За три моря. Путешествие Афанасия Никитина Кунин Константин
Длинный Хассан был высок и худощав. Его красное, обветренное и загорелое лицо прорезали глубокие морщины. Годы сказались на нём. Он горбился, руки его дрожали.
Но он по-молодому был шумлив, всюду возил за собой песенников и плясунов, любил охоту и вино. Его воины, вооружённые луками, стрелами и маленькими прямыми мечами, не знали устали. День проводили они на конях, ночью спали на голой земле.
Узун-Хассан выступил с своим войском в поход. Дойдя до Эрзинджана, он двинулся на юго-запад, чтобы вторгнуться в турецкие владения. А Никитин направил свой путь через горы, к городу Трапезунду. Переплыв через Чёрное море, можно было попасть в Крым, а оттуда держать путь на Русь.
Дорога шла вдоль лощин, поросших кустарником, мимо разорённых деревень и заброшенных замков. После персидских пустынь Никитин отдыхал здесь, в этой прохладной лесистой стране.
Карта обратного пути Афанасия Никитина по Персии от Ормуза до Трапезунда.
1 октября 1472 года Афанасий прибыл в Трапезунд. Одиннадцать лет назад турки захватили этот город у византийцев, и теперь он был оплотом турецкого могущества на море. В Трапезунде Никитина приняли за соглядатая, посланного Узун-Хассаном. Ночью в подворье, где он остановился, нагрянула стража. Каморку Афанасия обыскали. Всё добро его унесли в крепость. Утром Никитина позвали к турецкому паше. Снова осмотрели его одежду, вьюки и сумы. Искали грамот Узун-Хассана к его сторонникам — трапезундским византийцам.
Ничего у Никитина, конечно, не нашли и, продержав его шесть дней в крепости, отпустили. За эти дни много добра Афанасия пристало к рукам паши и его подчинённых. Особенно привлекали турок индийские драгоценные камни.
Через день генуэзский корабль увозил Никитина в Кафу. Последнее море отделяло его от Руси, и ему не терпелось поскорее перебраться в Крым.
„Королева великого моря"
В те годы Крым принадлежал татарским ханам, а по южному берегу его были раскинуты генуэзские колонии — Балаклава, Ялта, Гурзуф, Алушта, Кафа. Корабль, на который сел Никитин, только в ноябре попал к берегам Крыма. Ветры отнесли его сначала к Балаклаве. Плывя вдоль берега от одной колонии до другой, корабль приплыл в Кафу.
Итальянские купцы из города Генуи основали Кафу еще в 1260 году, на том месте, где теперь стоит город Феодосия. Когда в Крыму утвердились татары, генуэзцы стали платить им дань, и те не вмешивались во внутренние дела города.
Через Кафу генуэзцы вывозили зерно, кожу, меха, а ввозили сукно, оружие, посуду и другие итальянские товары. Московские, тверские и прочие русские купцы часто приезжали в Кафу. Афанасий Никитин знал, что в Кафе он наверное встретит русских, с которыми сможет вернуться на родину.
Генуэзцы называли этот город «Королевой великого моря». Над бастионами Кафы гордо реяли знамёна Генуи — святой Георгий, покровитель генуэзцев, скакал по червонному полю. Никитин утром покинул корабль и поднялся в гору к крепости.
Пройдя в ворота, он очутился на Пьяцетте — маленькой, мощённой плитами площади. Посредине Пьяцетты стоял герольд. Он трубил в рог и возвещал жителям Кафы волю её правителей. Далее высился консульский дворец с узорчатой галлереей.
Никитин пошёл по улицам города мимо высоких итальянских домов с красивыми балконами, мимо генуэзских, армянских и греческих часовен, мимо базаров, где торговали всякой снедью, вином и оружием.
Он искал пристанища, но владельцы заезжих домов боялись пускать к себе приезжего из турецкого Трапезунда без ведома консула — правителя города. А Никитин не хотел попадаться властям на глаза.
Так бродил он весь день. Везде звучала итальянская, татарская, греческая и армянская речь. В лавках чинно торговали греческие и армянские купцы. Татары-грузчики катили на корабли бочки с вином, тащили мешки с зерном, вяленую рыбу.
Никитин знал, что главный свой товар — невольников — кафинцы не выставляют напоказ. На окраине города в глухих каменных сараях теснились пленники — добыча татарских набегов на русские земли, лежавшие близ Львова, Киева и Рязани. Кафа богатела на торговле рабами.
Но «Королева великого моря» доживала последние дни. С тех пор как турки захватили Константинополь и заперли выход из Чёрного моря, торговая жизнь Кафы стала замирать. Всё приходило в упадок.
Никитин заметил, что башни Кафы дали трещины, в гавани стояло мало судов. В городе чувствовалась тревога, все ждали нападения турок и в каждом чужеземце видели лазутчика.
Эту подозрительность кафинцев Никитин испытал на себе. Уже солнце садилось, а он всё ещё бродил по улицам, усталый, измученный, сонный. Незаметно забрёл он на окраину города. Вдоль улицы тянулись сады, окружённые невысокими глухими оградами.
Никитин завернул за угол и внезапно остановился. Из-за ограды доносилась заунывная песня. Кто-то пел приятным, мягким голосом. Волнение охватило Никитина. Прислонясь к стене, он слушал, слушал…
Песня была русская, слова были русские. Впервые со смерти Юши слышал Афанасий русскую речь:
- Как за речкою за Дунайкою
- Злы татарове дуван дуванили[21].
Никитин бросился ближе к тому месту, откуда доносилась песня, и снова остановился, вслушиваясь в родные, дорогие слова:
- На дуваньице доставалася,
- Доставалася тёща зятеви.
Слёзы катились по щекам Афанасия, он не смахивал их и всё слушал, стараясь не проронить ни слова.
- Вот повёз тёщу зять
- Во дикую степь,
- Во дикую степь,
- К молодой жене.
Никитин не выдержал.
— Земляк! — крикнул он.
Певец сразу замолк.
Царапая руки и ломая ногти, Афанасий взобрался на ограду и глянул вниз.
Большая канава шла от ограды в глубь сада. Канаву копал человек в выцветшей синей рубахе и серых штанах. Голова его была не покрыта, а волосы перехвачены надо лбом ремешком.
— Земляк! — ещё раз повторил Никитин и, спрыгнув вниз, побежал по винограднику.
— Кто ты? — тихо спросил человек в синей рубахе.
— Русский, земляк твой, — ответил поспешно Никитин. — По слову русскому стосковался. Али не признал своего?
— Обличье не наше, — сказал русский.
Никитин вспомнил, что на нём персидский халат, сафьяновые красные сапоги из Шираза.
— Из дальних земель я, — сказал он. — А ты кто?
— Аль не видишь? — ответил тот, показывая вниз.
И тут только Никитин заметил кольцо на щиколотке русского, толстую цепь, змеёй извивавшуюся по канаве, и громадное каменное ядро на другом конце её.
— Неужели полоняник? — воскликнул Никитин.
— Полоняник, — ответил тот.
Так встретил Афанасий первого своего земляка на пути к родной стране.
Никитин жадно расспрашивал своего земляка о Руси. Это был крестьянин из глухой окраины Рязанского княжества. Два года назад татарские наездники захватили его в лесу. Он знал лишь дела рязанские да мельком слышал о делах великого князя Ивана Васильевича. Рязанец стосковался по родине. Сидя на краю канавы, он говорил Афанасию о своей семье, жене, детях.
Когда стало темнеть, он сказал Афанасию:
— Уходи, добрый человек! Скоро придёт хозяин — не дай бог, застанет тебя да подумает, что ты увезти меня задумал. Будет мне лютая мука, да и тебя схватят. Уходи от беды. Прощай!
Эту ночь Никитин провёл на улице, примостившись под стеной какого-то склада. На другой день набрёл он на подворье, где останавливались русские. Там застал он смоленских купцов. Они кончили торговать в Кафе и снаряжались в обратный путь. Никитин решил ехать с ними.
Русь Литовская
Русские чаще всего возвращались на родину из Кафы старым Муравским шляхом: на Перекоп, Молочные Воды, Конские Воды, Овечьи Воды, верховья реки Орель.
Но на этот раз смоленские купцы не решились итти Муравским шляхом.
— В нынешнем году, — говорили они, — неурожай в Крыму, а в орде усобицы. Без того не будет, чтобы не казаковать в Диком Поле татарам. Надо иного пути искать!
Решили податься к Днепру, на Правобережную Украину, а оттуда на Смоленск.
Никитин снарядился в зимнюю дорогу: купил татарского коня, тулуп, тёплую барашковую шапку.
В конце декабря купцы покинули Кафу. Скоро началась крымская степь. Холодный ветер гудел над пустой равниной. В Перекопе стояла татарская застава. Купцы заплатили пошлину за выход из Крыма и вступили в Дикое Поле.
Всё сильнее дул ветер, всё унылее казалась степь на пороге зимы. Начались заморозки. Пошёл снег. Сначала привычные татарские кони добывали траву из-под снега, но когда легли сугробы, они часто оставались без корма.
Караван вышел к Днепру. Река ещё не стала. В белых, заснеженных берегах она казалась иссиня-чёрной. Пришлось ждать морозов.
Татары-проводники соорудили из приднепровского ивняка шалаши, обложили их кошмами. Питались только кониной и зайчатиной.
Никитин плохо переносил непогоду и мороз. Видно, за годы жизни в тёплых краях отвык от холода. Часто его знобило, и он по целым дням лежал в шалаше, завернувшись в тулуп и надвинув на глаза шапку.
Наконец ударили морозы, и Днепр стал. Караван переправился через реку и пошёл на север вдоль правого берега.
К Киеву добрались на рождество, в самые морозы.
Киев — мать русских городов — был подвластен тогда Литовско-Польскому государству. На улицах то и дело попадались спесивые паны в дорогих заморских сукнах и собольих шапках. У крепостных ворот стояли усатые наёмники — рейтары.
Город запустел от татарских набегов, усобиц княжеских и разорения литовского. Крепостные стены опоясывали пустыри. Кое-где на холмах виднелись одинокие церкви и монастыри. Когда-то эти холмы были застроены домами киевлян. Теперь город сжался на небольшой полоске над Днепром, а на горе Киселёвке, высоко над бедными мещанскими слободками и монастырями Киева, возвышался замок литовских наместников.
В Киеве пришлось переждать самую лютую стужу. Лишь когда потеплело, караван двинулся на север через Гомель к Смоленску.
Карта пути Афанасия Никитина от Трапезунда до Пропойска.
Никитин впервые попал в Литовскую Русь. В убогих хатках нищие крестьяне ютились вместе с низкорослыми, худыми коровёнками, тощими овцами. В грязных городишках прозябала беднота. Над хибарками поднимались замки литовских и польских вельмож.
Зачастую на дорогу вылетали на разгорячённых конях паны с арапниками в руках, а за ними скакали с собачьими сворами верховые челядинцы. Шла весёлая охота по матёрому волку и лисице. И долго после того, как охотники исчезали в снежной дымке, издалека доносились звуки рога и улюлюканье доезжачих.
Прошли Гомель. Близилась распутица. Купцы торопились, чтобы дойти до родины по санному пути. Они гнали коней, сокращали остановки.
Но Никитин начал уставать. Всё труднее становилось ему подниматься по утрам. Чаще клонило ко сну.
Когда караван прибыл в маленький городишко Пропойск, Никитин решил отстать от попутчиков.
«Отлежусь здесь, а потом и подамся на Русь», думал он.
Он остановился в бедном, захудалом монастыре. Монахи, видя, что купец привёз из дальних стран немало добра, поместили его в отдельной келье. Здесь было спокойно и тихо.
Наступила весна. Стояли серенькие тёплые дни. Пришёл великий пост, и над монастырём уныло гудели колокола.
Никитину становилось хуже. Он быстро уставал, но в монастыре был свой устав, и все обитатели его — монахи, случайные путники, прохожие, оставшиеся на ночлег, — все задолго до света сходились в полутёмную церковь к заутрене.
Здесь было сыро, пахло свечами, ладаном, мокрой овчиной и прелыми валенками. Священник и монахи пели простуженными, охрипшими голосами. Свечи мигали. Со стен глядели тёмные лики святых.
Однажды, отстояв заутреню, Никитин пошёл в трапезную. Но ему не хотелось ни постных щей, ни солёной рыбы, ни каши. Он вышел на крыльцо трапезной и сел на ступеньках, чтобы хоть немного погреться на солнце. Его знобило, поясница и голова его болели.
Перед ним тянулся мокрый забор. Галки назойливо кричали на берёзах, и так же назойливо гудел великопостный звон.
Афанасий почему-то вспомнил последний день в Дабуле — глубокое синее небо, тонкие пальмы, белую пыль на дороге, темнокожих женщин, продававших напудренные пылью янтарные дыни, крик разносчика воды и дальний шум прибоя…
Никитин зябко запахнулся в тулуп и ушёл в свою келью.
Весна не принесла исцеления больному. Слабость нарастала с каждым днём. Афанасий Никитин умер, не дойдя до родной Твери.
Послесловие
Летом 1473 года из Литвы в Москву прибыли купцы московские. Они передали дьяку великого князя Ивана Васильевича Василию Мамыреву, тетрадь, оставшуюся после тверского купца Афанасия Никитина, что был в Индии четыре года и умер, не дойдя до Смоленска.
Великий князь повелел вписать записки о хождении Афанасия Никитина за три моря в летопись.
За тридцать лет до путешествия Васко да-Гамы, открывшего морской путь из Европы в Индию, тверской купец Афанасий Никитин побывал в этой стране. Афанасий Никитин написал записки о своём путешествии, которое он назвал «Хождение за три моря».
В этих записках немалое место занимают торговые справочные сведения, необходимые для купца, целью путешествия которого была торговля. Но потребность изучать землю как раз и родилась ради торговли. Конечно, не все купцы были путешественниками, но все первые путешественники обычно были купцами.
Таким путешественником был и тверской купец Афанасий Никитин. У него оказался острый взгляд «открывателя». Он отмечал всё диковинное, чудне, отличающее далёкие заморские страны от родной русской земли.
В своих путевых записях он подробно рассказывает о восточной роскоши мусульманских властителей Индии, об их дворцах, пышных выездах, войсках с «живыми танками» того времени — боевыми слонами.
Ему удалось увидеть многое такое, что обычно сокрыто от глаз чужеземца-иноверца. Люди заморских стран, с которыми он сталкивался, относились к нему с доверием и дружбой, не «крылись» от него.
«Они же не учали ся от меня крыти ни о чем: ни о естве, ни о торговле, ни о намазе, ни о иных вещах, ни жен своих не удали крыти», писал Афанасий Никитин.
Он с изумлением смотрел на великолепные дворцы индийских князей, но вместе с тем присматривался и к жизни простых людей, отмечая их нужды и горести. Многое повидал Афанасий Никитин за годы своих странствий по Персии и Индии.
«Хождение за три моря» невелико по объему, но является одним из замечательнейших произведений древней русской литературы. Афанасий Никитинписал просто и и то же время очень выразительно. Его записки интересны не только теми сведениями, которые можно в них найти. Незаурядная личность любознательного и наблюдательного, настойчивого и отважного русского путешественника отразилась в его произведении.
«Хождение за три моря» Афанасия Никитина послужило основным источником для повести К. И. Кунина «За три моря». Историческая повесть не может быть простым пересказом того или иного источника, и К. И. Кунин ввёл в свою книжку не только самого Афанасия Никитина, но и людей, которые не упоминаются в «Хождении за три моря», причём дал немало новых эпизодов. Вместе с тем он остался верен исторической правде: люди и отдельные сцены, созданные им, таковы, какими они могли быть в действительности.
Почти пять столетий отделяют нас от Афанасия Никитина. Жизнь за это время неузнаваемо изменилась.
Изменились и Персия и Индия. Богатые когда-то торговые города стали захолустьем. Столицы княжеств стали провинциальными городками.
От многих городов остались лишь развалины в пустынях Персии или на месте их появились заросли буйных тропических лесов в Индии. Даже названия многих древних городов исчезли из памяти человека.
Не изменился, может быть, только пахарь, который и теперь такой же деревянной сохой, запряжённой парой волов, рыхлит землю своего маленького участка.
Афанасий Никитин ознакомился не только с мусульманской Индией, он увидел и теснимую исламом древнюю культуру индусов с её причудливой архитектурой, подземными скальными храмами, украшенными рельефами из древней мифологии.
Современный путешественник многого не увидит из того, что видел Афанасий Никитин в XV веке.
Но остались произведения искусства того времени. Глядя на них, можно представить себе Персию или Индию тех лет, когда странствовал Афанасий Никитин.
Персы любили украшать свои книги. Их художники с большим искусством создавали многоцветные узоры-орнаменты для заставок и концовок, а иногда заполняли ими и поля книг. Небольшие, раскрашенные разными красками рисунки-миниатюры иллюстрировали рукописи.
Миниатюры изображали большей частью властителей Персии вместе с их приближёнными, знатных воинов и охотников. Но вместе с тем на миниатюрах можно увидеть и простых людей: погонщика верблюдов, слугу, наёмного музыканта, пастуха, продавца фруктов.
Эти иллюстрации показывают не только празднества во дворцах и битвы, но и бытовые сцены: постройку зданий, занятия учителя с учениками, работу в поле.
Рассматривая миниатюры, можно увидеть многое из того, что видел Афанасий Никитин, следуя с караваном через персидскую землю по пути в Индию.
Старинная живопись индусов тоже помогает понять те впечатления, которые получил Афанасий Никитин во время странствий. Но в искусстве Индии того времени первое место занимала не живопись, а скульптура. Каменные стены дворцов и храмов были украшены резьбой и скульптурными изображениями. Афанасий Никитин не раз упоминает об этом в своих записках.
«Двор же его чуден велми, все на вырезе да на золоте, и последний камень вырезан да золотом описан велми чудно», пишет он о дворце султана в Бидаре.
С таким же удивлением описывает он резьбу на каменных стенах индийских храмов и причудливые скульптурные изображения божеств: вырезанного из чёрного камня священного вола Наиди, статую Ганумана, у которого «виденье обезьянье», Генешу — «человек, а нос слонов». Остатки зданий древних дворцов и храмов, стены которых были покрыты от основания до кровли узорами и изображениями, высеченными на камне, сохранились до наших дней. Уцелели и многие произведения старинной индийской скульптуры, поражавшей воображение Афанасия Никитина.
Персидские и индийские миниатюры, архитектура и скульптура Индии тщательно изучаются искусствоведами. В лучших музеях разных стран хранятся произведения старинного искусства Персии и Индии.
Художник П. Н. Рябов воспроизвёл эти памятники искусства в повести К. И. Кунина об Афанасии Никитине. Для заставок и концовок взяты мотивы узоров старинных ковров и вышивок: 1-я глава — русские, 2-я — кавказские, 3-я — персидские, 4-я и 5-я — индийские, 6-я — малоазийские. На форзаце дана часть карты мира из арабского атласа XI века.
Об авторе
Константин Ильич Кунин родился в 1909 году, в Петербурге. С раннего детства у него проявилась страстная любовь к знанию. С четырёх лет его начали обучать иностранным языкам. Он занимался ими с охотой и, обладая удивительной памятью, делал большие успехи.
В пять лет мальчик научился читать. Он стал с жадностью набрасываться на всё, что можно было прочитать: вывески, афиши, журналы. Он часами простаивал в сенях, где стены были оклеены старыми газетами. Когда ему подарили глобус, он изучил его так основательно, что вскоре любую часть света мог нарисовать на память.
Костя часто болел. Родители, желая укрепить его здоровье, пытались увлечь его спортом. Но спорт ему не давался. Он предпочитал книги всему другому.
Раннее увлечение книгами не засушило Костю, не оторвало от жизни. Всё, что он узнавал, он тотчас применял к делу, а главное дело ребят — игра. Товарищи очень любили его и в играх признавали своим вожаком.
Он придумал игру в «клад». Чтобы найти клад, надо было объехать девять городов в разных странах. В каждом городе с играющими случались приключения, подобные действительно пережитым знаменитыми путешественниками. Игра эта длилась годами. Если играли в «казаки-разбойники», Костя требовал уточнить, какие разбойники. Если, например, с острова Корфу, то надо повязать платки и вооружиться кривыми ятаганами.
Он почти всегда жил в городе, но интересовался природой не меньше, чем историей и географией. Недалеко от его дома находился знаменитый Ленинградский ботанический сад. Там было множество диковинных растений, а в прудах водилась всякая живность.
Однажды весной директор Ботанического сада Владимир Леонтьевич Комаров, впоследствии президент Академии наук, обходя сад, обнаружил мальчишку с сачком и банкой.
— Мальчик, зачем ты здесь ходишь? — строго спросил Комаров. — Я тебя отправлю в милицию.
— Мне необходимо наловить тритонов.
— Тритонов? А ну, пойдём ко мне в кабинет.
Беседа между самым большим и самым маленьким естествоиспытателем длилась довольно долго. По окончании её мальчик вышел от Комарова сияющий, держа в руках удостоверение:
«Школьнику Косте Кунину разрешается ловить рыбу и тритонов в прудах Ботанического сада при условии, что он не будет портить растения».
Опасения Владимира Леонтьевича были напрасны: Костя очень бережно обращался и с растениями и с животными. Его комната была полна всякой живности. В банках выводились из икры бесчисленные головастики, в аквариумах плавали всевозможные рыбки. Тритоны, число которых достигало пятидесяти трёх, нередко выскакивали на пол и расползались по квартире. Тут же выводились личинки стрекоз, гусеницы окукливались и превращались в бабочек. В коробках шуршали жуки во главе с громадным жуком-оленем.
Товарищи любили слушать, как Костя читал вслух. Если читали Брема, он тут же размерял на полу комнаты длину и высоту животных. Если читали путешествия, он показывал на карте маршрут исследователя.
Костя был страстным коллекционером. Он собирал марки, монеты, спичечные коробки, растения, камни, черепки старинных сосудов.
Одно время родителям пришлось несколько раз переезжать из города в город. Костя каждый раз вынужден был менять школу. Однажды он попал в очень плохую. Там ребята вначале били Костю, отнимали у него завтраки, но он ни разу на них не пожаловался. Тогда класс признал, что новичок заслуживает уважения.
У Кости рано развилось чувство ответственности. Он всегда помогал родителям, а сестрёнка, которая была моложе его на пять лет, считала его вторым отцом. Заботясь о её развитии, он рассказывал ей истории из прочитанных книг, проверял, как она усвоила прочитанное. Когда девочка одно время увлеклась танцами, он взволновался и пришёл объясниться с родителями.
— Я боюсь, что у неё ноги разовьются лучше, чем голова, — заявил он.
Костя кончил школу шестнадцати лет и с компанией окончивших поехал на экскурсию в Крым. Здесь окончательно определились его интересы. Хотя ум его жадно впитывал самые разносторонние знания, но особенно увлёкся он историей, нравами и языками далёких нам по времени и культуре народов. Он с восторгом рассматривал дворец в Бахчисарае, поднимался на Генуэзскую башню, рылся в развалинах Херсонеса. Там он нашёл ценную древнегреческую гемму — камень с миниатюрным резным изображением. Ею заинтересовались даже в Эрмитаже.
Шестнадцатилетних не принимали в вузы. Но Константин Ильич не хотел терять ни одного года. После долгих хлопот его допустили к экзаменам. Он блестяще выдержал их и на всякий случай — в два вуза сразу. Его выбор остановился на Ленинградском институте живых восточных языков. Он решил стать китаистом — знатоком Китая. Его привлекали своеобразие китайского быта и искусства, седая древность высокой китайской культуры, неисследованность большей части территории Китая, наконец сама вошедшая в пословицу трудность «китайской грамоты» — ему хотелось испробовать на ней свою исключительную память. В его голове уложились уже бесчисленные даты исторических событий, названия сотен островов Тихого океана, высоты всех главных вершин Кордильер и многое другое, — должны были уложиться и китайские иероглифы.
Даже летом на даче Константин Ильич не расставался с китайскими книгами. Вскоре он мог уже читать, однако книжные знания не удовлетворяли его.
Чтобы получить практику в разговорном народном языке, он отправился… на базар. Там китайцы-лотошники продавали свои изделия: веера, фонарики, игрушки из папиросной бумаги.
Первые попытки разговора были не всегда удачны. В китайском языке много слов, отличающихся тончайшими оттенками произношения, ударения и даже высоты тона. Из-за этого происходили недоразумения, и однажды китайцы, приняв какое-то плохо произнесённое слово за ругательство, чуть не избили начинающего китаиста. Но вскоре ошибки были исправлены, и дружба завязалась. Когда собеседники не понимали друг друга, они писали палочкой на песке иероглифы.
В то время разыгрывались драматические события героической китайской революции. Константин Ильич с интересом следил за ними. Проживавшие же в СССР китайцы, не получая китайских газет и не понимая русских, ничего о них не знали. Он стал им передавать вести с родины, разъясняя смысл событий, и они сразу прониклись к нему уважением, наперебой приглашали его к себе.
Родители Константина Ильича переехали в Москву. Он остался в Ленинграде. В одной квартире с ним жило ещё несколько студентов. Все были из разных вузов, но жили замечательно дружно. Они сами себя называли «весёлая ватага». Умея веселиться, они умели также и работать часами в тишине, не мешая друг другу.
Константин Ильич постоянно чем-нибудь увлекался; продолжительное время таким увлечением был театр. В то же время Константин Ильич увлекался живописью, скульптурой, музыкой, часто бывал в музеях.
Он занимался западными и древними языками, свободно владел английским, французским, немецким, читал по-итальянски и по-испански, изучал латынь, греческий и древнееврейский языки.
Нередко, устав от занятий, молодёжь поднимала возню. Константин Ильич не принимал в ней участия, но раздразнить его было опасно. Ширококостый, массивный, как медведь, приземистый и устойчивый, он умел за себя постоять.
Случилось так, что все четыре товарища в его комнате оказались Володями. Кота Ваську они тоже назвали Володькой. И все дружно напали на Костю:
— Что ты за выскочка? Почему ты не Володя?
Чтобы перекрестить его, они решили трижды во всей одежде окунуть его в «купель», то есть в ванну. Но сколько ни бились, не могли с ним справиться. Добились лишь того, что соседи пришли жаловаться: с потолка сыплется штукатурка.
В выходные дни и во время каникул Константин Ильич много путешествовал. Исходил все окрестности Ленинграда. Побывал в Новгороде, на Волховстрое, на канале Москва — Волга, на Кавказе, в Крыму, плавал по Волге, по Чёрному морю. Его равно интересовали турбины новейших гидростанций и иконы старинных соборов, краеведческие музеи и новые для него местные кушанья.
«Жизнь чертовски интересна! — говорил он. — И никогда не соврёшь так, чтоб ложь вышла занимательней правды».
______
Я познакомился с Константином Ильичом в Издательстве детской литературы.
— Вот ваш научный редактор, — представил его мне заведующий отделом. — Я надеюсь, что вы сработаетесь.
Я делал тогда мои первые шаги на поприще научно-популярной литературы и на редакторов глядел со страхом и недоверием, ожидая от них всяческих неприятностей. Но стоявший передо мной чёрный, загорелый толстяк улыбался так приветливо и в глазах его светилось столько добродушия, что мои опасения сразу рассеялись. Уже через полчаса мы стали друзьями.
Константин Ильич был очень застенчив и скромен. Он мало исправлял мои рукописи, но засыпал меня вопросами:
— А почему вы не рассказали ещё и об этом интересном факте? А почему вы упустили такую любопытнейшую подробность?
Я каялся, что запамятовал, а сам никогда и не слышал о ней. Мне стыдно было в этом признаться — настолько превосходил он меня знаниями.
Константин Ильич, окончив в 1930 году Институт живых восточных языков, поступил на работу в Научно-исследовательский институт монополии внешней торговли. Там он разработал несколько тем, в том числе тему «Мировой рынок каучука». Он написал по ней капитальный труд. Потом брал темы о кофе, электролампах и других товарах. Изучив разнообразную литературу по этим вопросам, он мог рассказывать о Бразилии, Индонезии, Аравии так, как будто сам годами там путешествовал.
В то же время он поступил на заочное отделение исторического факультета. И, разумеется, не бросал свой любимый Китай. Прочитав объявление о предстоящем выходе в свет книги В. Б. Шкловского «Марко Поло», он в нетерпении отправился в редакцию серии «Жизнь замечательных людей». Марко Поло, первый исследователь Китая, был его любимым путешественником, и ему не терпелось получить книгу.
— Выпуск книги задерживается, — сообщили ему в редакции: — мы не можем найти редактора, который написал бы предисловие и примечания. Автор очень требователен, и никто не может его удовлетворить. А почему вас эта тема так интересует?
Константин Ильич рассказал о своём увлечении Китаем и историей путешествий. Ему тут же предложили взять на себя редактирование «Марко Поло». Он так смутился от этого неожиданного предложения, что… согласился, а согласившись, прекрасно справился с задачей. Он подружился со Шкловским и написал к его книге обширные пояснения, которые читаются с не меньшим интересом, чем сама книга.
В годы нашей дружбы он был уже опытным автором и выпускал одну за другой биографии великих путешественников: Васко-да-Гамы, Магеллана, Кортеса. Он переработал и дополнил книгу американского географа Аусвейта «Как открывали земной шар». Героями своих книг он всегда выбирал людей непреклонной воли, деятельных, энергичных и смелых.
Предлагаемая вниманию читателей книга об Афанасии Никитине, первом русском путешественнике, добравшемся до Индии, — последняя работа Константина Ильича, которая не успела выйти в свет при его жизни.
Трудоспособность Константина Ильича была изумительна. Он вступил в члены Всесоюзного географического общества и начал готовиться к экзамену экстерном за курс географического факультета. Совмещая несколько работ и ученье, не упуская ни одного события культурной жизни, он в то же время везде, где работал, охотно брался за общественные обязанности: читал лекции, проводил консультации.
Даже дома его ухитрились выбрать ответственным по громадной квартире, где жило десятка два семейств. С неизменным добродушием он тушил кухонные стычки соседок, исписывал листы расчётами платы за электричество, доставал материалы для ремонта.
А жизнь его была нелёгкой. Ещё в школе он подружился со своей одноклассницей Ритой. В студенческие годы они поженились. Они жили очень дружно, вместе путешествовали. Рита Яковлевна с радостью разделяла его труды и его увлечения. В частности, она помогала подбирать и фотографировать иллюстрации к его книгам. Но она была очень слаба здоровьем и часто болела. Единственная дочь Куниных родилась слабой.
В семье Куниных было замечательно уютно. Мои ребята всегда просили взять их с собой, когда я шёл к Константину Ильичу. Дома у него был настоящий музей: восточные статуэтки, фарфор, художественные безделушки стояли во всех углах.
Самое интересное для детей было то, что летом из окна Куниных можно было вылезать прямо на плоскую крышу гаража. Константин Ильич натягивал верёвку вдоль края, чтобы ребята не упали, и готов был без конца бегать во двор за поминутно падавшим мячом.
Стены в квартире Куниных были заставлены полками с книгами, которые громоздились до самого потолка.
На книги Константин Ильич тратил почти все деньги; он любил их, как живые существа. Всегда готовый отдать последнюю рубашку, он становился скупым, когда дело шло о книгах. Его возмущала привычка некоторых знакомых «зачитывать» книги, и поэтому на его книжном шкафу часто висело объявление: «Библиотека закрыта на учёт».
Поступили в продажу усовершенствованные радиоприёмники. Константин Ильич сразу стал страстным радиолюбителем. Он не спал ночами, принимая Европу, Америку, даже Японию.
Война уже бушевала на Западе. Я впервые увидел гневные искры в его глазах и сжатые кулаки, когда однажды из-за спокойно светившегося глазка приёмника вырвались истошные вопля Гитлера.
Наступили июньские дни 1941 года. В это время Кунины жили уже вдвоём: их девочка, которой они отдали три года жизни, умерла. Тяжело было оставлять больную жену одну, но Константин Ильич ни минуты не колебался в том, что надо делать. Выслушав по радио выступление товарища Молотова о вероломном нападении фашистов на Советский Союз, он тотчас пошёл в военкомат.
Его отказались зачислить в армию, так как он не подходил по состоянию здоровья. Он переживал это, как незаслуженную обиду и продолжал добиваться своего. Через несколько дней ему удалось вступить в отряд народного ополчения, сформированный при Союзе писателей.
Первую неделю он обучался военному делу, возвращаясь домой на ночь. Он был остроумен и весел, как всегда. Со смехом он рассказывал, как бестолковая девушка в военкомате вместо его профессии «китаист» записала «гитарист» и чуть было не определила его в оркестр.
Но события развивались быстрее, чем можно было ожидать. Вскоре ополченцев перевели на казарменное положение и отправили в Можайск. Через две недели часть выступила на фронт.
О том, как жил в ополчении Константин Ильич, написал в рассказе «Ополченцы» его соратник писатель Юрий Либединский:
«Когда мы задерживаемся в какой-либо деревне, широкий и смуглый, добрый, как все физически сильные люди, боец Константин Кунин читает лекции. На месяц задержав врага, пал Смоленск. Костя тут же расскажет историю этого города, уйдёт в далёкое его прошлое, когда он был рассадником образованности русских. Так прослушали мы лекции Константина Кунина о путях сообщения между Россией и Соединёнными штатами, о фашизме и славянских народах, об освободительной войне Китая. Лектор, в серой ополченской гимнастёрке, которая топорщится на его сильных плечах, стоит у бревенчатой серой стены овина. На брёвнышках, на травке расположились наши бойцы, поодаль — колхозники. Цитаты, цифры — всё наизусть. Если нужна карта, он тут же начертит её мелом на доске…»
Константин Ильич был первым в освоении новых видов оружия, а в походе он помогал слабым.
«По Косте Кунину видно, что он счастлив. Все недюжинные силы его личности сейчас устремились в одном направлении. Если кто выбился из сил во время похода, Костя Кунин перехватит винтовку товарища на своё второе плечо. Конечно, и сам он устал, пот выступил на его широком лбу и заливает его ясные карие глаза. Порою губы его непроизвольно кривятся, и блеснут молодые весёлые зубы, но он неподдельно оживлён. И на ходу ещё рассказывает о чём-либо неслыханно новом или издревле забытом, старом — добрый умница, весёлый богатырь».
Дни на работе и ночи на посту ПВО не оставляли у меня времени навещать Риту Яковлевну. Но она часто звонила мне. Она тосковала, металась, не находила себе места. Но однажды голос её прозвучал непривычно молодо и бодро:
— Какая радость! Я еду на фронт! Я увижу Костю!
Оказалось, что правление Союза писателей включило её в делегацию, которая везла подарки бойцам под Вязьму. Она уехала и не вернулась.
Почти год спустя в глухом углу Урала догнала меня открытка, колесившая за мной по многим местам Советского Союза. Вот что писал Константин Ильич:
«18/Х1—41. Пишу вам на авось, дорогие друзья! А вдруг вы в Москве? Что у вас слышно? Где ребята? Как живёте? Что делаете?
Обо мне могу сообщить грустные вещи. 2 октября в полк приехала с комиссией Союза писателей Рита. 4-го был бой. Мы были в то время в разных местах, и оба попали в окружение. Рита пропала без вести вместе с другими членами комиссии.
Я 17 дней пробивался к своим, испытал всё, что только могла послать судьба: и голод, и холод, и переход вброд рек под обстрелом, и ночёвки на снегу, и вшей, и ураганный миномётный огонь, и обстрел «кукушек». 20 октября я вышел к своим, уже 23-го снова был в части. Теперь я переводчик штаба.
Так-то вот, дорогие! Многому научился я за этот октябрь, многое пережил, но главное — научился ненавидеть.
Пишите мне обязательно! Кто из общих знакомых в городе? Что в Детиздате?»
Я писал Константину Ильичу несколько раз, но не получил ответа. Много позже я узнал от его матери, что он погиб во время атаки у деревни Иваньево, на дальних подступах к Москве. Он не воспользовался относительной безопасностью, которую давало ему положение переводчика при штабе. Он был человеком высокого долга, а долгом своим он считал защиту Родины с оружием в руках на самом трудном и опасном месте.
Д. Арманд
Читать бесплатно другие книги:
