Ода абсолютной жестокости Скоренко Тим

– Император встречается с каждым берсерком?

– Да. Ты – последний.

– Ты говоришь мне это как друг или тебе поручено?

– Мне поручено подготовить тебя, – говорит Цикра.

У меня по-прежнему нет друзей. Я привык к этому. Но здесь, во дворце, это выглядит странно, потому что отсутствие друзей не компенсируется страхом передо мной. Они не боятся меня, они не считают меня другом, значит, на них нельзя положиться, ни на кого.

Хотя есть два человека, которым, как мне кажется, я могу доверять. Это женщины. Бельва и Рита. Рита, которая не виделась со мной в течение длительного времени, а потом подошла к Бельве и всё рассказала ей. И пожелала удачи. И искренне, по-женски, сказала, что я – лучший мужчина, о котором только может мечтать женщина, во всех смыслах.

– Тогда готовь.

– Сегодня и завтра у тебя не будет силовых тренировок. Киронага уехал утром по неотложным делам. Сегодня во второй половине дня ты остаёшься здесь; я расскажу тебе, как вести себя с Императором, как разговаривать с ним. Как и на каком расстоянии необходимо от него находиться. Это не слишком сложный, но обязательный свод правил.

– Хорошо.

– Есть одна вещь, с которой ты должен ознакомиться. Я думаю, она тебе пригодится в диалоге с императором.

Он берёт со стола тяжёлый фолиант, вероятно, подготовленный заранее для того, чтобы показать мне.

Надпись на обложке гласит: «Император Великой Империи». И всё.

Он открывает книгу. Пролистав несколько страниц с изящными рисунками и золотым тиснением, он открывает страницу с портретом в овальной рамке. На портрете изображён смуглый черноволосый мужчина с золотой серьгой в правом ухе. Соседняя страница разворота заполнена текстом.

– Это первый Император. Великий Жерсан.

Текст – это перечисление заслуг Императора. Он разбил несколько армий соседних государств, сломал сопротивление черни, присоединил к Империи бесчисленное множество земель.

– А вот Император Лоас, – говорит Цикра, открывая другую страницу, примерно в середине книги.

Лоас светловолос и изящен. Портрет выполнен в полный рост. На боку у Императора – плётка-семихвостка с крючьями на конце.

– Император Лоас пятьсот лет назад завоевал свободную провинцию Санлон и включил её в состав Империи. Это было его единственное завоевание. Плеть-семихвостку, которую он всегда носил с собой, он оставил наместнику провинции, тогдашнему господину Санлону по прозвищу Хитрец. Хитрец поместил её на свой герб. Твоя плеть – прямая наследница той самой плети Лоаса.

Он переворачивает несколько страниц. До конца книги уже немного.

– А это – наш сегодняшний Император, Вартах.

С портрета на меня смотрит худое лицо с тонкими чертами и узкими чёрными глазами. Император облачён в нагрудник, его рука в железной перчатке держит меч.

И тут мне приходит в голову мысль, которая прежде никогда меня не посещала. Да и не могла.

Мы ведь бессмертны. Почему императоры меняются?

– Как сменяются императоры? – спрашиваю я.

Цикра усмехается.

– Первый наместник Санлона, Хитрец, уже четыреста лет сидит в императорском каземате. Он оказался слишком хитрым и попытался отвоевать обратно свободу своей провинции. Второй наместник Санлона, Ящер, уже сто пятьдесят лет томится где-то в застенках нынешнего наместника, прозвище которого, если я не ошибаюсь, Жирный. Жирный просто организовал грамотный переворот и сместил неудачливого Ящера. Теперь ты понимаешь, как меняются императоры?

Нелегка доля императора. Ему приходится сражаться не только против чужих войск, но порой и против своих.

Почему-то я думаю, что если бы я стал императором, меня бы не смогли свергнуть. Потому что я знаю, что такое жестокость. Только при помощи жестокости можно управлять империей бессмертных.

* * *

Во дворе я встречаю Риту. Она не проходит мимо, как делает обычно. Он поворачивает ко мне. Я задаю свой вопрос первым.

– Зачем ты ей рассказала?

– Она должна знать о тебе всё. Иначе она не сможет тебя любить по-настоящему.

– Она меня любит.

– Именно поэтому и рассказала.

В её тоне я чувствую горечь.

– Рита… – начинаю я.

– Что?

Я не знаю, что сказать. Сказать, что я её тоже люблю, пусть и меньше, чем Бельву? Что она навсегда останется у меня в сердце? Что я буду помнить её вечно?

Это слабое утешение для женщины, которая потеряла своего мужчину. А она потеряла – меня.

– Мне нечего сказать тебе, – говорю я.

– А мне есть, – она парирует. – Я хотела сказать тебе, что если ты её бросишь когда-нибудь, снова уедешь куда-нибудь на полгода, на год, исчезнешь или просто скажешь, что не любишь её, она умрёт. То есть она будет продолжать жить: она будет есть, работать, одеваться. Она будет спать с мужчинами, она будет делать то, что делают все обычные люди. Но она будет мертва, потому что её жизнь, Риггер, только с тобой, только в тебе. Я снесла твоё исчезновение, потому что я сильная. Потому что я не успела влюбиться в тебя так, что хочется умереть. А она – нет. Она – слабее меня. Никогда, никогда не бросай её, Риггер, не смей её бросить. Ты слышишь?

Она повышает голос.

– Никогда, – эхом отвечаю я.

Рита смотрит на меня внимательно, разворачивается и уходит.

Я иду дальше.

У меня не было приступов ярости уже очень давно. Честно говоря, я не помню даже, когда был последний. Полгода назад, не меньше. Тогда пострадали слуги. Меня остановила Бельва, которая встала передо мной и сказала: «Ты не изменился».

Я не изменился, вдруг думаю я.

Я иду на гладиаторскую арену, хотя должен возвратиться к Цикре.

Тут всё по-прежнему. Звон стали, блеск клинков. Гладиаторы и воины сражаются между собой, кто-то борется с деревянными столбами и грушами, кто-то воюет с самим собой.

Я смотрю в глаза ближайшему воину. Он что-то чувствует и поворачивается ко мне лицом. В его руке – меч, на груди – панцирь. Я одет в лёгкие полотняные штаны и рубаху. Мои руки свободны. Но я чувствую силу, а значит – я совершенен.

Передвигаюсь молниеносно. Он не успевает даже пошевелить пальцем, а я уже выбиваю из его руки меч и подсекаю ему сухожилия. Он падает на колени, а я перехватываю меч и сношу ему голову. Следующий на моём пути – гладиатор, молотящий грушу. Он остаётся без руки и ноги, которые я отрубаю одним ударом наискось. За ним – сражающиеся между собой воины с копьями и судья поединка. Все трое плавают в собственной крови через несколько секунд.

Если посмотреть на это сверху, это выглядит как водоворот. Я – его центр. Я перемещаюсь с дикой скоростью, рублю, колю, отсекаю конечности. Воины и гладиаторы бегут на меня с криком, заносят оружие, режут и бьют, но это бессмысленно, потому что мне нельзя нанести ни одного удара. В меня летят стрелы, ножи и дротики: я увёртываюсь или сбиваю их в воздухе. Я – словно часы, словно механизм, который не может дать сбой.

Я в самом центре арены, а из арок появляются вся новые бойцы, которые набрасываются на меня с удвоенной, утроенной яростью. На верхнем ярусе появляется лучник, который целится в меня, – и получает нож в глаз. Раздаётся грохот огнестрела.

Стрелок ещё падает на землю, пытаясь удержать выпадающие кишки, а я уже перехватываю его лёгкий огнестрел и выпускаю оставшиеся четыре пули в толпу. Другой стрелок после трёх промахов пытается сбежать, но я раскраиваю ему спину и окончательно опустошаю барабан его огнестрела.

Ещё несколько минут, и я понимаю, что сражаюсь с тенью. Вокруг нет никого. Только пустота и тела, множество тел. Мне становится интересно, скольких же я успел положить. Я тяжело дышу. В моих руках – кривой ятаган, с которого стекает кровь. Тела устилают всё вокруг. Смерть царит на арене. У края арены жмутся в кучку несколько слуг, в обязанности которых входит обычно уносить тела побеждённых во время тренировочных боёв. Похоже, я задал им работки.

Я ухожу прочь с арены. Оставшиеся воины, которые не решились выйти ко мне, расступаются. Я представляю, в каком я виде. Покрыт кровью с головы до ног.

Выхожу на огромную плоскость внутреннего двора.

Навстречу мне идут несколько слуг. При виде меня они тут же сворачивают и трусят в другую сторону. Я бросаю на землю меч.

Это ненависть, Риггер. Это такая разновидность ненависти, правда, Риггер?

Это жестокость, Риггер. Это такая разновидность жестокости.

Я чувствую, что всё, что во мне накопилось за время пребывания во дворце, снова хочет наружу. Я выплеснул только часть. Остальное ещё ищет выход.

Подайте мне Киронагу! Я смогу победить его сейчас, победить честно, победить абсолютно. Он не сможет нанести мне ни одного удара, а я раскрою ему голову.

Я вхожу в подъезд библиотеки. Женщина в цветастом кимоно протирает от пыли мебель в первой из анфилады библиотечных комнат. Она видит меня и вжимается в угол. Я узнаю её. Это Икна. Я спал с ней в первую ночь пребывания во дворце. Худенькая, не в моём вкусе.

Рывком сдираю с неё одежду, бросаю на пол. Это напоминает мне девушек, которых я насиловал в поле очень давно, ещё у Жирного.

Я пачкаю её кожу кровью. Чужой кровью.

Она визжит, я двигаюсь вперёд и назад, я ненавижу её, я люблю Бельву, которая сидит в своей комнате и ничего не знает.

Я отрываюсь от Икны. Она еле дышит. Ударом ладони я ломаю ей шею.

Мне почему-то становится страшно. На самом деле, убийство женщины – это вовсе не то же самое, что убийство мужчины. Если убить женщину, это успокоит меня на больший срок.

Мне хочется пойти и придушить Цикру, этого самопального мудреца, который вздумал учить меня тому, что я не хочу знать. Я ничего не хочу знать. Я не хочу встречаться с этим грёбаным Императором. Я хочу жить как прежде. Я хочу быть прежним Риггером, который не испытывает сомнений, когда убивает. Который жесток. Который умеет ненавидеть гораздо лучше, чем любить. Который не умеет читать и не разбирается в тонкостях государственных законов.

Но прежний Риггер остался там, куда уже не вернуться. В прошлом.

Я иду в полукруглый кабинет Цикры. Тот сидит у стола. Затем он оборачивается и смотрит на меня. Смотрит с усмешкой.

– Всё нормально, Риггер, – говорит он. – Так и должно быть.

Тогда я подхожу и ударом кулака вбиваю его кадык глубоко в горло.

* * *

Файлант стоит на пороге моей комнаты. Бельва прячется под одеялом, я сижу в кровати и смотрю на светловолосого берсерка.

– Пошли. Надо проверить, как сидит торжественная одежда.

Он мрачен. Думаю, что многие злы на меня за вчерашнее. Но мне плевать.

Я встаю, одеваюсь, молча иду за Файлантом.

– Зачем? – спрашивает он.

– Тебе подробно объяснить? – огрызаюсь я в ответ.

Он умолкает.

Мы идём в швейную мастерскую. Когда одежда изнашивается, туда можно пойти и заказать новую. В мастерской на учёте все – от самого Императора до последнего слуги-ассенизатора. Мастерская может пошить всё, что угодно. Конечно, это не просто комнатка во дворце. Это целое здание.

На пороге нас встречает госпожа Иллима, главная швея. Она статная, высокая, невероятно красивая. Я уже спал с ней несколько раз. Нельзя сказать, что она меня впечатлила.

Мы идём вслед за ней через лабиринты цехов и примерочных, пока не оказываемся в небольшой комнате, стены в которой полностью зеркальные.

– Раздевайтесь, гоподин Риггер, – говорит Иллима.

Я раздеваюсь.

– Полностью, – говорит она, когда я задерживаюсь на секунду, думая, снимать ли нижние панталоны.

Файлант уже куда-то ушёл.

Иллима улыбается. Она подходит ко мне и становится на колени. Её рука у меня между ног.

– Мы давно не виделись, правда, Риггер?

– Давно.

Она ласкает меня.

– Сейчас не время, кажется, – добавляю я.

– Всегда время, – возражает она и больше не говорит ничего.

Когда она заканчивает, я обнаруживаю, что всё это время думал о другом. Я не почувствовал удовлетворения от её действий.

Она ощущает это.

– Ты холоден, Риггер.

– Сейчас не время, Иллима.

Она дважды хлопает в ладоши. Появляется стайка невысоких девушек с раскосыми глазами. Они начинают суетиться вокруг меня.

Они облачают меня в одежду необычайной мягкости и качества. Всё – от нижнего белья вплоть до головного убора – сделано словно для самого императора. Всё выдержано в синих тонах. По краям всех элементов одежды идёт золотая окантовка.

– Пройдись, Риггер, – говорит Иллима.

Я иду. Сложная одежда оказывается весьма удобной. Ничто не мешает мне, ничто не стесняет движений. Я подпрыгиваю, отталкиваюсь от стены, делаю кувырок в воздухе и приземляюсь на ноги.

Иллима смеётся.

– Тебе не придётся делать таких движений при Императоре.

Я внимательно рассматриваю себя в зеркало. Наместник Санлона по прозвищу Жирный в сравнении со мной – просто убогая амёба. Интересно, как в сравнении со мной выглядит Император?

– Последняя деталь, – говорит Иллима.

Она надевает мне на голову непрозрачные плотные очки из той же синей ткани с золотой окантовкой. Такие очки используют, чтобы спать при свете.

– Зачем это?

– Аудиенция у Императора проходит вслепую, если тебе не разрешать видеть отдельным приказом, Риггер. Ты должен это знать.

– Я пропустил вчерашнее занятие.

– Ах да, конечно, наслышана.

Она снимает с меня очки.

– Что ж, всё удалось. Как всегда, впрочем. Сидит как влитое, не правда ли?

Меня смешат её важность и вальяжность.

– Да, – киваю я.

– Тогда можешь раздеваться.

Я разоблачаюсь.

– Не повторить? Твоё настроение не улучшилось? – спрашивает она, раздевая меня полностью.

– Где моя одежда? – холодно спрашиваю я.

Мне нужно восполнить вчерашний урок.

* * *

Цикра сидит на своём месте, как сидел вчера, когда я убил его. Он даже не оборачивается, когда я вхожу.

– Это не твоя провинция, Риггер, – говорит Цикра.

Я сажусь рядом.

– Да. Не моя.

– Мне казалось, что ты научился быть другим. Видимо, я ошибался.

– Ты ошибался.

Он молчит, затем продолжает.

– Но будущего не изменить. Завтра с тобой будет говорить Император. За малейшее неуважение к Императору ты отправишься в каземат навсегда. На веки вечные. Без еды и воды.

– Я знаю.

– Тогда слушай и смотри

Далее наш диалог ничем не отличается от обычного диалога во время занятия. Цикра показывает мне книгу, в которой начерчена схема императорской приёмной. Трон императора очень велик, он занимает половину комнаты.

– Император принимает слуг лёжа, в то время как они должны стоять перед ним.

– Я – не слуга.

– Ты – не слуга, но ты – слуга Императора, не путай эти понятия.

На полу комнаты обозначена черта, за которую нельзя заступать. Заступивший за черту получает несколько арбалетных болтов из бойниц-ловушек в стенах.

– Будь то сам император Фаолана, – говорит Цикра, – он всё равно будет убит. Никто и никогда не заступает за эту черту без личного приказа Императора.

– Ты должен стоять ровно, прямо, – говорит Цикра. – Встань.

Я встаю.

– Руки – вдоль тела, прижаты. Когда тебе позволят снять повязку, ты должен смотреть только на Императора, глазами не рыскать.

– Цикра, – перебиваю я. – А ты когда-нибудь бывал на аудиенции у Императора?

Почему-то он смущается от этого вопроса.

– Да, бывал. Несколько раз. Это было связано с вопросами обучения.

– Нашего обучения?

– И вашего тоже.

Он продолжает.

– Если Император говорит, ты молчишь. Если спрашивает – отвечаешь. Не начинай говорить первым, ни при каких условиях. Если Император попросит тебя сделать сальто в воздухе, молча делай, потому что Император не говорит впустую: значит, это для чего-то ему нужно.

Всё понятно. Цикра излагает прописные истины.

– И ещё, Риггер. Запомни, если тебе захочется убить императора, напасть на него, а ты можешь, я знаю, то лучше удержись. Потому что оскорбление – это каземат. А покушение – это не просто каземат.

Цикра встаёт.

– Я покажу тебе, что такое покушение.

* * *

Мы спускаемся вниз долго, очень долго. Сначала лестницы деревянные. Потом они становятся каменными. Мы идём какими-то загадочными переходами, горят факелы, давит толща земли над головой. Коридоры не пустынны: туда и сюда снуют люди, как и в надземной части дворца. Только люди другого свойства. Они гораздо беднее и проще одеты, но гораздо лучше вооружены.

– Город построен на пещерах. Подземными путями из дворца можно попасть в любую часть города.

Первые несколько подземных этажей предназначены для жизни. Далее идут технические этажи: тут кипит работа.

– Тут расположены многочисленные мастерские. И немалое количество служебных помещений.

Мне начинает казаться, что под землёй жизнь кипит гораздо бурнее, нежели над землёй.

– Почему я никогда здесь не был? – спрашиваю я.

– Ну, пару раз ты пытался, не правда ли?

И в самом деле, несколько раз за время своего пребывания при дворе я хотел пройти через охраняемые двери. Каждый раз меня убивали.

Кроме того, входов в подземелья из самого дворца не слишком много. Все они тщательно охраняются ввиду опасности нападения из-под земли.

– На самом деле, дорога в каземат гораздо короче. Просто я повёл тебя длинным путём, чтобы продемонстрировать жизнь подземелья.

Передо мной – широкая пещера. Мы попадаем в неё из бокового проулка. Центрального прохода нет. Там, где по законам жанра должна находиться дверь, расположен лифт. Через стальную сеть я вижу нескольких стражников. Вообще, под землёй много стражи, просто она не слишком заметна.

– Как он приводится в действие?

– Конный привод, сверху, – говорит Цикра.

Человек, выходящий из лифта, попадает в пещеру, минует её и оказывается перед воротами, врезанными в толщу скалы. Над дверью – надпись на неизвестном мне языке.

– Что там написано?

– Здесь заканчивается бессмертие.

Вырезанным буквам очень много лет.

Место, где заканчивается бессмертие. Меня пробирает дрожь. Кстати, в пещере холодно.

У ворот – четверо стражей, двое – над ними, смотрят через щели-бойницы.

Цикра достаёт какой-то амулет, поднимает над головой. В воротах открывается калитка, мы проходим: сначала я, затем он.

Мы идём по коридорам, полным стражи.

– Это и есть каземат?

– Да. У него несколько уровней. На этом сидят краткосрочники, до десяти лет.

– А где камеры?

– За стенами.

– А двери?

– Неужели ты думаешь, этим камерам нужны двери? Они замурованы. Когда выходит их срок, кладка разбивается.

Точно иллюстрация к его словам, передо мной разворачивается следующая картина. Три человека кирками разбивают стену в одном из коридоров. За ними следят стражники. Мы тоже приостанавливаемся. Наконец, в стене образуется пролом. Два стражника заходят внутрь и выволакивают оттуда человека. Он грязен, он оброс волосами, он худ, но вполне жив и здоров.

– Не более полугода, – говорит Цикра. – Оклемается за пару дней на свету. Сидящие более пяти лет потом несколько лет приходят в себя. И поверь мне, никогда больше не повторяют своих преступлений.

Мы проходим мимо освобождаемого.

Ещё несколько переходов, и я начинаю слышать крики.

Крики становятся громче с каждой минутой. Это крики нечеловеческие, страшные. Мы проходим через комнату, в которой люди висят на стенах, один поверх другого, прикованные цепями и кандалами.

– Для экономии места и в качестве более жестокого наказания, чем темнота, – комментирует Цикра.

– Каких размеров камеры?

– Разные. Есть такие, где можно только стоять. То есть полметра в ширину, полметра в длину и два метра в высоту. Есть – обыкновенные.

Да, думаю я. Каземат у Жирного – десяток зарешёченных ячеек-комнат три на три метра – рядом не лежит с этим монстром.

Крики становятся громче. Я обнаруживаю, что висящие на стенах тоже кричат и стонут, но чуть тише и не постоянно.

– Вот что такое покушение, – говорит Цикра.

И мы вступаем в длинный зал.

По залу ходят надсмотрщики, несколько человек. Иногда они что-то поправляют в механизмах, иногда что-то делают с наказуемыми. Но в большинстве случаев просто ходят. Впрочем, они ходят и по залам с прикованными к стенам людьми.

Первый механизм, который я вижу, – сложная система цепей, в которой, как в паутине, лицом вверх висит человек. На уровне его колен поперёк туловища укреплено нечто вроде валика с сетчатой поверхностью. Ниже колен на его ногах нет кожи.

Цикра замечает мой взгляд.

– Оно вращается, – говорит он, указывая на валик, – и медленно снимает с него кожу. Начиная с ног. Особо хрупкие участки оно обходит, чтобы не убить его. Передняя часть – лезвия, задняя – нагрета, она прижигает рану, чтобы он не умер от потери крови. К вечеру валик дойдёт до лба. Завтра – новый цикл.

Человек, с которого постоянно, день за днём, снимают кожу. Механизм выпускает в лицо пытаемому струю воды. Тот просыпается и начинает орать.

– Покушение – это вот так. Вечно, – говорит Цикра. – Хотя некоторым везёт: их отпускают. Для того, чтобы они рассказали другим. Иногда подобные механизмы выставляются на улицу, на неделю-две, чтобы все видели, что происходит.

Я вижу следующую картину. Столб с привязанным к нему человеком медленно опускается в кипящую непрозрачную жидкость. Затем поднимается. Затем снова. Человек опускается примерно до середины голени. Когда столб поднимается, струя воды пробуждает человека, который тут же начинает орать.

– Столб можно повернуть, чтобы сначала опускались руки, например, – комментирует Цикра.

Людей в этой комнате поджаривают на вертелах, им отрезают пальцы и уши, выжигают глаза и половые органы, вырезают на спинах кровавые рисунки, медленно расчленяют и заставляют жрать себя же.

– Это первый зал, – говорит Цикра.

И тут я понимаю, что в зале стоит крик. Постоянный, нечеловеческий крик, к которому мгновенно привыкаешь, и он начинает казаться не более чем фоном. А это не фон, нет. Это рисунок, иллюстрация человеческой боли.

– Теперь ты знаешь, что будет с тобой, если ты сделаешь что-нибудь не так, – говорит Цикра.

Когда-то я думал, что нет никого сильнее меня. Я понял, что я ошибался. И стал сильнее.