Ода абсолютной жестокости Скоренко Тим

Чёрные драпировки стен, чёрные занавеси на окнах, чёрные ковры и мебель. Всё – чёрное, и только в центре комнаты возвышается небольшой беломраморный фонтан. Из комнаты ведёт только одна дверь – налево, и она открыта. Следующая комната – точная копия предыдущей. Вдоль стен – скамьи.

А потом я попадаю в зал. Зал полон удивительных механизмов. Инстинктивно я понимаю, что это боевые тренажёры. Механизмы щетинятся остриями копий, лезвиями мечей, заостренными пирамидками на головах булав и кистеней. Турники с приводами и цепями, подвешенные к потолку площадки, верёвки, диковинные лабиринты из деревянных и металлических балок. Чёрный пол и стены, а вместо потолка – голубое небо. Я щурюсь и понимаю, что потолок – стеклянный. Это невероятно дорого. У Жирного стекло – только в его спальне. Даже в приёмном покое у него кварц. А у меня – бычий пузырь.

Посередине зала – нечто вроде насеста. На насесте – человек. Он сидит на корточках, голова опущена. Подхожу.

Это Киронага. Он поднимает голову и улыбается.

– Ну, здравствуй, Риггер.

– Я смотрю, ты здесь главный.

– Да, – Киронага с удовольствием растягивает слова. – Я здесь главный. Но не самый.

Медленно приближаюсь к нему.

– И чему ты хочешь меня научить?

– Я научу тебя, как меня победить.

Достаю меч.

– Ну, давай.

– Видишь тот механизм? – спрашивает Киронага, показывая на мудрёное приспособление поблизости от меня.

– Да.

– Дёрни рычаг слева и парируй его удары.

Подхожу к механизму. Дёргаю рычаг. Тут же ко мне движется лезвие, медленно, вяло. Отбиваю его. Ещё одно. Ещё одно.

– И это всё? – скучающе спрашиваю, отбивая стандартные удары лезвий.

– Почти, – отвечает Киронага.

И тут механизм ускоряет движение. Я отбиваю. Быстрее, ещё быстрее. Уже становится не так и просто. Я делаю одно и то же движение, бессознательно, не думая о том, что делаю. Скорость увеличивается и увеличивается. Ещё быстрее. Я не чувствую рук, всё мелькает перед глазами. Удар, удар, ещё удар.

Я отскакиваю назад, позволяя автомату работать вхолостую.

Киронага лениво подходит и становится на моё место.

Он отбивает все удары автомата, держа меч в одной руке. Не останавливаясь, перекидывает оружие из правой в левую и продолжает парировать. Автомат всё ускоряется. Не видно ни рук, ни клинков – только сверкающая каша.

– Видишь, – говорит Киронага, повернув ко мне голову, – это несложно. Просто тренировка и больше ничего.

Я понимаю, что если я сейчас встану на место Киронаги, мне снесёт голову первым же ударом.

Автомат начинает замедляться. Киронага отходит назад, ко мне.

– Теперь, Риггер, всё свободное время ты будешь проводить в этом зале. Видишь цифру над автоматом?

– Наверное, это единица.

– Не глупи. Ты не умеешь читать текст, но считать ты умеешь и цифры различаешь. Поэтому смотри – от единицы – к десятке, по этому ряду. За двадцать дней. Сегодня ты становишься к этому аппарату и тренируешься до вечера. Без перерывов и еды. Завтра делишь день на две части. Половина – тут, половина – следующий тренажёр. Тебе будет проще, потому что этот даст тебе должную подготовку. К десятому дню ты будешь работать по часу минимум с каждым из тренажёров. А через двадцать дней ты сдашь экзамен. Не тренажёрам, а мне.

– А потом, – добавляет он после паузы, – я буду тебя учить.

Он идёт к выходу. Я смотрю ему в спину. Потом поворачиваюсь к тренажёру и нажимаю на рычаг.

* * *

Я сижу на полу в тренажёрном зале и не могу подняться.

Я понял, почему Киронага поступил именно так: взвалил на меня эти аппараты и ушёл. Потому что я – могу. Потому что мне нужно не учиться, а просыпаться.

Мне трудно поднять руку. Встать на ноги – почти невозможно. Но я – могу. Я прошёл этот тренажёр – первый. Я могу двигаться с такой скоростью, и это не годы тренировок. Это мои собственные способности, о которых я раньше не знал.

Путь до собственной комнаты представляется невероятно длинным. Кажется, мне нужно пересечь целую страну, а не дворец.

Я поднимаюсь. Очень тяжело. Руки висят плетьми. Ножны тянут к земле.

На самом деле, можно никуда не ходить. Можно перерезать себе вены и проснуться утром свежим и довольным. Но почему-то мне не хочется делать так. Мне хочется дотащиться до постели, прижаться к тёплой Рите и уснуть. Нет, сначала принять ванну, а потом уснуть.

Я не думаю о сексе: сейчас, я чувствую, меня может добить любое усилие.

Десять часов. Десять часов непрерывного боя. Пару недель назад я бы ни за что не поверил, что смогу такое сделать. Правда, если бы меня спросили, я бы ответил, что смогу.

Ползу через дворец. На меня оглядываются слуги, но мне плевать на то, как я выгляжу.

Выхожу на улицу. Воздух – это так приятно. Доползаю до перехода на соседний двор и там падаю на скамейку. Уже темно, ходят люди с факелами. Ко мне подсаживается человек, чьё лицо я не вижу в темноте.

– Здравствуй, Риггер, – говорит он.

Я не узнаю голос. Но голос странный: хриплый, точно больной. В мире, где от болезней лечатся смертью.

– Ты кто? – спрашиваю я.

– Неважно, Риггер, кто я. Важно – кто ты. Точнее, кем ты станешь.

– И кем я стану?

Человек тяжело поднимается. Я вижу, что у него абсолютно белая борода. Я никогда не видел такой бороды. Хотя однажды я видел альбиноса. У него были белые волосы и красные глаза.

– Ты станешь мной, – говорит человек и уходит.

У меня нет сил идти за ним.

* * *

Утро встречает меня ласковыми солнечными лучами и нежным дыханием Риты. Она всё ещё спит. У меня болит всё тело. Но мне хорошо, потому что я знаю: это не зря. Я знаю, что это – правильно.

Я встаю и ползу на кухню. В таких покоях как мои есть отдельная кухня, где можно просто быстро перекусить. Впрочем, можно попросить еду в комнату, дёрнув за шнурок звонка.

В кухонном шкафу обнаруживается сыр, который я уплетаю за обе щеки. Я страшно голоден.

Сзади меня обнимает Рита. Я чуть не падаю под её полными руками: ноги не держат.

Но я знаю: как только я войду в зал, как организм сожмётся в тугую пружину и будет выполнять то, что я ему прикажу.

– Риггер, – мурлычет Рита.

Я доедаю сыр и оборачиваюсь.

– От тебя пахнет сыром, – замечает она.

Она неуловимо похожа на Бельву. Я боюсь забыть Бельву, потому что хочу к ней вернуться.

Мы идём обратно в спальню, по дороге я дёргаю шнурок.

Буквально через несколько секунд появляется маленький человечек в смешной красно-чёрной униформе с золочёными пуговицами.

– Завтрак, – говорю я.

Человечек исчезает.

Я утыкаюсь лицом в мягкое тело Риты через её красный халат, расписанный геометрическими узорами. Она гладит меня по голове.

– Я знаю, – говорит она. – Ты ищешь во мне – её.

Она права. Она безжалостно права.

* * *

Когда я появляюсь во дворе, ко мне тут же подбегает слуга.

– Вас просил подойти господин Киронага.

– Веди, – отвечаю я.

Слуга бежит слишком быстро, мои усталые ноги не поспевают за ним. Но я сжимаю зубы и ускоряю шаг. Терять нечего – всё равно придётся работать на тренажёрах.

Киронага ждёт меня в своих личных покоях. Они оформлены в бело-красной гамме.

– Доброе утро, Риггер, – говорит он с улыбкой.

Я не отвечаю.

– Вчера ты хорошо потрудился, – продолжает он. – Ты сумел преодолеть себя, но это только начало.

– Ты вызвал меня, чтобы похвалить?

– Нет. Я вызвал тебя, чтобы поговорить. Точнее, я пригласил тебя, чтобы поговорить.

Он делает акцент на слове «пригласил».

– Я слушаю тебя.

– Сядь, Риггер.

Я сажусь на диван напротив него.

– Каждый из нас, из пятнадцати берсерков, научит тебя чему-нибудь. Я научу тебя скорости. Риринак – силе. Маггарс – ловкости. Ты можешь усвоить все эти умения, я уверен. Но это ещё не всё. Ты должен научиться ещё некоторым вещам, без которых всё это бессмысленно.

– Например?

– Если ты попросишь меня сейчас же расписать тебе общую экономическую схему функционирования империи, я, не задумываясь, возьму лист бумаги и распишу. Если ты попросишь меня рассказать о технологии производства фаянса, я тут же расскажу и начерчу схему печи. Если ты попросишь меня прочитать тебе что-нибудь из литературы, я смогу продекламировать не меньше сотни стихотворений – на память. И так далее.

– Ты хочешь, чтобы я умел так же?

– Да, Риггер. Не я хочу. Империя требует этого от тебя. Мы не только абсолютные воины. Нам нельзя нанести ни одного удара. Но при этом нас нельзя обыграть ни в одну игру, нас нельзя удивить никаким фактом, мы распознаём ложь по мимолётному выражению глаз.

– Императору нужны воины или учёные?

– Воины. Первое – это сила. Сила может быть только дана, ей нельзя научиться. Но знание дополняет силу. Без знания твоя сила – ничто.

– А знание без силы?

– А знание без силы – весомо. Но знание можно приобрести.

У меня есть к нему один вопрос.

– Киронага, я уже спрашивал тебя. Зачем? Зачем тратить столько усилий на меня? Вас и так уже пятнадцать.

– Нас трое, Риггер. Нас всего трое. Я, Файлант и ты. Три берсерка, которые обладают не только силой, но и способностью принимать знания. Остальные – пешки в наших руках.

– У меня нет знаний.

Я снова признаю его превосходство.

– У тебя будут знания. Увидев тебя, я сразу понял, что ты – один из нас. Когда мы нашли Риринака, мы – я и Файлант – мы были восхищены его силой. Он может в одиночку разметать целую армию. Но он не может понять чисел. Для него два и три – это одно и то же, просто закорючки на бумаге. Он, как и ты, не умеет читать, но он не может научиться. А ты – можешь.

– А если я не хочу?

– Ты отправишься в каземат. На вечность.

Я думаю.

– У меня нет выбора.

– У тебя нет выбора.

И тогда я задаю самый главный вопрос.

– Ты лгал мне тогда. Вполне вероятно, ты лжёшь мне сейчас. Я прошу только одного ответа. Ответа, от которого зависит всё.

– Я слушаю тебя.

– Я смогу вернуться?

Он смотрит на меня внимательно. Его чёрные раскосые глаза проникают внутрь меня, буравят меня.

А потом он качает головой.

– Нет, Риггер. Ты не сможешь вернуться. Никогда.

И я бросаюсь на него. Я взмываю в воздух и бью его одновременно рукой и ногой, но он исчезает и появляется снова уже у меня за спиной, я чувствую боль в пояснице и падаю на землю, и не могу даже пошевельнуться.

– Не стоит, Риггер. Нет игры, в которую ты можешь меня переиграть. И война между нами неизменно будет заканчиваться твоим поражением. Ты просил честного ответа: я ответил тебе честно. Прими это так, как оно есть.

Паралич начинает проходить. Я переворачиваюсь на бок и пытаюсь сесть. Киронага помогает мне. Я прислоняюсь спиной к дивану.

– Есть, – шепчу я.

– Что есть? – спрашивает Киронага.

– Есть такая игра.

Киронага хмурится.

* * *

Зал – золотой. Иногда позолота наносится поверх неровных стен и лепных украшений, и тогда видно, что это позолота. Здесь – не видно. Всё идеально, великолепно ровное, правильное, гладкое. Золото повсюду, каждая вещь, каждый предмет мебели, каждая картина на стене сверкает золотом.

Пол – чёрный. А по центру зала стоит стол, покрытый зелёным сукном.

Киронага идёт к столу спокойно. В его руках – отделанный золотом футляр. Когда игрок появляется, зрители взрываются аплодисментами. Зрители – это городское дворянство и богатое мещанство. На этот матч выкупили все места, которые были. И даже те, которых не было.

Только одно место пустует – императорский трон. «Император не сможет присутствовать из-за дел государственной важности», – говорит мне распорядитель. Я почему-то ему не верю. Впрочем, я уже понял, что верить нельзя никому.

Киронага кладёт футляр на стол и открывает его. Такой кий стоит безумно дорого. Киронага собирает его медленно, аккуратно, дотошно проверяя центровку и прочность креплений. Зрители что-то скандируют, но я не могу разобрать. Это не его имя. Что-то более короткое.

Кий я взял в общем бильярдном зале. Киронага хотел одолжить мне кий из своей личной коллекции, но я отказался. Киронага так и не понял, почему. Скоро поймёт.

Мой кий собран, я держу его в руке. Отличный баланс, оптимальный вес. Тоже не из дешёвых. Собственно, в императорском дворце не может быть ничего дешёвого.

Зрители торжествуют.

«Господин Киронага против господина Риггера». Чемпион города. Непобедимый Киронага. Честно говоря, если бы я знал обо всех его титулах до того, я бы подумал, прежде чем вызывать его. Теперь отступать некуда. Я – хороший игрок, даже отличный. Я выигрывал у мессира Синтика, когда тот приезжал в Санлон.

С момента вызова прошла неделя. Я учусь читать, как приказал мне Киронага. Я изучаю технологические процессы и экономические принципы, как приказал мне Киронага. Я прошёл половину тренажёров, моя реакция улучшилась в несколько раз. Так и говорил Киронага. Теперь я хочу кое-чего, в чём Киронага мне отказал. Чего он мне не разрешил.

Я вскидываю руки вверх.

– Фу-у! – мычит зал.

Точно так же мычал зал в Санлоне, когда публику приветствовали мои соперники.

Каждое движение Киронаги вызывает овации.

Вперёд выходит статный чернобородый мужчина в ярких, попугайских одеждах. Это глашатай.

– Сегодня! – ревёт он, перекрикивая толпу. Толпа чуть притихает.

– Впервые! – ревёт он ещё громче.

– В императорском зале большого дворца!

– Уникальная встреча!

– Господин Риггер из провинции Санлон!

Если бы им позволили, они бы бросали в меня помидоры. Они презирают меня – демонстративно, наигранно. Они мычат, ахают, кашляют.

– Против многократного чемпиона Оменескорна! Двукратного чемпиона Империи!

Публика впадает в экстаз. Она беснуется, на губах появляется пена, глаза выкатываются из орбит.

– Господина!..

Восторг достигает накала. Сейчас, сейчас их прорвёт, они разорвутся. Мне кажется, что по залу бурлящей пенистой рекой хлынет кровь. Но это мне только кажется.

– Киронаги!!!

Я хочу зажать уши. Все эти чиновники, все эти благородные богатеи, все эти толстосумы и толстощёки, они в восторге, они ревут, они в экстазе. Их красные, разгорячённые лица вызывают у меня отвращение.

И тогда я размахиваюсь и бросаю кий в толпу. Я никогда не промахиваюсь. Кий втыкается точно в глаз какому-то мужчине в первом ряду. Он падает вперёд, обливаясь кровью, но никто этого не замечает. Киронага смотрит на меня внимательно и даёт кому-то знак. Мужчину вытаскивают и несут вдоль бортика к выходу. Его жена, если это его жена, смотрит на меня и кричит. Что-то приветственное, кажется.

Мне подают другой кий, один из тех, что я взял на смену.

Киронага подходит к столу.

– Счёт идёт до десяти побед! – кричит глашатай.

Служка в синей блузе ставит треугольник.

– Первый разбой делает господин Риггер!

Уже совсем ничего не слышно.

Я подхожу к столу.

Разбой.

Сплошной фиолетовый идёт в лузу. Моя игра.

Жёлтый. Чётко, без вопросов. Я играю быстро. Красный. Розовый. Зелёный.

Очень легко. Все выходы верны. Кручёный синий. Оранжевый.

– Четыре, – заявляю номер лузы для чёрного.

Чёрный.

Один – ноль.

Публика ревёт.

Киронага подходит к столу.

Разбой. Фиолетовый с полоской – в лузе. Он играет не хуже меня. Жёлтый. Красный. Розовый. Зелёный. Жёлтый. Оранжевый.

Чёрный.

– Один – один! – провозглашает глашатай.

Публика в восторге.

Шары снова становятся в треугольник.

Мой разбой. Синий сплошной в лузе. Красный – розовый – оранжевый – фиолетовый – жёлтый – зелёный. Чёрный.

– Два – один!

Разбой Киронаги. В лузе синий с полоской. Красный – розовый – оранжевый – фиолетовый – жёлтый – зелёный. Чёрный.

И тут до меня доходит. Он играет не просто хорошо. Он играет шары точно в том порядке, в каком играл их я. В обеих партиях. Это невозможно. Забить с разбоя целевой шар невозможно. Шары ложатся в пирамиду случайно. Попасть с разбоя целевым шаром – значит, иметь безумный навык. Такого не может быть.

Я подхожу к столу. И понимаю, что я боюсь.

Мне плевать, что я чего-то не получу. Мне плевать на свободу, я бессмертен. Вырвусь.

Я боюсь проиграть на глазах у этой толпы. На глазах людей, которые меня не боятся. Потому что они не простят мне проигрыша. И никогда уже не будут меня бояться.

Я никогда не испытывал страха. Ни перед кем, ни перед чем. Теперь я знаю, что это такое. Страх – это когда трясутся руки. Когда ты смотришь не туда, куда должен смотреть. Когда думаешь о постороннем. Страшна не вещь, которой боишься. Страшен сам страх.

Я примеряюсь к битку. Целюсь. Разбой. В лузе красный с полоской. Кладу за ним синий, фиолетовый, оранжевый, розовый, зелёный, жёлтый.

Биток стоит плохо. Нужно играть дуплетом. Заявляю лузу.

Примеряюсь. Толпа ревёт.

Я боюсь. Сейчас я могу промахнуться, и тогда он уже не упустит инициативу.

Я не промахнусь. Нет, не промахнусь.

Удар. Шар катится, ударяется в противоположный борт, идёт к чёрному, толкает его. Чёрный катится к лузе.

Ударяется в щёку.

И останавливается.

* * *

Я просто смотрю, как Киронага легко выигрывает две партии подряд и выходит вперёд.

– Два – четыре! – провозглашает глашатай.

Я чувствую удовлетворение в его голосе.

Я встаю. Я немного успокоился. В горле пересохло. Глотаю прохладную воду.

Надеяться на ошибку Киронаги нельзя. Надо вынудить его на отыгрыш.

Свою партию я беру.

Он – свою. Три – пять.

И снова то же самое. Четыре – шесть.

Пять – семь. Шесть – восемь. Семь – девять.

И каждую партию, каждую грёбаную партию Киронага демонстрирует своё абсолютное превосходство. Он забивает шары точно того же цвета, точно в такой последовательности, что и я.

Восемь – девять.

Толпа бесится. Она жаждет крови.

Киронага подходит к столу и наносит удар.

С разбоя не закатывается ни один шар.

Не знаю, что подумала толпа. Я уверен, что Киронага не ошибся. Он поддался. Намеренно.

Но я не гордый: я приму этот дар. Я беру эту партию.

Девять – девять. Мой выход. Мне нужно повторить то, что я делал уже не раз в этой игре. Мне нужно просто аккуратно положить шар с разбоя, а затем сделать серию. И всё.

Пустота. Передо мной трамплин в никуда. Кий кажется неподъёмной ношей, шары – в тысяче миль. Глаза Киронаги пусты.

Прицел. Удар.

Шары разлетаются по столу. Ни один не падает.

Киронага играет. Красный. Оранжевый. Жёлтый. Зелёный. Розовый. Фиолетовый. Синий.

Он показывает на лузу для чёрного. Удар. Чёрный не закатывается. Киронага выжидательно смотрит на меня. Я подхожу к столу. И чувствую силу, исходящую от Киронаги.

Красный – оранжевый – жёлтый – зелёный – розовый – фиолетовый – синий.