа «Бинго!».
– А вот так сходится!
– Что сходится? – спросил Вадик недоуменно. – Что должно сходиться? Мне кто-нибудь что-нибудь пояснит?
– Они сохраняют кибуц, как точку встречи, – сказал Сергеев. – Что толку тебя бомбить или устраивать здесь резню? Все идущие на Север будут прыгать к границе отсюда!
– Или от нас… – добавила Сэм. – Больше неоткуда.
– Ну, положим, не так уж неоткуда, – не согласился Сорвиголова. – Лес большой…
– Но не очень удобный для подготовки перехода, – перебил его Сергеев. – Уж мне-то можете верить! Я границу столько раз переходил, что и не сосчитать… У наших противников логика, скорее всего, простая: если есть место, где можно готовить переброс, то что толку по кустам прятаться? Лес, землянки, холод и сырость… А тут – никаких проблем! Все компактно собраны на точке старта. Спутник, несколько беспилотных аппаратов на высотах за 5000, два-три агента внутри поселения – и мы имеем тотальный контроль. И зачем, скажи, тебя трогать без крайней причины? Чтобы загнать проблему вовнутрь? Так они не глупцы! Надо будет – захватят весь кибуц с дорогой душой! Или рванут на фиг! Но если тебя рвануть, проблема становится на порядок сложнее! Как сделать так, чтобы на границу шел не сплошной вал, а вполне организованный поток, как через шлюз в плотине! Все суть улавливают?
Вадим кивнул.
– Значит, ты думаешь, что кибуц не рассадник заразы, а колония полезных микробов?
– Ну, так резко бы я не говорил… Но от истины ты недалек… Вы – меньшее зло. «Вампиры» куда опаснее, но и их не трогают.
Саманта кивнула.
– А с той поры, как их шеф-основатель вхож к императорскому двору они должны быть «в законе»…
– Знаешь, Сергеев, – сказал Левин, прищурившись, – есть у тебя одно любопытное свойство. Обобщать ты умеешь. Причем так обобщать, что в твои предположения начинаешь безоговорочно верить. Но вот легче от этого не становится. Становится тяжелее.
Михаил пожал плечами и виновато улыбнулся.
– Ну, ты спросил – я постарался ответить. Понимаешь, Лев Андреевич, ты же и без меня обо всем догадался. Вот только всегда нужен гонец, приносящий дурную весть. Потому что тогда есть причина кого-то повесить.
– Не очень удачная шутка, – сказал Левин.
– Точно, – согласился Сергеев спокойно. – Только это не шутка. Я в последнее время приношу дурные вести, Лева. И с этим ничего не поделаешь.
В комнате стало тихо. Трещал огонь, пожирающий смолистые сухие дрова, да тикали большие напольные часы у стены, настоящая древность – с корпусом из полированного дерева, белым циферблатом и крупными черными цифрами на нем. Внутри узкого короба раскачивался блестящий маятник, закрытый мутноватым от времени стеклом. Пожиратели времени… Сергеев невольно поежился.
Ма-мы боль-ше нет! Па-пы боль-ше нет!
Горло свело, как в тот далекий день.
– Мне нужна помощь, – наконец-то выговорил он не без труда и потушил окурок в пепельнице. – И так получилось, что мне больше некого попросить.
– Так, – сказал Левин. – Это я, дружище, сразу понял. Мальца искать будешь?
– Да.
Дверь в гостиную приоткрылась, и несколько колонисток, шумные и румяные с мороза, начали накрывать на стол. Одна из них так стреляла глазами в сторону Вадима, что коммандос оживился и закрутил лопоухой головой, не выпуская крепенькую, как гриб, девицу из поля зрения.
Тишину вымело из комнаты поганой метлой. Вместе со звоном извлекаемой из «комода» посуды, шагами, шуршанием застиранной до дыр и аккуратно заштопанной скатерти, мгновенно накрывшей доски стола, женским сдержанным смехом в комнату вошел уют. Атмосфера изменилась, и Сергеев почувствовал, что сжатая в тугой узел пружина начинает потихоньку ослабевать, освобождая виток за витком.
Тут можно было не ожидать выстрела в спину. Тут можно было прикрыть глаза и задремать, разомлев от тепла. Тут пахло домом, выскобленным деревом, соленой капустой и горячим хлебом. Настоящим хлебом, который только что из печи. С корочкой и нежным мякишем. Такой хлеб больше всего любил Молчун. Любил больше всех лакомств. Но жизнь редко баловала мальчишку. Сухари, галеты, запитые водой, отдающей дезинфекатами и лежалый плиточный шоколад, если очень повезет.
Сергеев стал у окна и незаметно для себя самого закурил еще одну сигарету, выпуская дым в форточку. За стенами гостевого дома кибуц жил своей жизнью. Взбудораженный прибытием гостей поселок хрустел по снегу ногами прохожих, хлопал дверями, перекликался разными голосами и не думал успокаиваться. Закрывавшие небо маскировочные сети душили последние лучи потускневшего зимнего солнца. Холодало к ночи, воздух был прозрачен и чист, и на озябшем небе, у самого горизонта, из облаков вывалился бледный серп молодой луны.
– Убрать, что ли, сетки? – спросил Сорвиголова за сергеевской спиной. – Ну, на кой они нужны при таком раскладе?
– А если я ошибаюсь?
Левин рассмеялся.
– Да ну? Миша, что-то я тебя не узнаю! С каких пор в тебе поселился бес сомнений?
Сергеев пожал плечами.
– Ты насчет того, что здесь есть наблюдатели, пожалуйста, вслух не говори… – попросил Левин, понизив тон почти до шепота. – Не надо…
– Ты же человек военный, – сказал Сергеев негромко. – Сам должен понимать.
– Я понимаю. Тут всегда война, а, значит, есть и агенты. Что уж жизнь из меня выжгла, так это наивность. Тут вот в чем дело, Миша… Не то чтобы я хотел что-то скрывать от своих, но…
Он помолчал.
– Кибуц, по определению, место, где не должно быть сомнения в товарище. Иначе идея становится нежизнеспособной. Тут все делается вместе. Работа, воспитание детей, приготовление пищи, оборона периметра. И иначе никак нельзя. Мы – одна большая семья. Это не идеология, Сергеев. Это метод выживания. И если в эту семью бросить зерно взаимного недоверия, то – все! Пиши – пропало…
– Так ты с агентурой не борешься?
Левин улыбнулся так, что Михаил невольно повел плечами, как от холода.
– Ну, почему не борюсь? Борюсь. И не один. У меня и помощники есть.
– Много?
– Двое. Но им я по-настоящему доверяю.
– Значит, Лева, у тебя своя контрразведка. Я бы удивился, если бы было иначе. И как успехи?
– Нормально.
– Не уверен, что ты делаешь правильно. Общий враг – неплохая цель для закрытого сообщества. Как ты поступаешь, когда находишь… агентов? Несчастные случаи? Таинственные исчезновения?
– По-разному, – уклончиво промолвил Левин.
– Я бы на твоем месте никого не трогал, – сказал Сергеев серьезно. – Что ты меняешь? Несколько дней, ну от силы месяц и к тебе внедрят кого-то еще. И не факт, что ты его вычислишь. Известный враг – наполовину друг. Ты, Лева, прямой, как танковый ствол. Ну, что тут у тебя можно нашпионить? Как капусту солить? Или как зерно высушивать? Послушай доброго совета: следующего засланного казачка не скармливай медведям, а, наоборот, холь и лелей! Пусть пасется вольно, шлет радиограммы начальству и удивляется твоей наивности и совершенству своей маски. Пестуй его. И только тогда, когда нужно будет действовать быстро и скрыто – пристрели. Только на глазах у всех. Без тайн и обмана.
– Умный ты мужик, Сергеев, но не пошел бы ты со своими советами куда подальше.
– Дело твое, Левин. «Вампиры» меня послушались. Я не говорю, что все плохо. Я боюсь того, что когда-нибудь ты ошибешься. И кто-то, кого ты подпустишь близко, потому что будешь в нем уверен, выстрелит тебе в спину… Разницу улавливаешь?
– Когда-нибудь все ошибаются…
– Резонно. Только цена у ошибок разная. Ты за окно глянь. Как твое хозяйство без тебя обойдется?
– Вот только не надо меня учить, – сказал Левин с плохо скрываемым раздражением, но не повышая тона. – Мы с тобой, конечно, не ровесники, Миша, но у обоих жизнь была не простой. У меня тоже кое-какой жизненный опыт имеется. Я знаю, что ты умеешь выживать, но ты одиночка. А одиночка умеет заботиться только о себе. Ты просто не привык заботиться о тех, кто рядом. Для тебя люди – это идея. Это человечество, город, отряд, но не отдельный человек – ты у нас стратег, Миша! Ты категориями личности не мыслишь. Так тебя учили. Для достижения стратегической цели можно пожертвовать не то что другими, а и собой…
– А что неправильного? – прервал монолог Сорвиголовы Сергеев. – Ты не так же делаешь? Не так мыслишь? Или тебе не приходилось жертвовать кем-то ради жизни остальных? Неужели ты, зная меня, действительно считаешь, что для меня люди – пешки, и только для тебя они бесконечная ценность? Лева, что ты говоришь? Я стратег, а ты тактик? Спасибо, конечно, за комплимент, но здесь и сегодня есть только тактика, а стратегия развития событий, увы, не от нас зависит. И те, кто эту самую стратегию формируют, Лев Андреевич, находятся не здесь, не в пределах досягаемости, что жаль, а очень далеко отсюда, и не пожалеют они ни меня, ни тебя. И подопечных наших тоже не пожалеют. Нет у них такого органа, чтобы кого-то пожалеть.
Левин покачал головой.
– Я знаю, что ты прав, Миша. Знаю, что никого из засланных казачков трогать нельзя. Но буду их уничтожать, тихо, хитро, незаметно, буду придумывать им геройские смерти, если придется. И держать все в секрете. Это нужно, чтобы выжить… А холить и лелеять это говно – тут уж извини.
– Не спорю. Делай, как знаешь. Это твоя вотчина.
– Вот и ладненько, – Левин слегка натянуто улыбнулся. Чувствовалось, что разговор его не на шутку разозлил.
Сорвиголова был для всех подчиненных непререкаемым авторитетом. По его приказу колонисты были готовы сражаться, трудиться и умирать. Каким бы праведным не был человек, но абсолютное подчинение развращает – с историей не поспоришь – и сам факт, что кто-то оспаривает позицию главы поселения был для него раздражающим.
«Интересно, – подумал Сергеев, глядя на собеседника искоса, – сколько времени пройдет, пока Лева превратится в местного тирана? Года хватит? Ведь совсем недавно он с удовольствием спорил и даже не стеснялся прислушиваться к чужим мнениям. Может быть, тут, в Зоне, это единственный метод управления? Тот же Равви, при всей его внешней простоте в общении, у себя в отряде правит железной рукой. Порядки в Бутылочном Горле, светлая память ребятам, были более демократичны, но тоже смотря с кем сравнивать! Госпиталь Красавицкого управляется авторитарно и с каждым годом все жестче и жестче… Страной ты управляешь или колонией из нескольких сотен человек – в период большой смуты плюрализм недопустим. Главное – не скатиться к тупому террору, естественно, по отношению к своим. А вот по отношению к чужим допустимо все. Тут ни у кого не должно быть сомнений. А если таковые возникнут, то рекомендуется навестить зрительный зал кинотеатра, в котором мы с Вадимом давеча побывали, зал, полный сытых крыс и обглоданных колонистов, если, конечно, он не выгорел дотла после нашего бегства. Посетить и задуматься над тем, что в этом мире возможно, а что нет, и какое отношение к этому всему имеет человеческая справедливость. Сильная рука, безжалостный к чужакам лидер – это неоходимо для выживания. Остается выяснить одно: когда человек, наделенный властью казнить и миловать, перестанет отличать своих от чужих?»
– Какая помощь тебе нужна? – спросил Левин, окончательно беря себя в руки.
– Пока что только информация. А потом определимся. Раненого надо переправить на Большую Землю.
– В Россию?
– Да.
– Ну, это, скорее, к Саманте, чем ко мне… Ты останешься здесь?
Сергеев отрицательно качнул головой.
– Есть у меня впечатление, что мое пребывание может быть для твоего хозяйства опасным.
– Ну, ты не Али-Баба, – улыбнулся Сорвиголова. – Это ради него к центру Киева «град» подтянули.
– Вот именно, что не Али-Баба. – Михаил оставался серьезным. – Я могу оказаться куда как вреднее для здоровья окружающих – «град», знаешь ли, не самое мощное оружие. Все зависит от обстоятельств. Есть у меня несколько доброжелателей, могут расстараться не на шутку.
– Спасибо, что предупредил, – пошутил Левин, внешне ставший почти прежним Сорвиголовой, но что-то неуловимое, оставшееся в воздухе между ними, мешало Сергееву поверить в обратное превращение. – Но выгонять тебя никто не станет, и не надейся. Пора к столу, все уже накрыли…
Распахнулась дверь, ведущая в комнату, где перевязывали Али-Бабу. Открыли ее резко, так что она хрустнула в петлях, и тут же с грохотом обрушился на пол массивный табурет, попавшийся под ноги с трудом сохранившему равновесие Матвею. Он вскочил, словно и не сползал в дрему последние десять минут. Вскочил и замер столбом, беззвучно разевая рот…
В дверях стояла Ира. Сергеев помнил ее совершенно другой, вернее, в памяти его отпечатался иной образ. Женщина, замершая в проеме, была совсем не хороша собой и даже не благообразна. Невысока, чтобы не сказать приземиста, с темными, жесткими, как проволока волосами, обильно тронутыми сединой. Черты лица ее были резки, кожа испорчена морозами, жарой и отсутствием должного ухода. Но ее глаза…
Ирина смотрела на Подольского с таким чувством, с такой нежностью и преданностью, что Сергеев совершенно против своей воли им позавидовал.
