Запасной инстинкт Устинова Татьяна

– Ну, пока я здесь, значит, здесь. Или ты хочешь пригласить меня в ресторан?

Упоминание о ресторане тоже был странным, но отступать Саше Белошееву было все равно некуда.

– Я от вас ухожу, – бухнул он. – Мне предложили… другую работу.

Троепольский бросил мышь, так что она уехала по столешнице довольно далеко, откинулся в кресле, а Сизов присел на край стола и выпрямил спину.

Все в конторе знали – когда Сизов так выпрямляет спину, жди беды.

“Они не могли ничего пронюхать, – пронеслось в голове у Саши. – Если только сука Светлова не стукнула. Но она не должна стукнуть, он сильно напугал ее, он знал это точно”.

Начальники переглянулись.

– Что за работа? – весело спросил Троепольский. – В райских чертогах? Или в адском пламени?

– Почему… в чертогах? Или в пламени? – опешил Саша.

– Да потому что в этом мире ты работы себе больше не найдешь, родной, – так же весело ответил Троепольский. – Кончилась твоя работа. Станция Березай, хошь не хошь, вылезай.

Сизов слез со стола, обогнул Белошеева и стал у двери.

Это означало – дела плохи. Совсем. Саша был не дурак и моментально это понял.

Значит, сука все-таки стукнула. Значит, проболталась. Напрасно он не убил ее в туалете!

– Вы о чем, ребята? – спросил он и улыбнулся светлой улыбкой. – Вы, часом, ни с кем меня не перепутали?

– А ты, часом, ни с кем нас не перепутал? – это Сизов спросил. От двери. – Или ты думаешь, мы, канцелярские крысы, дальше собственного носа ничего не видим? Только картинки красивые рисуем?

– Так сказать, тонкие художественные натуры? – это Троепольский вступил.

Тут Саша допустил ошибку. Нужно было все отрицать, клясться, кричать гневным голосом, что они оба сошли с ума, но он думал только о том, что Светлова выложила им все, и теперь ему придется за это поплатиться – за ее бабью дурость!

– Ты что?! – закричал он и покраснел. – Ты поверил во всю эту чушь, да?! Ты поверил, что я бил, да?! Ты урод, если ты поверил! Ты что, не знаешь, что бабам верить нельзя?!

– Каким бабам?

– Или ты думаешь, что, если ты ее трахаешь, она тебе правду говорит, что ли?!

– Кто – она?!

– Да твоя Светлова! Это она тебе… набрехала на меня, а ты поверил, да?! Она?!

– Я ничего не говорила, Саша.

Все трое, как по команде, повернулись и уставились на дверь.

В проеме стояла Полина Светлова с голой китайской собакой на руках. Лицо у нее было бледное, не сошедший синяк отливал зеленым и желтым.

Саша Белошеев, хороший дизайнер и свой парень, проработавший в конторе много лет, вдруг коротко хрюкнул, кинулся головой вперед, опрокинул кресло, толкнул Сизова, который от неожиданности позволил себя оттолкнуть, и вцепился Полине в горло.

Произошло короткое движение, кресло загрохотало, Троепольский выбрался из-за стола, залаяла собака, и Саша вдруг вскрикнул:

– Ч-черт!

Он тряс изо всех сил рукой, на которой висела вцепившаяся мертвой хваткой экзотическая собака Гуччи, а другой пытался душить Полину. Та хрипела и вырывалась. Сизов подскочил и коротко двинул Сашу в челюсть. Тот охнул, отступил и привалился к стене.

– Полька, забери свою собаку!..

– Отпусти ее, придурок!

– Фу, Гуччи!

– Да заберите вы эту тварь!

– Гуччи, отстань от него!

Полина кашляла, и держала себя за горло, и мотала головой – черные волосы, вывалившиеся из-под заколки, взлетали вокруг бледных с зеленью щек.

Троепольский обнял ее за плечи, усадил в кресло и тут же отошел – он все еще не мог ее простить. Она так его обманула!

Сизов встряхнул Белошеева, как мешок с картошкой, плюхнул его в кресло и брезгливо отряхнул руки. Собака Гуччи тряслась на полу и заливисто лаяла, трясла ушами, забегала с разных сторон и все норовила тяпнуть Сашу за какое-нибудь место, неуязвимей. Тот брыкал ногами и извивался как уж.

– Это он тебя… бил? – спросил Троепольский, морщась.

Полина все терла свое горло и только кивнула.

– А мне ты опять ничего не сказала? – Потом он спросил: – Почему? Почему, черт тебя побери?!

– Я не могла.

– Почему?! Не могла она! Ты утащила у меня из квартиры договор, а потом врала мне и про этого придурка ничего не сказала – почему?!

– Потому что я думала, что Гришка… с ним заодно!

– С ума сошла, – пробормотал Сизов.

– Федя в последнее время с тобой часто ссорился, и я думала, что из-за… этого… Из-за Сашки.

– Нет, – ответил Сизов. – Не из-за Сашки. Вот, черт возьми!

– А про Сашу ты откуда узнала? – Троепольский вернулся за стол, ему было противно. – Федька сказал?

Полина горестно кивнула:

– Он давно подозревал. Несколько месяцев уже. Это Федя понаписал на всех договорах “Смерть врагам”. Левой рукой. Из соображений конспирации.

– Я не убивал его! – завизжал Саша. – Не убивал! Я только хотел… Я забрал макет и все! Я знал, что он меня подозревает, потому что он работал с макетом!

– Сволочь ты последняя, – сказал Троепольский угрюмо. – Неужели ты думал, что сможешь просто так меня… обокрасть?!

– Да! – крикнул Саша, взялся руками за волосы и сильно их дернул. – Да! Потому что ты ничтожество! Никто! Нуль! Дутая величина! Я тебя ненавижу, ненавижу!

– Да пошел ты!..

– Федя как-то сказал, что у нас в конторе кто-то ведет двойную игру. – Полина прикрыла глаза и сразу же открыла, чтобы все не подумали, что она набивается на жалость. – Его это веселило. Он чувствовал себя детективом. Он сразу знал, что это ты, Саша, только доказательств у него никаких не было. Он собирал все бумаги, которые имели отношение к Уралмашу, и писал на них: “Смерть врагам”.

– Пугал, что ли? – спросил Сизов.

– Ты же знаешь Федьку! – задумчиво произнес Троепольский. – Шалил скорее, а не пугал. Такие игры ему нравились, придурку. Он бы собрал доказательства и тогда пришел ко мне гордым победителем с этим, – кивок в сторону Саши, – в одной руке и бутылкой водки в другой. Чтобы мы запили наши потери. Разве не так?

Сизов сосредоточенно кивнул. Все помолчали, а потом Троепольский осведомился, не глядя на Полину:

– Это он тебя бил?

– Да.

– Как ты узнала? Или ты с самого начала знала, только мне врала все время?

– Нет, Арсений. Я не знала. Я догадалась, когда нашла карандаш на столе Вани Трапезникова, за которым Сашка тогда сидел и смотрел макет.

– Какой карандаш?!

– Простой. У нас в конторе только одни человек пишет исключительно карандашами. Саша Белошеев. А наутро у него все костяшки были в ссадинах. – Полина сжала руку и показала костяшки. – Но он сказал, что убьет меня, если я… скажу тебе. И я побоялась.

– Ну да. Ты побоялась. До этого не боялась, а тут побоялась.

– Да, – вызывающе ответила она и еще крепче сжала руку. – Боялась. Тебя-то он не топил в туалете!

– Он топил тебя в туалете?! – изумился Сизов. Полина сосредоточенно кивнула. На Троепольского она старалась не смотреть.

Тот выбрался из-за стола, постоял, словно раздумывая, потом подошел и коротко двинул Белошееву в зубы. Голова у того откинулась назад и стукнулась о стену. Гуччи затрясся и опять тоненько затявкал. Он не одобрял никаких проявлений насилия.

Саша закрыл лицо руками.

– Ты чего дерешься?!

– Я бы тебя, мудака, убил, – сказал Троепольский спокойно и отряхнул руки, как давеча Сизов.

– Гришка, – пробормотала Полина. – Это ужасно, но я думала, что ты тоже… Федька в последнее время о тебе слышать не мог.

– Я знаю.

– Прости меня.

– Не страшно.

Троепольский вернулся за стол и теперь смотрел в монитор, расцвеченный яркими красками.

“Ехал Ваня на коне, – думал он уныло. – Вел старушку на ремне, а собачка в это время мыла фикус на окне”.

Фикус – это я. Меня все время моют на окне, так что зубы скрипят и жить не хочется, а все только и делают, что рассматривают меня, и снаружи, из-за стекла, и, так сказать, изнутри, в коллективе.

– А с Хромовым я поговорил, – неожиданно добавил Сизов, – как раз когда вы тут… мой стол обыскивали. Не видать тебе Уралмаша, Саша, как своих ушей. Они ведь тоже не мальчики, в жизни кое-что понимают. Зря ты так старался, макет мне подкладывал.

– Я не подкладывал!

– Подкладывал! Байсаров тебе рассказал, что мы с Федькой накануне вечером опять полаялись, ты и решил, что все стрелки на меня переведешь, а Троепольский клюнет. Точно?

Саша вдруг начал тоненько скулить и раскачиваться из стороны в сторону.

Полина подхватила с пола свою собаку, прижала ее к груди и похлопала по голой заднице, чтобы ее успокоить немного.

– Я, кстати, тоже думал, что это ты, – буркнул Троепольский из-за компьютера.

– Спасибо, – поблагодарил Сизов корректно.

– Пожалуйста. – Тут Троепольский улыбнулся, как будто оправдываясь. – Но я всегда все представляю… немного сложнее, чем есть на самом деле.

– Это нам известно, – пробормотал Сизов. – Давно и хорошо.

– Я никого не убивал! – заверещал Саша и даже сделал попытку вскочить, но Сизов толкнул его обратно в кресло. – Я не убивал! Нет! Это он! Он убил! Он его ненавидел, Федьку! Это он убил или она! Это она убила! Сука! Я знаю таких сук, как она, знаю!

Воцарилась тишина.

– Ребята, – вдруг спросила Полина Светлова, – а кто же убил Федю Грекова? Никто не знает?

– Я знаю, – отозвался Троепольский, и все на него посмотрели. – Поехали. Надо выяснить все до конца.

* * *

На лестнице сильно дуло и чем-то пахло, довольно сильно. От запаха медленно и тошнотворно начала кружиться голова.

Сизов звонил в дверь, а Троепольский разговаривал по телефону, стоя на один пролет ниже.

– Да что это такое! – пробормотал Сизов и еще раз позвонил.

– Сейчас приедет, – негромко сказал снизу Троепольский и побежал наверх. – Ну что?

– Нет никого. Хотя… должны быть. Полина принюхалась:

– А что это за запах? Странный какой-то. Собака Гуччи у нее на руках завозилась и затрясла ушами – ей тоже не нравился запах. Они притихли, стараясь расслышать, что происходит в квартире, но ничего не услышали. Троепольский присел на корточки, потом встал на колени и, как ищейка, повел носом вдоль дверной щели.

– Это оттуда пахнет, – быстро сказал он. – Точно. И, кажется, это газ.

Он поднялся, и они с Сизовым переглянулись. Полина замерла.

– Ну что?

– Да ничего. Давай!..

– На счет “три”.

– Что вы хотите делать?! – Раз!.

– Ребята, вы что? – Два!

– Что вы делаете?! – Три!

Полина взвизгнула и отскочила в сторону. Гуччи тоже взвизгнул и остался у нее на руках. Арсений и Сизов разбежались и со всего размаху ударились в дверь, как боевые слоны, штурмующие синайскую деревню. Дверь дрогнула, но не открылась.

– Еще раз, быстро!

– Раз!

– Хватит!! – Два!

– Да прекратите вы!

– Три!

Опять удар – такой, что содрогнулись стены, и дверь как будто подалась. Они опять разбежались – на этот раз без счета! – навалились, и дверь провалилась внутрь, и они оба, головой вперед, влетели в квартиру.

Тошнотворный запах здесь был гораздо сильнее, заслезились глаза, и кашель стиснул горло железными клещами.

– Сюда! Скорее!

Дверь в кухню была плотно закрыта, и щель аккуратно проложена розовым халатом с фестонами и незабудками. Сизов отшвырнул халат, а Троепольский рванул дверь.

– Быстро, – заорал он Полине. – Быстро!! Звони в МЧС!

Тело лежало как-то странно, и Полина не сразу поняла, в чем именно странность, и только потом сообразила – его наполовину засунули в распахнутую духовку, почти по пояс. Газ шел с тихим и ровным шипением, словно ползла бесконечная змея.

Держась за горло, Троепольский яростно поворачивал рычажки на белой плите, а Сизов тащил жертву за ноги.

– Служба спасения, – сказал Полине в ухо уверенный голос, – что у вас случилось?

– Переверни ее! Гришка, переверни ее! А, черт возьми!..

Вдвоем они кое-как вытащили тело из духовки и поволокли вон из кухни. Полина открывала окна, которые никак не поддавались.

Распахнув все створки, она ринулась в комнату, где на полу лежала Лера Грекова с белым лицом и глазницами, словно намалеванными синим. Сизов стоял на коленях и тряс ее за плечи, а Троепольский поливал водой из какого-то кувшина, и Полина вдруг подумала, что уже поздно. Она умерла.

У Леры был совершенно мертвый вид.

И как только она так подумала, Лера вдруг содрогнулась, вытянулась, дернула рукой и начала кашлять, тяжело, страшно.

– Что тут у нас? – спросили от двери. – Незаконный взлом и проникновение?

– Проникновение, твою мать! – заорал Троепольский, не оглядываясь, а Полина оглянулась.

Какие-то люди входили в квартиру, их было довольно много. Молодой мужик в джинсах и короткой кожаной куртке стоял в дверях – почему-то она заметила его темные ровные брови и выдающиеся скулы – и наблюдал за их манипуляциями без всякого сочувствия.

– Сделайте что-нибудь! – крикнула Полина. – Она умрет!

– Если сразу не умерла, значит, уже больше не умрет, – хладнокровно сказал мужик. – Майор Никоненко Игорь Владимирович, позвольте представиться, кто не знает. Все самодеятельностью занимаетесь? Фрондерствуете?

Троепольский его послал, но майор только миролюбиво усмехнулся. Лера на полу тяжело дышала и корчилась.

– Сейчас медицина подъедет, – сообщил майор, посмотрев на Леру. – Ну, поздравляю вас, Арсений Михайлович.

– Это я вас поздравляю, – заявил Троепольский мрачно. – Если бы не мы, был бы у вас в активе еще один труп.

– Это точно, – легко согласился майор. Полина ничего не понимала.

– Экая у вас… животная, – сказал майор и сделал Гуччи “козу”. – Вот у меня собака так собака. Волкодав. “Буран” называется. Жена в прошлом году поехала на лыжах, а он за ней увязался, а на горке… у нас в Сафонове горки замечательные… а на горке к ней какая-то гопота пристала – к моей жене! – Тут он фыркнул и покрутил темноволосой головой. Полина смотрела на него во все глаза. – Ну вот. Пристала, значит, гопота, а наш Буран встал на ее защиту.

– И что? – как завороженная спросила Полина.

– А то, что одному он яйца начисто откусил, а второй сам… удалился.

– Куда… удалился?

– В пампасы, – ответил майор и показал рукой, в какие именно “пампасы” удалился второй. – Вот это я понимаю, собака, Буран-то наш. Переложили бы барышню на диванчик, господин Троепольский. Медицина, она всегда опаздывает, знаете ли.

Втроем с Сизовым и Троепольским они кое-как пристроили Леру на диван. По квартире ходили какие-то люди, заглядывали в двери.

– Кто это сделал? – спросила Полина, которой очень хотелось задать этот вопрос. – Ну кто же?! Кто?!

– Мама, – прохрипела Лера с дивана, и все на нее посмотрели. – Это мама. И Толик. Вдвоем. Я пришла, они меня ждали, а я не догадалась сразу… Специально ждали. И мама кофе мне сварила. Никогда не варила, а я спасибо сказала. А потом Толик подошел, и больше я не помню ничего.

– Ни у кого не было мотива, – сказал Арсений и потянулся за сигаретами. – Никакого. Белошеев подлец, но ему нужен был только макет и больше ничего.

– Не кури! – прикрикнул майор. – Еще не хватает нам здесь ЧП федерального масштаба!

– У Фединой сестры был мотив, у единственной, а я догадался только третьего дня, когда услышал про завещание. Завещание, твою мать! Кто это в сорок лет завещание пишет! А он написал. Она ему набрехала, что Лера его дочь – чтобы он деньги охотней давал. Что, мол, подруга юности родила от него, а благородная Галя подобрала ребенка и воспитывала. Ну, он, романтик чертов, поверил и деньги стал давать, а потом появилась Зоя Ярцева, и Галя переполошилась. Она приехала с ним отношения выяснять, подъездом ошиблась, как и я. Между прочим, я фотографию украл, на которой Галя с Лерой, и показал тетке из соседнего подъезда, у которой глаз-алмаз, той, что мне сказала, что “девушка приходила”. Тетка ее узнала, Галю.

Майор кивал, как китайский болванчик.

– Меня, блин, сбило, что в тот вечер у Федьки были вообще все! Все! Даже Сизов приезжал! Я нашел в банке окурок и думал, что это Полькин, а оказалось, что она сигареты Грише отдала!

– И я приезжала… – прохрипела с дивана Лера. – Он нам с Гришей видеться не разрешал. Я хотела его уговорить, поднялась в квартиру, а он… мертвый. И ты… меня застал, а я… убежала.

– Идиотка, – пробормотал Троепольский. – И еще эта записка дурацкая, в которую были ножницы завернуты! Ты что, думаешь, я совсем дурак? Не записка, а как бы алиби! Это ты мне пыталась внушить, что весь тот день Гришка был с тобой, да? А на самом деле он тоже приезжал, и ты решила, что он убил Федьку, потому что видела его у подъезда. А он?

Тебя видел?

– Нет, – буркнул Сизов. – Я ее не видел. Но Федор… знал, что у нас… что мы… Он категорически не хотел. Он говорил – ты ей в отцы годишься! Мы даже подрались однажды, а Лера мне сказала, что видела меня возле дома, и думала, что это я его… А я даже в квартиру не входил, на площадке покурил и уехал. Я решил, что все равно ничего из наших разговоров не выйдет, и Леру я не брошу.

– Завещание он написал в пользу Леры, – мне майор сказал, – а Галя этого даже предположить не могла, – подытожил Троепольский. – Решила имитировать Лерино самоубийство. И вот что из этого вышло. И контролирует она себя не так, чтобы очень…

– Это точно, – беспечно согласился майор. – Не так, чтобы очень. Ну что? Вот и медицина подгребла.

– Гриша! – хрипло крикнула Лера.

– Троепольский, – позвала Полина.

Он взглянул на нее и вышел следом за санитарами.

* * *

Никоненко позвонил Арсению через два дня и скупо сообщил ему, что подозреваемая, то есть Галя, во всем призналась. Она всю жизнь панически боялась, что брат перекроет денежный кран. Как-то в припадке такого приступа страха она наплела Федору про его школьную любовь – Галя доподлинно знала от Федора же, который в юности делился всем с сестрой, о его детском романе. Воспользовавшись тем, что когда она, Галя, была беременной, Федор служил в армии, она сочинила историю в духе бразильских сериалов. Мол, твоя девочка, Федя, родила, погибла в автокатастрофе, а ребенка, мол, забрала я. Был, дескать, у меня могущественный покровитель, которого я разжалобила… и он помог в удочерении. Из всего этого только авария была правдой.

Романтик Федор поверил “жалостной” истории, тем более ему льстило, что у него такая взрослая дочь, такая красивая. Мать он даже спрашивать не стал, правда ли это, – она была в маразме, да и тетку лучше не беспокоить. Они же столько лет все от него скрывали. Но Галя переборщила. Убив в припадке ярости Федора в его наемной квартире, она пришла в себя и решила, что все будет хорошо, но звонок нотариуса поверг ее в отчаяние – все досталось Лерке, а как же она, Галя? План был хорош – она убьет Леру, но для всех та покончит жизнь самоубийством…

– А Толика арестовали? – спросил Арсений.

– Нет, вас дожидались! – ответил шутник-майор. – Кстати, Галю освидетельствуют врачи на предмет вменяемости.

– А чем она убила Федора?

– А молотком. – Троепольскому показалось, что майор зевнул на том конце провода. – У Грекова в углу комнаты какое-то барахло навалено было. Ну и молоток. Она схватила молоток и ударила, а потом, не будь дурой, забрала орудие убийства с собой и избавилась от него где-то по пути домой. Вот Институт имени Сербского пусть теперь разбирается с этой вашей Галей.

– Держите меня в курсе, – сказал из вежливости Троепольский. Если честно, ему совсем не хотелось знать, что будет с “этой вашей Галей”.

Заявление он подписал, не глядя. Лаптева забрала заявление таким движением, как будто он сунул ей конверт, зараженный спорами сибирской язвы, и вышла, не сказав ни слова, и это было ужасно. Он жаждал скандала и надеялся на него, а она даже дверью не хлопнула.

Он походил по кабинету. Сел перед монитором. Потыкал в пару каких-то иконок и посмотрел, что вывалится. Что-то вывалилось, но он так и не понял, что именно. Тогда он закурил и нажал кнопку на селекторе. Эта кнопка означала, что ему нужен кофе.

Примерно на половине сигареты в дверь поскреблись, и появилась Шарон Самойленко с кофейной чашкой в лапке. Ее Троепольский никак не ожидал.

– Вам чего?!

– Так кофе вот, – тараща глаза, сказала Шарон и показала на чашку. – Вы просили. Просили или нет?

– Да, черт возьми!

Кофе должна была принести Варвара, а он должен был с ней поскандалить. Собственно, только для этого он и просил.

– Так вот я и принесла.

– А почему не Лаптева?!

Шарон Самойленко посмотрела на него, и ему показалось, что с презрением. В последнее время ему то и дело чудилось, что все на него смотрят презрительно.

Раньше такого с ним не было.

– Они заняты.

Шарон из особого уважения тоже называла Варвару “они”, как и остальное начальство.

“Они” заняты и прислали вместо себя Самойленко Шарон, ибо он, Троепольский Арсений, никого другого не достоин.

– Так чего? – вопросила Шарон.

– Что – чего?!

– Будете или не будете, кофе-то?

Он почти вырвал у нее чашку, так что кофе плеснул через край и потек по белому фарфору, и приказал:

– Вон.

Шарон пожала плечами:

– Ну и пожалуйста. Я вообще уволиться могу, если вы такое хамство позволяете!

– Идите вы к дьяволу! – заорал он. – Убирайтесь! Давайте заявление, я вам тоже подпишу! Ну, что же вы?!

– Вам на свежий воздух надо, – процедила Шарон, – для поправления организма. Мы знаем, конечно, что вы подвергались на ниве убийства и теперь не в себе, но хамство позволять тоже никому не разрешается!

Троепольский открыл рот и моргнул.

– И не смотрите на меня! – еще наподдала Шарон. – Все равно я вас не боюсь! И никто не виноват, что вы кого ни попадя увольняете и самодурство развели! Сами же и виноваты!

Тут шеф как-то подозрительно покраснел, и вообще вид у него стал такой, что Шарон Самойленко быстренько подалась к двери.

– Варвара! – в эту же самую секунду завыл шеф нечеловеческим голосом. – Забери ее! Забери ее немедленно отсюда!!

– Да ничего и не надо меня забирать, – пробормотала Шарон, отступая, – я и сама могу… И заявление по всей форме, меня в венерический диспансер звали секретаршей, а у вас тут не очень-то и хотелось…

Шеф перевел дыхание, стал еще краснее – чашка у него в руке мелко тряслась, звякала ложечка – и приготовился снова заорать.

– Ложка упадет у вас, – хладнокровно заявила Шарон. – Тогда вам чистую подавай, этой-то побрезгуете! Если бы вы выявляли значение на почве роста вашего сознания, никто бы вам и слова не сказал, а вы кого ни попадя увольняете, а потом еще орете!

– Варвара!!!

– Надо отчет себе отдавать по линии доверия к людям!

– Варвара!!!

– Что здесь происходит?!

– Варвара, забери ее, я не могу больше, я ее убью сейчас!

– А это никому не позволено, – напоследок выдала Шарон, которую Варвара теснила в коридор и одновременно прикрывала собой от взбесившегося шефа. – У меня гражданские права есть. А вам жизненные процессы людей все равно не понять! Потому что вы в смысле душевной тонкости давно отстали!

– Варвара, забери ее к черту!

– Шерри, иди к себе, я сейчас приду, и мы поговорим!

– Какая еще Шерри?!! Господи ты боже мой!