От напряжения, от электрического разряда, проскочившего между ними, воздух в комнате наполнился тревожными потрескиваниями, заставившими замолчать женщин, накрывавших стол. Замерла и замолчала помогавшая им Сэм, застыл Вадим, еще минуту назад заигрывавший с одной из колонисток.
Из всей череды женщин, прошедших через жизнь Сергеева, не было ни одной, которая бы смотрела на него так. И не было ни одной, на которую он бы смотрел так – разве что на Вику в период их бурного романа. Его любили искренне и неискренне, и он любил так же. И искренность с неискренностью в этой извечной игре отношений далеко не всегда совпадали.
В этом было счастье, и в этом не было счастья: все зависит от того, как посмотреть. И еще от того, как прокомментировать картинку.
Потому что, когда ветер несет от моря соленый, прохладный запах, когда на коже высыхают капельки ее пота, который был сладковатым, пряным на вкус…
Так легко и так приятно обманываться.
Михаил почувствовал себя неловко, словно подглядывал в щелку за чужими ласками, и отвернулся. Левин сделал так же, и они оба, переглянувшись смущенно, уставились в зарастающее изморозью стекло.
Глава 10
Сергеев и не предполагал, что схватка будет столь быстротечной.
Конечно, кубинцы всегда считались крутыми вояками, особенно в те годы, когда борьба за освобождение от колониализма и апартеида на советские деньги носила массовый характер, но то, что охрана каравана стоимостью в сотни миллионов долларов будет настолько халатна и беспомощна, было трудно даже предположить. И ведь не по бульвару прогуливались – известно, что в Африке безопасных дорог нет, – ехали по воюющей стране. Должны были, просто обязаны были, оплатить достойный конвой – БТРы, БМП – и на звено боевых вертушек не поскупиться.
Конвой, сопровождавший караван, был слабоват даже для перевозки сотни тонн топлива. Для местных партизан или эритрейских повстанцев горючка была очень даже не лишней, а уж об оружии и говорить бы не пришлось. То, что нельзя использовать, можно перепродать. В Африке, где цена жизни одного человека и полутора сотен человек отличаются только стоимостью потраченных патронов, Сергеев не рискнул бы перевозить такой груз без должной охраны.
Те, кто организовывал доставку – рискнули. В принципе, в их действиях была определенная логика. Не могли же они притащить из Европы целый батальон наемников, да и нанимать бойцов здесь, на месте, не могли. Это было бы равнозначно тому, чтобы нарисовать на лбу мишень, а на грудь повесить табличку: «Я – идиот! Ограбьте меня!». Впрочем, как минимум рота контейнеры сопровождала. Рота темнокожих парней из местных племен: бойцы, умеющие грабить, но не охранять и защищать. Шпана в разномастном хаки и с автоматами. Естественно, предатель, сообщивший маршрут каравана, был из их числа. Никто не стал его искать или оберегать во время атаки. И в планах такого не было.
Восемь минут. И еще пять на зачистку. Кубинцы не участвовали в добивании раненых и не мародерствовали. Было кому добивать и мародерствовать: команда Кэнди-Конго работала с огоньком, экономя патроны – со стороны бывшего поля боя доносились хрусткие удары мачете и иногда стоны или вскрики.
Ни сам Сергеев, ни Хасан, ни перепуганный до потери рассудка Базилевич в нападении практически не участвовали. Трудно было назвать участием бег трусцой с разряженными автоматами в руках на фоне горящих грузовиков и окровавленных тел под бдительным оком Вонючки и чернокожего оператора с теле– и фотокамерами, одетого в «разгрузку» поверх грязной майки с надписью «Я люблю Нью-Йорк». Но на пленке, Михаил это твердо знал, все будет выглядеть совершенно по-другому. На пленке даже неуверенная иноходь Базилевича будет выглядеть вполне бодрым шагом, а уж они с Аль-Фахри будут смотреться настоящими сухопутными флибустьерами. Что, в общем-то, и требовалось доказать всему цивилизованному миру.
Сергеев невольно покачал головой.
«Бред! Базилевич! С автоматом! Чихуахуа под седлом! Ну, не может же автор этого сценария считать всех остальных идиотами! Или все-таки может? Ведь не дурак же был Геббельс, говоривший, что люди охотно верят самой чудовищной лжи? И чем она глупее, тем охотнее верят? Что из того, что люди масштаба Базилевича, пусть даже и проигравшиеся по жизни в пух и прах, НИКОГДА не принимают участия в акциях, подобной этой? Они к таким эскападам просто не приспособлены! Что из того, если есть документ, подлинность которого признает любая экспертиза! Не верите! Вот посмотрите! Я и сам не знаю – зачем… Но вы узнаете? Это Базилевич? Ах, человек похожий на Базилевича? Ну, хорошо… Хорошо… Значит, человек похожий на Базилевича, участвует в операции по захвату оружия в Африке! Да, на границе с Эритреей! Что из того, что он был в Лондоне! Он же живет на деньги оппозиции! Вот они и профинансировали это нападение! Заметьте, это не я, это вы сказали! Я просто показал вам кинодокумент! Нет, нет… Не монтаж. Мы и сами думали, что монтаж, заказывали экспертизу… Пленка настоящая… Вот видите, здесь этот здоровый негр отрезает раненому голову… Да что ж вы так пугаетесь, не дай бог! Что ж вы такой впечатлительный! На войне, как на войне… Вот, на заднем плане стоит человек, похожий на Базилевича! Весь забрызганный кровью? Видите? А рядом с ним бывший военный советник Сергеев… Ах, помните? Да, да… Действительно, жил в Киеве, МЧС. Все так. Террорист, работал на террористов… Я не шучу, работал на оппозицию и имел еще интересы в этом деле. А рядом с ним арабский террорист, очень известный – Аль-Фахри. Понимаете теперь, куда шло оружие? А ведь обвинять во всем будут нас!»
Сергеев еще раз окинул взглядом поле боя и содрогнулся.
На каменистой взлетно-посадочной полосе, специально расчищенной для приема тяжелых самолетов, дымили два «транспортника» – брюхастые, одутловатые C-130. Под провисшим крылом одного из них ярко пылал, выплевывая из себя жирные черные клубы, грузовик с охраной. Вернее, с телами охранников – осколочный «выстрел» из гранатомета рванул прямо под тентом, обратив полтора десятка человек в фарш. Второй грузовик, осевший на корму, словно собака с перебитыми задними лапами, не горел и не дымился. Солдат, ехавших в нем, разбросало на несколько метров вокруг, а тело одного из них нанизало на лопасти пропеллера. В начале «взлетки» валялся на боку «лендровер», попавший под шквальный огонь из тяжелых пулеметов, а два его собрата уткнулись в валуны за пределами ВПП. И везде в красной пыли валялись тела… Изуродованные, практически целые, разорванные на части…
Кубинец недаром слыл неплохим стратегом тайных операций – нападение было произведено классически, в тот момент, когда контейнеры уже были закреплены на платформах, а колонна сопровождения еще не была сформирована: все только рассаживались по машинам. А вот охрана полосы сворачивалась – необходимости в ней уже не было, и часовые со стрелками занимали свои места в джипах. Вот тут-то и вступили в бой гранатометчики и мигом подскочившие на позиции моторизованные пулеметчики.
Восемь минут. Почти мгновенный огневой контакт. Вечность для тех, кто участвует в бою.
По контейнеровозам ударили снайперы – все стрелки были кубинцами. Лишь одному из них понадобилось два выстрела для того, чтобы убить водителя. Остальные справились с первого. Только один сопровождающий успел выпрыгнуть из машины и тут же попал под шквальный автоматный огонь группы заграждения.
В последнюю очередь стрелки ударили по самолетам.
Один из транспортников даже успел завести моторы и пытался развернуться, но тут заговорили едва успевшие разогреться тяжелые пулеметы, и тысячи крупнокалиберных пуль начали дырявить обшивку, прошивая насквозь фюзеляжи, баки, кабины и затаившихся в них людей. Четыре «машингана», делающих более семисот выстрелов в минуту, превратили оба C-130 в решето, а экипажи и обслугу – в покойников менее, чем за три минуты.
Целыми остались только контейнеровозы и контейнеры. Стандартные сорокафутовые контейнеры, без маркировок. Обслуга, прибывшая на самолетах, руководила выгрузкой-погрузкой настолько ловко, что возникало впечатление, что в работе участвует натренированная команда. Затаившимся в засаде оставалось только ждать, пока прибывшие закончат дело, и уж потом…
Все, что задумал Раш, пока получалось. Случайности в таких вот партиях крайне редки, а это значит, что Рашид Мамедович продумал все в тонкостях и дело свое знает туго. «Настолько туго, что и мы с Хасаном бродим в кадре с автоматами в руках, исполняем свои роли в фотосессии и мирно готовимся к закланию».
Сергеев посмотрел на Аль-Фахри.
Араб стоял рядом, заложив за спину руки и полуприкрыв глаза, напевал что-то тягучее, без слов. Он был спокоен. Михаил чувствовал его настроение: он и сам был не чужд фатализма.
Нукер был готов умереть. Нукер был готов сражаться и убивать. Нукер не хотел умереть на коленях в любом случае.
Хасан был врагом – так сложились обстоятельства. Но он был достойным врагом. Сергеев мог убить его без колебаний в нужный момент, но не мог не уважать, как противника. Араб был опасен, словно гремучая змея, но невольно вызывал восхищение силой своего духа.
Базилевич же сидел на земле, растерянный, жалкий и нелепый. Он был смешон в этой криво сидящей военной форме, и запах пота, исходящий от него, был настолько наполнен этим страхом, что шибал в ноздри, как ацетон, перебивая тяжелую вонь спекшейся на жаре крови. Он видел, что дело кончено, и боялся выстрела в затылок, который мог прозвучать в любую минуту.
А он мог прозвучать…
В нескольких метрах сзади, в тени чахлого рахитичного дерева, им в спины пялилась Вонючка. Сержант Че была возбуждена боем, да так, что едва сдерживала дрожь. Запахи крови, гари и пороха действовали на нее круче мужской ласки: на верхней губе выступили крупные капли пота, кончик широкого носа подрагивал, по хэбэ расплывались темные пятна. И глаза… Глаза у нее были безумные и стеклянные, словно не она смотрела на пленников, а нечто, на человека мало похожее, сидящее у нее внутри.
Рядом с ней, опасливо косясь на старшую, толклись двое здоровых, но бестолковых и неуютно себя чувствующих негра из здешних. Чувствовали они себя неуютно не потому, что вынуждены были охранять пленных в обществе странной сержантши с неприятным взглядом – эти тонкости их не интересовали. А вот то, что остальные бойцы отряда Кэнди грабили трупы, а они в этом участия не принимали, было действительно волнительно и заботило охранников значительно больше, чем исполнение приказа.
На ВПП выехал джип Рашида, и он выполз наружу, под лучи вечернего солнца, покрасневшего от вездесущей пыли и пролитой крови. Неуклюже ковыляя в непривычной обуви, похожий на панду-переростка, Рахметуллоев зашагал к стоящему у контейнеровозов Кубинцу, стараясь держаться подальше от разбросанных там и тут фрагментов тел.
– Ну? – сказал Хасан негромко на фарси. – Что будешь делать? Ждать дальше?
– Чего ты беспокоишься? Он же обещал оставить тебя в живых? – отозвался Сергеев.
Аль-Фахри помолчал несколько секунд, пожевал губами что-то невидимое и просвистел своим простреленным горлом:
– Я ему не верю…
– Я ему тоже не верю, – согласился Сергеев, в очередной раз оглядывая диспозицию. – Может быть, и поверил бы, но мы ему сейчас настолько без надобности, что даже удивительно – почему еще живы! Разве что ему еще нужно что-то доснять?
Базилевич, не понимавший чужого гортанного языка, посмотрел на Сергеева своими глазами раненой лани и быстро-быстро зашептал, сглатывая слова:
– Надо бежать, Михаил Александрович! Надо бежать! Нас всех убьют! Я знаю Рашида Мамедовича, знаю, поверьте, он очень жестокий человек… Я вас прошу, не бросайте меня! Прошу! Они убьют меня! Они вас тоже убьют!
Губы у Антона Тарасовича ходили ходуном, шлепали одна о другую. Он начал раскачиваться всем телом, то и дело ударяя ладонями о пыльную землю, припадая грудью к собственным коленям.
– Эй! – весело окликнула их Сержант Че. – Мачо! Скажи своему дружку, чтоб закрылся! Не то я забью ему в глотку его колокольчики!
– Мне страшно! Мне страшно! Мне страшно! – продолжал Базилевич, монотонно выбрасывая из себя слова, словно мулла, распевающий молитву. Он потерял контроль над собой и начал соскальзывать во влажную тьму безумия, и какие именно демоны ждали его в этой тьме, Сергеев даже и предположить не мог. – Сделайте что-нибудь! Сделайте что-нибудь! Сделайте что-нибудь!
– Думаю, – сказал Сергеев, оглянувшись, – что тебе, Антон Тарасович, действительно лучше помолчать. Никто тебя бросать не собирается, но если наша барышня выполнит обещание, то брать с собой будет нечего…
Глаза у Базилевича раскрылись еще шире, и он уже не шептал, а просто шевелил губами, словно кто-то выключил звук. А, может быть, он действительно начал молиться? В таких случаях и атеисты вдруг ощущали религиозный экстаз. Скорая смерть, знаете ли, способствует вере в чудеса.
– Ну, почему, – произнес Хасан на английском, так, чтобы Базилевич его понял, если еще был способен понимать чьи-то слова, – почему я должен идти на заклание, как баран, да еще и вместе с этой тряпкой… С предателем…
В голосе его звучала неподдельная тоска.
– Зря ты остановил меня тогда, в Лондоне, когда у меня еще был пистолет, Сергеев. Нас бы убили, но и мы бы успели убить многих из них… Отважные попадают в рай!
Сергеев едва заметно пожал плечами.
– Ты был бы уже мертв, Хасан. А так – ты все еще жив. У мертвеца нет надежды. А у тебя есть…
Аль-Фахри слегка повернул голову в сторону собеседника и ухмыльнулся краем рта.
– Надежда? Красивое слово. Сколько их здесь? Полсотни? Или больше? Они только что напились крови, они сильны, у них оружие… На что ты надеешься, Сергеев? На чудо?
– Мигелито, – проворковала Вонючка за спиной, – мальчик мой! Хотя я с нетерпением жду нашей интимной встречи, но если ты не заткнешься…
На этот раз Сергеев повернулся к Вонючке всем корпусом и уперся взглядом в ее горящие недобрым огнем глаза.
Сзади него, на полосе, усеянной телами, медленно молотил винтами горячий до густоты воздух изрешеченный крупным калибром транспортник, так и не закончивший разворот. С откинутой аппарели свисал обезглавленный труп.
Надеяться на чудо было бы непростительной глупостью. Мангуст всегда говорил, что умный курсант надеется только на себя, а опытный – на удачное стечение обстоятельств.
Сердце Сергеева начало биться быстрее, адреналин брызнул в жилы и смешался с кровью. Голова вдруг стала легкой, мысли прозрачными и быстротекущими, и Михаил вдохнув полной грудью, понял, что будет делать дальше.
– Ну, так что ты стоишь? – спросил он Вонючку, улыбаясь. – Что ты стоишь, красотка? Чего же ты до сих пор не отрезала мне яйца, неотразимая! Что тебе мешает? А? Что? Хочешь, скажу? Хочешь? Ты не можешь меня тронуть потому, что ты никто! Никто! Тупая, вонючая сука, не годная ни на что, кроме как делать грязную работу. Да если бы ты только попыталась причинить зло хоть кому-нибудь из нас, Кубинец бы порезал тебя на ремни! Он бил бы тебя сапогом по твоей мерзкой физиономии и мочился в твой поганый рот!
Базилевич посмотрел на Сергеева, перевел на Хасана полные животного ужаса глаза и начал заваливаться на бок, теряя сознание.
Сергеев намеренно говорил на английском, медленно и раздельно, чтобы спич был по достоинству оценен двумя другими охранниками. Один из них, скорее всего, знающий английский, заржал в голос, словно увидел гэг Бени Хилла, и принялся, хихикая, говорить что-то напарнику – наверное, переводил.
Сержант Че тоже расплылась в улыбке, но Сергеев, увидевший, как напряглись ее пальцы, сжимающие цевье АК, понял, что и улыбка, и спокойствие дались ей нелегко.
– А ну не спать! – заорал Михаил и внезапно пнул Антона Тарасовича в испачканный бок. – Не спать! Замерзнешь!
Удар вышел, как и задумывался – болезненным. Базилевич взвизгнул поросенком, хватаясь за ушибленные ребра, но зато сознания не потерял.
– Что смотришь, сука? – продолжил Сергеев, уже откровенно паясничая в угоду двум конвоирам, уже не сдерживающим смех. – Ты никто! Тебя же никто даже из жалости не трахнет, вот ты и ходишь с автоматом и держишься за него, как за хер! Все потому, что живого не видишь годами! Даже те, кого ты пытаешь, выберут смерть, потому что трахать тебя – страшнее смерти…
У Сержанта Че начала дергаться щека, а вместо глаз образовались провалы. Она оскалила зубы и вдруг, неестественно вытянув шею, словно атакующая змея, зашипела на пленников и вместе с дыханием из ее рта вылетело облако мелких капель слюны.
– Аггггг-ххх!
Звук был по-настоящему страшен, как и это жуткое в своей противоестественности, невозможное для нормального человеческого тела, движение головы. Сергеев даже слышал, а может быть, ему это показалось, как похрустывают позвонки.
– Аггггг-хххх!
Если в мире когда-нибудь существовали ведьмы, то выглядели они именно так, как Вонючка в этот момент.
– Ты умрешь, Мигелито! Сдохнешь! Я разрежу тебя на части живого! Я настругаю тебя, как хамон, ты, кастрат! Я буду грызть тебя зубами, грязный педераст!!!
Она не кричала – хрипло орала, топчась на месте от ярости, не находящей выхода. Автомат в ее руках дергался, как у припадочной. Укороченный АК, снятый с предохранителя: Хасан не сводил с него глаз.
– Закрой рот, вонючая тварь, – выплюнул ей в лицо Сергеев, наполнив голос максимальным презрением. – От тебя смердит так, что любой мужчина предпочтет стать педерастом, чем спать с тобой!
И тут случилось то, чего он ждал.
Охранник, понимающий английский язык, засмеялся во все горло и с размаху шлепнул Сержанта Че по заднице. Он не понимал, что она опасна, как граната с вынутой чекой. Ему, выросшему в стране, где женщина всегда была товаром, средством для удовлетворения похоти и пустым местом, даже в голову не приходило, что этот шлепок, который можно было счесть проявлением симпатии, последнее действо в его жизни.
Реакция Сержанта Че последовала незамедлительно. Кубинская госбезопасность натаскивала своих сотрудников не хуже, чем Старший Брат. И те, кого учили убивать инструктора с гаванской Лубянки, умели это делать мастерски.
Сергеев видел все фазы движения.
Провоцируя Вонючку, он ожидал чего-то подобного, но все равно был поражен скоростью исполнения и отточенностью приема. Казалось, лезвие тяжелого ножа само прыгнуло ей в ладонь, рука, подгоняемая инерцией разворота корпуса, описала стремительный полукруг, шорхнула под напором стали разрезаемая плоть, и голова шутника со все еще распахнутым в смехе ртом, начала заваливаться назад, открывая взглядам свидетелей совершенно другую улыбку.
Второй охранник, знавший английский похуже, реагировал на смерть товарища со скоростью опытного бойца, но и ее хватило только на то, чтобы начать поднимать автомат. Совершив па, похожее на танцевальное, Сержант Че уперла свой АКМ ему в солнечное сплетение, и нажала на курок, продолжая вдавливать ствол в тело противника. Из спины партизана вырвались куски плоти и пороховой выхлоп, но все это Сергеев видел, словно в рапиде. Он уже летел, распластавшись над землей в отчаянном прыжке, понимая, что времени исправлять промах у него не будет. Одна попытка. Всего лишь одна.
Вонючка увидела его движение периферийным зрением, но ее автомат был погружен в тело противника и тот – здоровущий парень почти двухметрового роста – завалился на нее всем весом, мешая отразить атаку. В этой ситуации Сержант Че сделала все возможное, но прикрыться своей жертвой не успела. Сергеев врезался в нее с мощью пушечного ядра, нанося удар локтем и коленом одновременно. Хрустнули кости. Вонючку смело, словно ударом молота, и швырнуло вместе с мертвым охранником на кривой узловатый ствол безымянного деревца. Снова хрупнуло и оба тела мешком рухнули у корней. Из спины убитого торчал покрытый кровью, как ржавчиной, автоматный ствол.
Сергеев по инерции кувыркнулся, больно ударившись плечом о сухую и твердую, как железо, землю и тут же вскочил на ноги, сжимая в руках оброненный первым убитым автомат. Время продолжало тянуться, словно растаявшая на жаре ириска. Медленно поворачивался не успевший дойти до контейнеровоза Рашид, выпрямлялся Кэнди, и мачете в его руках отразило луч закатного солнца. Пулеметчик в кузове пикапа начал поворачивать голову в сторону, откуда только что звучали выстрелы и крики…
Когда-то, под пронзительным крымским небом, в испепеляющем зное курортного для остального приезжего люда лета, Сергеева учили определять, какая из целей несет первоочередную опасность, а с поражением какой можно мгновение повременить. Учили хорошо, вгоняя методики просчета на уровень подсознания, потому что в боевых условиях рефлексы всегда значительно надежнее, чем умственная деятельность. Инстинкт эффективнее разума. По-настоящему хороший боец – этот тот, кто умеет отдаться инстинкту в нужный момент и вовремя вернуться обратно.
Поэтому Рашид остался жив.
А пулеметчик даже не успел окончить поворот головы. Сергеев снес ему полчерепа одиночным выстрелом и раньше, чем убитый упал на рифленое железо в кузове, выпустил короткую очередь по Кэнди. Он не понял попал или нет: дистанция была пустяковой – метров тридцать, но между ним и Кэнди был смятый взрывом джип и от его горящих колес клубился черный, словно сажа, дым… Мелькнула рубчатая подошва ботинка, парил над дымом мачете… Сергеев начал бег в сторону открытой аппарели и увидел, что Хасан тоже стартует с проворством спринтера. И даже Антон Тарасович, в котором от смертельного страха проснулись инстинкты, бежит на четвереньках, словно неуклюжий заяц, и от каждого его движения вьется красная марсианская пыль…
И в этот момент мир снова набрал скорость.
Гильзы, медленно взлетающие в раскаленный воздух, вдруг исчезли из поля зрения. Ударил в уши многоголосый шум кипящего вокруг действия: крики, рокот дизелей, равномерный низкий вой крутящихся вхолостую самолетных винтов, лязг металла.
Они не бежали – они летели по отлогому склону, ожидая свинцового шквала, который мог обрушиться на них каждую секунду, и выскочили на полосу в тот момент, когда охрана Раша открыла по ним огонь. Но теперь туша транспортника уже закрывала беглецов от обстрела, и стрелкам надо было менять позицию. Краем глаза Михаил видел Базилевича, который несся рядом с ним, забыв о дыхании и стуча ботинками, как атакующий носорог копытами. Хасан стелился над землей со стремительной грацией профессионала, и в руках у него уже был неизвестно когда поднятый «калаш».
Семьдесят метров до аппарели C-130 они преодолели за рекордное время, так Михаил не бегал даже в молодые годы. Воздух внутри фюзеляжа был раскален, как в печи, сквозь проделанные пулями дыры в оболочке били, перекрещиваясь, световые лучи. Сергеев проскочил через них, как через паутину, отметив сильный запах авиационного керосина и разогретого масла. На доли секунды ему стало страшно. Транспортник был так изрешечен, что сама мысль о том, чтобы поднять его в небо, казалась кощунством. Пулеметы в клочья изорвали топливопроводы и маслопроводы, превратили в дуршлаг дюралевый корпус, навигационное оборудование…
Протиснувшись в тесный проход между переборкой и все еще принайтовленным к крюкам креплений джипом, который так и не успели выгрузить, Михаил распахнул дверь в кабину экипажа.
Тот, кто никогда не видел, что делает с человеческой плотью пулеметная пуля авиационного калибра, тот и представить себе не может…
Сергееву некогда было ужасаться.
Он одним движением частично освободил кресло от того, что когда-то было пилотом и схватился за рычаги. На приборной доске не хватало доброй половины приборов, в ноздри лез горький запах горелой изоляции, но это было к лучшему, потому что из-за него Михаил не слышал других запахов. Самолет трясло, одна из турбин захлебывалась, и транспортник то и дело бросало в дрожь. Взлет был безумием. Но остаться на земле означало верную смерть. Моторы взревели, винты слились в серебристые круги, полосуя воздух, и самолет завершил разворот, начатый теперь уже мертвым экипажем.
За спиной Сергеева гулко застучал автомат: Хасан наконец-то обнаружил цель. В кабину сунулся было Базилевич, но увидев то, что было разбросано по креслам, метнулся обратно, стремительно зеленея лицом, и замер, забившись где-то между переборкой и джипом.
Моторы, за исключением одного, как ни странно, обороты держали, но Сергеев отлично понимал, что при таких повреждениях отказ может случиться каждую секунду. А уж на земле это произойдет или в воздухе – особой разницы не будет: остаться на ВПП или упасть с полутора сотен метров означало умереть. Самолет ощутимо тянуло вправо, и Михаил «на автомате» откорректировал увод тягой.
Воинство Рахметуллоева уже пришло в себя. Через остатки остекления кабины Сергеев видел, как бегут к полосе вооруженные люди, как козлом прыгает в их сторону пикап с пулеметом в кузове, как, пригнувшись, с удивительной при его комплекции скоростью, спешит к своему джипу Раш. Будь на крыльях C-130 пулеметы – и диспозиция была бы изменена за несколько секунд, но пулеметов на крыльях не наблюдалось. А стрелок в кузове пикапа добрался наконец до гашетки своего «машингана», и над истерзанным самолетом пронесся свинцовый вихрь. Тряска мешала пулеметчику прицелиться, но дистанция стремительно сокращалась, и вскоре он сможет стрелять в упор.
Самолет уже не катился, а бодро ехал по полосе, оставляя за собой огромное красное облако пыли, поднятой пропеллерами. Джип Рахметуллоева рванул в сторону, как испуганная антилопа – из открытых окон беспорядочно палила испуганная охрана и пули стучали по обшивке, а одна даже прожужжала совсем рядом, влетев через разбитые стекла. C-130 пронесся по тому месту, где двадцать секунд тому назад стоял вездеход Рашида, и удирающего прочь противника затянуло пылью.
В кабину проскользнул Хасан, проехался взглядом по разбитой приборной доске и, сунув ствол автомата в выбитую форточку, дал несколько коротких очередей куда-то вперед и вправо. По рубке запрыгали стреляные гильзы, Сергеев вывел газ до упора и попытался разглядеть, по чему стреляет Аль-Фахри. Увиденное не радовало. Прыгая по бездорожью так, что колеса отрывались от земли, наперерез им несся грузовик, и его водитель явно собирался пойти на таран, поставив машину поперек полосы. Грузовик был старый, один из тех, на которых везли горючее, но достаточно шустрый, чтобы успеть перегородить «взлетку». Хасан снова выстрелил, и тут же АК лязгнул затвором – кончились патроны. До момента, когда грузная туша транспортника оторвется от земли, оставалось несколько секунд. Аль-Фахри зашарил по кабине в поисках сергеевского автомата, Михаил скосил глаза на приближающегося африканского Гастелло в сухопутной версии, и потянул штурвал на себя изо всех сил.
Сзади, на аппарели, что-то грохнуло, самолет содрогнулся от удара. Гидроусилитель рулей высоты скорее всего был поврежден пулями, потому что у Сергеева от усилия захрустели мышцы, но нос самолета все-таки приподнялся. C-130 подпрыгнул, просел вниз, снова подпрыгнул…
Аль-Фахри нащупал оружие и снова приник к окну, но грузовик уже был рядом: в кузове виднелись несколько бочек, из кабины его кубарем летел кто-то, очень похожий на Кэнди, такой же массивный и ловкий, и стрелять было, в общем-то, бесполезно, зато самое время было начинать каяться.
Транспортник снова подпрыгнул, из фюзеляжа раздался перекрывающий рев моторов крик Базилевича. Сергеев зажмурился в ожидании удара. Самолет коснулся земли и сразу же пошел вверх, но не взлетел, кряхтя от натуги, а перепорхнул, словно ожиревший домашний гусь на несколько метров. Грохнули отбойники амортизаторов шасси, у Сергеева ухнул в пятки желудок: C-130 взмыл вверх, торжествующе ревя моторами, и по касательной врубился стойкой в подкатившийся под фюзеляж грузовик: как раз в измятую кабину. Сергеев не видел момента удара, но транспортник швырнуло в сторону так, что край правого крыла прошел в сантиметрах над рассохшейся землей. Грузовик скрутило, как кусок фольги: он взмыл вверх, наперегонки с оторванной стойкой шасси и уже в воздухе расплылся огненным шаром, словно заряд фейерверка. Взрывная волна ворвалась в фюзеляж через незакрытую аппарель и вылетела, промчавшись насквозь через весь транспортник, с грохотом захлопнув дверь кабины. Тяжелая машина закачалась, как лодка на волнах, но продолжала с натугой, медленно набирать скорость и высоту.
Снизу ударил тяжелый пулемет: его оглушительное стаккато не могли заглушить ни моторы, ни рев ветра, но стрелок явно не взял упреждение, и ни одна пуля в фюзеляж не попала. Зато автоматчики просто осыпали самолет очередями, но для них дистанция уже была великовата. Снова застрочил пулемет, и на этот раз стоящий за гашетками целил гораздо лучше – два раза в корпус ударило, словно кувалдой, но старый, построенный, наверное, лет тридцать назад «сто тридцатый» продолжал тянуть вверх с упорством мула.
Альтиметр был разбит. На глаз они набрали полторы сотни метров, но Сергеев понимал, что радоваться пока рано, ничего еще не кончилось. А тем, кто с грехом пополам взлетел, надо бы еще и сесть хоть как-то… И словно в ответ на эту мысль из правого двигателя, как раз того, который захлебывался еще на земле, ударила струя огня и повалил черный, маслянистый дым. Потом сработала система пожаротушения, движок окутался паром, фыркнул и затих – винты уже не образовывали сверкающую плоскость, а вяло крутились от набегающего потока в режиме авторотации. Но самолет продолжал полет и даже набирал высоту. Сергеев посмотрел на левое крыло – за ним в воздухе тянулся туманный шлейф – скорее всего, вытекало горючее. Но зато оба левых мотора работали бесперебойно.
Михаил буквально силой – руки сводило от напряжения – заставил себя отпустить натянутый на себя до упора штурвал и перевел транспортник в горизонтальный полет. С-130 слушался рулей с неохотой, не исключено, что пулями были повреждены обе системы гидравлики – и основная и дублирующая. Как посадить машину без одного из шасси, сколько еще времени сможет пробыть в воздухе многотонный самолет, и что будет с ними в тот момент, когда откажут гидроусилители или вытечет из трубопроводов все топливо, Сергееву и думать не хотелось. Они были живы, хотя, по логике вещей, должны были умереть еще четверть часа назад. И это было вполне достаточным поводом для радости.
Путь один – лететь на восток, к океану. Дальнейших планов не было. Да и откуда им было взяться?
По дырявой кабине гулял ветер, говорить было невозможно. Хасан сидел на полу у двери и трогал рукой оцарапанную щеку. Из раны на щетину сочилась кровь, и он то и дело смахивал ее грязной ладонью. Заметив, что Сергеев отвлекся от управления самолетом, Хасан попытался что-то сказать, но расслышать его шипение Михаилу не удалось, он махнул рукой, мол, позже переговорим, Хасан улыбнулся в ответ и зачем-то начал стучать по двери в кабину.
Сергеев не понял, зачем Хасан выстукивает по дюралю в таком непонятном рваном ритме, а потом увидел, как в серебристом дверном полотне появляются отверстия, беспорядочно, одно за другим, и сделал такое страшное лицо, что Хасан успел оглянуться и броситься на пол, за мгновение до того, как две новых дырочки появились как раз в том месте, где только что была его голова.
Считая про себя секунды, Михаил на всякий случай щелкнул тумблером автопилота. Табло индикации режима полета было разбито, но, похоже, что сам механизм работал – автоматика взяла штурвал под контроль. Можно было только удивляться живучести систем этого древнего самолета, но времени на это не осталось. Еще одна пуля пробила дверь и, вжикнув по перемычке остекления, вылетела прочь из кабины, как раз навстречу легким, похожим на сигаретный дым, облакам, обтекающим фюзеляж.
Автомат Сергеева был в руках у Аль-Фахри. Михаил зашарил глазами по кабине и натолкнулся взглядом на залитую кровью кобуру одного из пилотов, пристегнутую к огрызку торса, зажатого между переборкой и креслом штурмана. Через секунду у Сергеева в руке оказалась 9-миллиметровая «беретта», а сам он замер возле всё еще закрытой двери, силясь расположиться так, чтобы его не зацепило следующей серией выстрелов.
Теперь, находясь совсем рядом, они могли разговаривать, но необходимость в этом отпала – надо было действовать. Хасан сделал безошибочно опознанный Сергеевым жест рукой – «смотри слева», а дальше все пошло как по нотам. Дверь распахнулась и вместе с воздухом, который дунул в пустоту фюзеляжа, словно в аэродинамическую трубу, они вкатились в грузовой отсек под прикрытием принайтовленного джипа.
В отсеке было холодно, значительно холоднее, чем в кабине. С-130 летел на высоте более километра и, похоже, по чуть-чуть забирался все выше, дыхание Сергеева сразу же начало «парить». Это было очень некстати: вырывающиеся изо рта облачка могли прекрасно указать на его местонахождение. Чуть опустив подбородок, Михаил принялся дышать в ворот хэбэ – повлажневшая материя скрадывала дыхание. Он сделал еще несколько шагов вприсядку и обнаружил Базилевича. Вернее, услышал: мужественный лидер оппозиции в изгнании отбивал зубами такую барабанную дробь, что попасть в него можно было с закрытыми глазами. Антон Тарасович, не будь дурак, нашел себе превосходное место для укрытия – забился между сиденьями в джипе и вжался всем телом в пол. Для того, чтобы лежать и бояться, место было на редкость комфортным.
Услыхав осторожные шаги Сергеева, Базилевич задышал свободнее и даже подал голос шепотом:
– Это она, Михаил Александрович, – прошептал он еле слышно, но все же перекрывая гудение ветра у аппарели. – Там, у входа…
Сергеев медленно лег на металлический пол, даже не лег – растекся, перейдя телом в другое физическое состояние. Обзор был так себе – видимость перекрывали колеса машины и парковочные крюки, к которым она была привязана. С нижней точки Михаил мог видеть очень малую часть пространства. Значительно меньшую, чем ему бы хотелось, но все же, все же…
В хвостовой части, поперек аппарели, зацепившись разбитой мордой о гидравлические штанги, перекосившись, стоял армейский вездеход. При взгляде на него Сергеев понял, что так грохнуло в корме самолета в момент взлета. Вонючка, а в том, что это была она, Михаил не сомневался, сходу вскочила «лендровером» на погрузочную платформу С-130 за секунды до полного отрыва и теперь пряталась где-то в самолете. Хорошо хоть транспортник – не пассажирский лайнер, в котором можно долго играть в прятки, но сказать, что 130-й совсем уж не имел мест, где мог спрятаться человек с комплекцией Сержанта Че, было бы самонадеянной глупостью. Вонючка была профессионалом. То, что она выжила после ударов Михаила, было прекрасным тому подтверждением. Как любой профессионал, она имела уязвимые места, их Сергеев и использовал при побеге, однако на роль легкой добычи не подходила совершенно. И чтобы остаться в живых, следовало постоянно об этом помнить.
Сергеев выщелкнул обойму из «беретты» – она была полна и снова дослал магазин в рукоять. Сержант Че обстреливала двери в пилотскую кабину с возвышения, иначе бы ей мешал «лендровер». Им просто повезло, что порыв ветра и сотрясение захлопнули двери. Не случись этого, и для Вонючки застрелить их в спину было бы делом нескольких секунд. Пока все складывалось в их пользу, но любая ошибка могла изменить расклад. Сергеев «перетёк» на полметра дальше и снова осмотрелся, разглядывая возможную позицию Сержанта Че под другим углом.
У Вонючки было несколько вариантов. Первый из них – использовать фактор внезапности и расправиться с беглецами сходу – провалился. Даже беспомощный, но с перепугу шустрый Базилевич, успел забиться в норку. Дальше – начиналась позиционная борьба, в которой Сергеев с Хасаном имели определенное преимущество: их было двое. Аль-Фахри замер с другой стороны джипа, выставив вперед ствол автомата – Михаил видел его.
Еще полметра. Еще. Теперь Сергеев был уверен, что самолет продолжал потихоньку набирать высоту. Земля в проеме откинутой аппарели явно удалялась, хотя медленно. Через некоторое время в грузовом отсеке будет невозможно дышать. Он физически ощущал, что Вонючка находится где-то рядом. Она напряженно ждала их ошибки, ждала, пока кто-то из них подставит свою голову под пулю. Совсем рядом.
Выглянув из-за колеса, Сергеев постарался «сфотографировать» картинку и тут же спрятался вновь. Он даже закрыл глаза, мысленно «проявляя» увиденное, стараясь с особым тщанием восстановить детали.
Джип. Смятое правое крыло. Разбитая фара. Правое колесо приподнято над полом. Видны рычаги подвески: целые, несмотря на силу удара. Рамка лобового стекла почти оторвана и лежит на капоте. Под кузовом чисто. Низ сидений и пол машины не просматриваются. Это место номер раз, но уж больно бесхитростное для Сержанта Че укрытие.
Скамейка-рундук вдоль правого борта. Смята и искорежена. Судя по ширине – спрятаться там нельзя, разве что боком, но даже втиснувшись туда, быстро позицию не сменишь. Успеешь десять раз схлопотать пулю. Исключаем.
Далее… Голые ребра лонжеронов. В свете рвущегося в фюзеляж через пробоины закатного солнца видна каждая заклепка. Змеящиеся по полу растяжки. Транспортировочная сеть, свободно свисающая с креплений бесформенным мотком…
Сеть! Сергеев еще раз прошелся внутренним взглядом по картинке. Сеть, почти идеальное место для того, чтобы затаиться. Вонючка была здорово помята во время столкновения, но не настолько, чтобы потерять подвижность окончательно. Ее девичьей прыти вполне хватило на то, чтобы добежать до машины и, догнав на полосе взлетающий транспортник, успеть заскочить на откинутый пандус сходу. Но ездить, это не прыгать или бегать на своих двоих. И уж точно, что не ползать в узких монтажных проходах корпуса.
Михаил переложил корпус налево и, выставив перед собой ствол пистолета, выстрелил по небрежно уложенному мотку сети, расположенному между скамьей-рундуком и джипом. Выстрел прозвучал негромко. Пуля щелкнула по фюзеляжу и ушла в никуда. Сергеев перевел прицел левее, и тут в метре от того места, куда он стрелял секунду назад, полыхнуло. Щеку обдало воздухом и тяжелая крупнокалиберная пуля прошила переборку со звонким щелчком. Он невольно отпрянул, и в тот же момент справа рявкнул АК Аль-Фахри, но выстрел, сделанный арабом, был из категории отвлекающих, для него цель была перекрыта передком «лендровера». Омедненная автоматная пуля прошила колесо вездехода, покрышка лопнула с шипением и джип просел, еще больше заваливаясь на бок. Вонючка выстрелила в ответ и тоже безрезультатно, но Сергеев засек место вспышки и дважды выпалил туда, выставив из-за кузова только кисть.
Читать бесплатно другие книги:
