Философия в будуаре, или Безнравственные наставники Сад Маркиз

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Разумеется, хотя доказано, что зародыш обязан своим существованием только мужской сперме, однако, сама по себе, не будучи смешана с женским семенем, она была бы ничем. То семя, которое мы, женщины, выделяем, несёт лишь вспомогательную функцию, оно не создаёт, а лишь помогает созданию, не являясь его причиной. И действительно, некоторые современные натуралисты утверждают, что оно бесполезно отсюда моралисты, которые всегда находятся под влиянием научных открытий, решили, и это заключение весьма правдоподобно, что в таком случае дитя, рождённое от крови отца, обязано испытывать нежные чувства только к нему. В этом утверждении есть некоторая привлекательность, и, даже будучи женщиной, я бы не намеревалась его оспаривать.

ЭЖЕНИ. - В моём сердце я нахожу подтверждение твоей правоты, моя дорогая: я безумно люблю отца, но испытываю отвращение к своей матери.

ДОЛЬМАНСЕ. - В этом предпочтении нет ничего удивительного я всегда думал точно так же. Я до сих пор горюю о смерти отца, а когда умерла мать, огненная радость охватила меня... Я презирал её. Не пугайтесь этих чувств, Эжени, и укрепитесь в них, они вполне естественны. В нас течёт кровь только наших отцов, и мы абсолютно ничем не обязаны нашим матерям. Разве, более того, они не просто согласились принять участие в акте, которого отец, в противоположность им, добивался? Он желал нашего рождения, тогда как мать просто уступила. Какая великая разница в чувствах!

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - И на тысячу больше аргументов подтверждает это, Эжени, если мать ещё жива. Если есть на земле мать, которую надо ненавидеть, так это, безусловно твоя! Суеверная, набожная, строптивая, сварливая... а какая страшная ханжа! Держу пари, что эта дура никогда не изменила мужу. Ах, моя дорогая, как я презираю добродетельных женщин!.. Но мы ещё вернёмся к этому.

ДОЛЬМАНСЕ. - А теперь не будет ли уместным, если Эжени, под моим руководством, научится отплачивать вам той же монетой. Я думаю, пусть она подрочит вас передо мной.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Я приветствую ваше предложение. А пока она меня дрочит, вы, Дольмансе, уж конечно, будете наслаждаться видом моей жопы?

ДОЛЬМАНСЕ. - Неужели вы способны сомневаться, мадам, в удовольствии, с которым я воздам ей нежнейшие почести?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ, подставляя ему ягодицы. - Так, значит, вы находите меня подходящей?

ДОЛЬМАНСЕ. - Необыкновенно! Я не смогу найти лучше способа оказать вам все те услуги, которые пришлись так по вкусу Эжени. А теперь, моя маленькая тигрица, расположитесь на мгновенье между ног вашей подруги и своим прелестным язычком поласкайте её так, как она только что ласкала вас.

Господи!

В этой позе я смогу распоряжаться обеими вашими жопами: я буду ласкать - у Эжени и сосать - у её прекрасной подруги. Так... восхитительно... В каком дивном согласии мы все находимся!

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ, млея. - О Боже, я умираю... Дольмансе, как прекрасно держать ваш хуй, когда я кончаю!.. Я хочу, утонуть в его малафье, дрочите его!

Сосите меня! О, божественная ебля! Ах, как я люблю притворяться блядью, когда мой сок течёт вот так!.. Всё, больше не могу... Вы оба меня изничтожили...

В жизни не испытывала столько наслаждения.

ЭЖЕНИ. - Я так рада быть тому причиной! Но ты только что произнесла ещё одно незнакомое слово. Что означает выражение блядь? Прости, но я ведь нахожусь здесь, чтобы учиться.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Так, моя милая, называют общедоступных жертв мужского разврата, всегда готовых покоряться, либо следуя своему темпераменту, либо ради выгоды. Счастливые и достойные уважения особы, которых клеймит общество, но которых венчает вольность, и которые значительно более необходимы обществу, коему они изо всех сил служат, чем ханжи - эти женщины жертвуют уважением, в котором столь несправедливо им отказывает общество.

Да здравствуют те, в чьих глазах этот титул является почётным! Эти поистине милые женщины являются единственными настоящими философами! Что касается меня, дорогая, вот уже двенадцать лет, как я тружусь, чтобы заслужить эти лавры. И я уверяю тебя, что если я не работаю блядью, то всегда представляюсь ею. Скажу больше, я обожаю, когда меня так называют во время ебли - это оскорбление лишь воспаляет моё воображение.

ЭЖЕНИ. - Моя милая, я думаю, что тоже не огорчилась, если бы меня звали блядью, хотя, надо признаться, что я ещё не заслужила этот титул. Но разве добродетель не порицает подобный проступок? Разве она не корит нас за такое поведение?

ДОЛЬМАНСЕ. - Ах, покончите с добродетелями, Эжени! Принося жертвы псевдобожествам, найдём ли мы среди них хотя бы одну, что стоит мгновения удовольствия, которое мы вкушаем, гневя добродетель? Полно, моя сладкая, добродетель - всего лишь химера, чей культ состоит исключительно из непрестанных умерщвлений плоти, из бесчисленных бунтов против внушений темперамента. Разве могут быть естественными такие побуждения? Станет ли Природа устремлять наши желания на то, что её оскорбляет? Эжени, не позволяйте дурачить себя женщинам, которые зовутся добродетельными. Их страсти не похожи на наши, но тем не менее находятся под их влиянием и зачастую даже более презренны... Честолюбие, гордость, личные интересы, а чаще всего лишь чувственная немощь владеют ими, и как правило, это просто вопрос телесной онемелости, безразличия - это существа без желаний. Я спрашиваю, обязаны ли мы уважать их? Ни в коем случае. Добродетельные женщины руководствуются в поступках или в своём бездействии исключительно себялюбием. А раз так, то разве лучше, мудрее, справедливее приносить жертвы эгоизму, нежели своим страстям? Что касается меня, то я считаю, что страсти представляют собой значительно большую ценность, и тот, кто прислушивается только к их голосу, без всякого соменения, мудрее ведь это единственный голос Природы, а всё остальное - лишь глупость и предрассудок. Одна капля малафьи, упавшая с этого члена, Эжени, куда драгоценнее для меня, чем самые возвышенные деяния добродетели, которую я презираю.

ЭЖЕНИ - (Во время этих рассуждений спокойствие до некоторой степени восстанавливается женщины, облачившись в свои сорочки, полулежат на канапе Дольмансе сидит рядом в большом кресле.) Но существуют различные добродетели. Что вы думаете, например, о набожности?

ДОЛЬМАНСЕ. - Что может значить эта добродетель для неверующего? Да и кто способен иметь религиозные убеждения? Давайте же исследуем всё по порядку, Эжени. Не называете ли вы религией договор, связывающий человека с его Творцом, и который обязывает человека с помощью поклонения свидетельствовать признательность за жизнь, полученную от этого высшего создателя?

ЭЖЕНИ. - Лучшего определения дать невозможно.

ДОЛЬМАНСЕ. - Отлично! Если доказано, что человек обязан существованием только непоколебимым планам Природы, если, стало быть, доказано, что он такая же древность на земном шаре, как и сам шар, что человек, подобно дубу, зерну, минералам в недрах земли, имеет единственную цель размножаться, то тогда размножение обусловлено самим существованием земного шара, который не обязан своим существованием кому бы то ни было. Если доказано, что этот Бог, которого дураки считают творцом, единственным создателем всего окружающего, есть лишь извращение человеческого разума, лишь призрак, созданный в мгновение, когда разум заходит в тупик если доказано, что существование этого Бога невозможно и что Природа пребывает в постоянном движении, получая от себя то, что идиоты приписывают щедрости Бога если предположить, что есть это вялое существо, то оно было бы, конечно, самым смехотворным из всех существ, поскольку оно оказалось бы полезным только один раз, и потом миллионы столетий находилось бы в презренном бездействии и неподвижности. Если предположить, что оно существовало, как нам описывают религии, то оно было бы наигнуснейшим существом, поскольку это был бы Бог, допускающий зло на земле, тогда как его всемогущество могло бы его предотвратить. Если, говорю я, это было бы доказано, а, безусловно, всё так и есть на самом деле - будете ли вы, Эжени, верить, что набожность, которая связывает человека с этим глупым, никчёмным, жестоким и презренным Творцом, является столь необходимой добродетелью?

ЭЖЕНИ, (госпоже де Сент-Анж). - Вот оно что! Вы хотите сказать, дорогая подруга, что существование Бога это - иллюзия?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Вне всякого сомнения, самая прискорбная.

ДОЛЬМАНСЕ. - Чтобы уверовать в неё, нужно прежде потерять рассудок. Плод ужаса одних и слабости других, этот гнусный фантом, Эжени, бесполезен земному устройству, и он неминуемо навредил бы ему, потому что Божья воля должна быть справедливой, и она никогда не смогла бы сочетаться с несправедливостью, присущей законам Природы. Он должен был бы постоянно утверждать добро, тогда как Природа должна его желать лишь для компенсации зла, которое служит её законам. Также было бы необходимо, чтобы Бог непрестанно оказывал своё влияние, и Природа, один из законов которой постоянное действие, стала бы конкурировать с Богом и оказалась бы с ним в вечном противоречии. Но мне могут ответить, что Бог и Природа едины. Это абсурд. Вещь созданная не может быть равной существу, её создавшему.

Возможно ли, чтобы карманные часы были часовщиком? Хорошо, могут они продолжить: Природа это ничто, а вот Бог - всё. Ещё одна глупость! В мире необходимы две вещи: творящая сила и сотворённое существо. Теперь наша единственная цель - выяснить, что это за творящая сила, ответить на этот главный вопрос.

Если материя действует, движется с помощью неведомых нам способов если движение присуще Природе если, короче говоря, материя, благодаря своей энергии, может творить, производить, сохранять, поддерживать, держать в равновесии на бескрайних равнинах вселенной все небесные тела, находящиеся перед нашим взором, и чей равномерный, неизменный ход наполняет нас благоговением и восторгом, к чему, в таком случае, выискивать инородную силу, раз активность присуща самой Природе, а она - не что иное, как материя в действии? Неужели вы предполагаете, что ваша божественная химера что-нибудь прояснит? Я ручаюсь: никто не докажет мне существования Бога. Предположим, что я заблуждаюсь насчёт внутренних свойств материи, тогда передо мной не более, чем просто трудность. А что делаете вы, предлагая мне вашего Бога?

Вы предлагаете мне ещё одного бога. И как вы хотите, чтобы я принял за причину того, что я не понимаю, то, что понимаю ещё меньше? Уж ли не с помощью методов христианской религии я должен исследовать... сумею узреть вашего ужасающего Бога? Тогда, давайте же взглянем, как христианство изображает Бога...

Что вижу я в Боге этой гнусной секты, кроме непоследовательного дикого существа, создавшего сегодня мир, в устройстве которого он завтра раскается?

Что я увижу в нём, кроме слабосильного существа, которое не способно заставить человека подчиняться его законам? Человек побеждает Бога, хоть и создан им, и может оскорбить Бога, заслужив тем самым вечные муки! Что за слабак, этот Бог!

Как он мог создать всё, что нам известно, и не суметь сделать человека по своему образу и подобию? И тут вы ответите, что если бы он создал человека именно таким, то человек не имел бы заслуг перед своим творцом. Какая пошлость! И почему так необходимо, чтобы человек имел заслуги перед своим Богом? Если бы человек был создан абсолютно добрым, он никогда бы не смог творить зла - только тогда работа была бы достойна Бога. Предоставлять человеку выбор - значило искушать его и необъятное могущество Бога давало ему полную возможность предвидеть результат. Получается, Бог с наслаждением обрёк на страдания существо, которое он сам создал. Как страшен этот ваш Бог!

Настоящее чудовище! Найдётся ли преступник, более достойный нашей ненависти, нашей безжалостной мести! И всё же, неудовлетворённый столь грандиозно завершённым делом, он топит человека, дабы обратить его, он сжигает его, он его губит.

Но всё это не может изменить человека ни на йоту. Более могучее существо, чем этот злодейский Бог - Дьявол, как и прежде, сохраняя свою власть, всегда бросающий вызов своему творцу, с помощью соблазнов успешно сбивает с пути стадо, которое направляет к себе Всевышний. Ничто не может преодолеть обращённую на нас силу этого демона. Представьте себе жуткого Бога, которого вы проповедуете: у него есть сын, единственный сын, порождённый весьма странным образом. Ибо, поскольку человек ебётся, он повелел, чтобы его Бог тоже ебался, так что Бог отделил от себя соответствующую часть и отсылает её с небес вниз. Быть может, вы воображаете, что это божественное создание явилось в небесных лучах, посреди ангельского кортежа, на виду у всей вселенной?

Вовсе нет: именно на груди еврейской шлюхи, именно в обыкновенном свинарнике было возвещено, что явился Бог, который спасёт землю! Вот оно, достойное происхождение, предписываемое этой выдающейся личности! Но у него благородная миссия - выведет ли он нас из заблуждений?

Давайте всмотримся в него. Что он говорит? Что делает? В чём состоит его высокая миссия? Какую тайну он собирается раскрыть? Какой догмат он нам предписывает? В каких деяниях, наконец, засияет его величие?

Сначала я вижу туманное детство несколько, без сомнения, развратных услуг, оказанных этим распутником жрецам Иерусалимского храма затем исчезновение на пятнадцать лет, во время которого мошенник будет отравлять себя всякими измышлениями египетской школы, которые он занесёт в Иудею. Едва он там вновь появляется, как начинает бредить, будто он - сын Бога, равный отцу своему. К этому союзу он присоединяет ещё одного призрака, называя его Святым Духом. И эти три лица, клянётся он, должны быть лишь одним лицом!

Чем больше эта бессмысленная тайна поражает разум, тем уверенней наглец говорит, что великой заслугой будет принять её на веру... и грозит карой за отказ.

Этот недоумок уверяет, что для того, чтобы спасти всех нас, он, хотя и Бог, облёкся смертной плотью, войдя в тело человеческого ребёнка. И ослепительные чудеса, которые он намерен сотворить, вскоре убедят в этом весь мир! На непристойном ужине мошенник и впрямь якобы превращает воду в вино на десерт он кормит нескольких разбойников каким-то провиантом, заранее припрятанным его сторонниками. Один из приятелей притворяется мёртвым, а наш самозванец его воскрешает. Затем он удаляется на гору и там, лишь перед двумя-тремя дружками, делает трюки, которые заставили бы покраснеть от стыда самого скверного шута наших дней.

Кроме того, яро проклиная тех, кто не уверовал в него, этот мошенник сулит рай всем болванам, которые согласятся ему внимать. Он ничего не пишет, потому что он невежда, очень мало говорит, потому что он глуп, ещё меньше делает, поскольку он слаб. В конце концов, выведя из терпения должностных лиц своими бунтарскими выходками, шарлатан сам распинает себя на кресте, предварительно заверив сопровождающих его прохвостов, что каждый раз, когда они станут его призывать, он будет сходить к ним, и они будут его поедать.

Его пытают, и он смиряется с этим. Его дражайший папаша, этот великий Бог, о котором он дерзнёт сказать, что тот спускается к нему, не оказывает сынку помощи в эту тяжёлую минуту. Вот он вам, негодяй, с которым обращаются, как с последним из бандитов, достойным вожаком которых он был.

Собираются его прихвостни: Мы пропали, - говорят они, - все наши надежды погибли, если мы не придумаем какой-нибудь хитрости. Напоим стражу, охраняющую Иисуса, затем выкрадем его тело, пустим слух, что он воскрес - это надёжный трюк. Если поверят в наш обман, возникшая религия распространится, и она покорит весь мир... За дело! Так они состряпали свои делишки. У скольких мерзавцев наглость вытесняет достоинство! Труп похитили дураки, женщины и дети вопят во всё горло: Чудо!. Однако в этом городе, запятнанном кровью Бога, никто не хочет в него верить, не происходит ни одного обращения. Более того, происшествие кажется настолько ничтожным, что о нём не упоминает ни один историк. Только ученики самозванца надеются постепенно извлечь выгоду из обмана.

Эта деталь исключительно важна, и давайте хорошенько запомним её. Они выжидают несколько лет, прежде чем воспользоваться своей махинацией. В конце концов, они воздвигают шаткое сооружение своей отвратительной доктрины. Люди падки на любую новизну. Опасаясь императорского деспотизма, мир соглашается с необходимостью революции. Этих врунов слушают всё охотнее, и они достигают быстрых успехов. Такова история всех заблуждений.

Вскоре алтари Венеры и Марса заменяют на алтари Иисуса и Марии публикуют жизнеописания самозванца этот пресный вымысел приходится по вкусу глупцам Иисусу приписывают высказывания сотни вещей, которые никогда не приходили ему в голову. Несколько его собственных бессмыслиц тотчас становятся основой его морали, а поскольку этот водевиль разыгрывается для бедняков, милосердие стало первой добродетелью. Насаждаются дикие ритуалы под названием таинства. Самое оскорбительное, самое отвратительное, это когда у священника, погрязшего в преступлениях, есть, тем не менее, власть несколькими магическими словами заставить Бога оказаться в кусочке хлеба. Без всякого сомнения, этот постыдный культ был бы уничтожен в зародыше, если бы он вызвал презрение, которого он заслуживает. Но его вздумали преследовать, и в результате он лишь неизбежно укрепился.

Даже сегодня он падёт, если его высмеют. Искусный Вольтер никогда не пользовался иным оружием, и - он единственный из всех писателей, кто может похвастаться количеством своих приверженцев. Такова, Эжени, краткая история Бога и религии. Подумайте, какой трактовки достойны эти небылицы и определите своё отношение к ним.

ЭЖЕНИ. - Мой выбор ясен: я презираю все эти больные фантазии да и сам Бог, за которого я держалась из слабости или невежества, внушает мне сейчас только ужас.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Поклянись же никогда о нём больше не думать, никогда им не обременяться, никогда в жизни не взывать и не возвращаться к нему.

ЭЖЕНИ, (бросаясь на грудь госпожи де Сент-Анж.) - Ах, клянусь в этом, будучи в твоих объятьях! Я ведь вижу, что всё, что ты требуешь - это для моего блага, и ты не позволишь, чтобы моё спокойствие нарушалось этими воспоминаниями!

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Разве могли у меня быть иные побуждения?

ЭЖЕНИ. - Но, Дольмансе, мне кажется, что анализ добродетели увёл нас к размышлению о религиях. Сделаем шаг назад. Какой бы нелепой ни была религия, нет ли каких-нибудь добродетелей, ею предписанных, развитие которых может содействовать нашему счастью?

ДОЛЬМАНСЕ. - Хорошо, давайте посмотрим. Не целомудрие ли эта добродетель, которую разрушают ваши глазки, несмотря на то, что весь ваш облик олицетворяет её? Намерены ли вы принять обязательство сражаться со всеми проявлениями Природы пожертвуете ли вы ими ради бесполезной и смехотворной чести: никогда не иметь никакой слабости? Будьте справедливы и ответьте мне, милая подружка: думаете ли вы, что в этой абсурдной и опасной чистоте души вы найдёте все наслаждения противостоящего ей порока?

ЭЖЕНИ. - Нет, должна заявить, что я в ней ничего не нахожу я не чувствую ни малейшей склонности к целомудрию, а к пороку испытываю непреодолимое влечение. Но, Дольмансе, разве милосердие и благотворительность не смогли бы принести счастье каким-нибудь чувствительным душам?

ДОЛЬМАНСЕ. - Пошлите вон эти добродетели, порождающие только неблагодарных! Впрочем, не заблуждайтесь, моя очаровательная подружка:

благотворительность, несомненно, скорее порок гордыни, нежели истинная добродетель в душе тут вовсе не единственное желание совершить доброе дело, а лишь показная забота о ближнем. Сколько раздражения вызывает поданная милостыня, о которой не стало широко известно. Тем более, не воображайте, Эжени, что деяние это, как принято считать, повлечёт за собой только благие последствия что касается меня, то я считаю это величайшим надувательством.

Благотворительность приучает бедняка к подаяниям, которые расслабляют его.

Ожидая от вас милостыни, он перестаёт работать а когда подачки прекращаются, он становится вором или убийцей. Со всех сторон я слышу голоса, требующие покончить с нищенством, но в то же время делается всё, чтобы его поощрять.

Вы хотите, чтобы в вашей спальне не было мух? Не рассыпайте повсюду привлекающий их сахар. Вы хотите, чтобы во Франции не было нищих? Не раздавайте милостыню и, прежде всего, закройте ваши дома призрения.

Человек, который родился в нищете и видит, что он лишён этих опасных вспомоществований, употребит всю свою изворотливость и использует все качества, которыми его одарила Природа, чтобы избавиться от обстоятельств, в которых началась его жизнь. И он больше не будет вам докучать. Безжалостно разрушайте, сравнивайте с землёй эти омерзительные дома, в которых вы размещаете плоды бедняцкого распутства эти ужасающие клоаки, из которых ежедневно извергается в общество отвратительный рой новых созданий, надеющихся только на ваш кошелёк. Я спрашиваю: какой смысл столь тщательно охранять подобных субъектов? Неужели кто-либо опасается, что во Франции сократится население? Ах, не бойтесь, пожалуйста! Одним из главнейших пороков нации является перенаселение, и ещё хуже, когда такое изобилие почитается за богатство государства. Это чрезмерное количество людей подобно паразитирующим ветвям, которые живут за счёт ствола и, в конечном итоге, его истощают. Вспомните: каждый раз, когда в государтве, вне зависимости от его политического устройства, население превосходит определённые размеры - общество чахнет. Внимательно взгляните на Францию, и вы убедитесь в этом.

Что из этого выйдет? - Совершенно ясно. Китайцы, куда более мудрые, чем мы, старательно избегают бремени перенаселения. Никаких приютов для позорных плодов разврата: их не берегут, а покидают, как остатки от пищеварительного процесса. В Китае и понятия не имеют о домах призрения. Там все работают, там все счастливы, ничто не истощает энергии бедняка каждый там может сказать, как Нерон: Что такое бедняк?

ЭЖЕНИ, (госпоже де Сент-Анж.) - Милая подруга, мой отец рассуждает точно так же, как господин Дольмансе: в жизни он никому не сделал добра, и он не перестаёт измываться над моей матерью за то, что она тратит деньги на такие дела. Она состоит в Материнском обществе и в Филантропическом клубе. Трудно назвать ассоциацию, к которой бы она не принадлежала! Отец заставил её бросить все эти глупости, угрожая, что, если она к ним возвратится, он посадит её на самый скромный пансион.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Нет ничего смешнее и в то же время опаснее, Эжени, чем все эти общества: именно им, бесплатным школам и благотворительным организациям мы обязаны ужасным беспорядком, в котором мы теперь живём.

Никогда не давай милостыню, моя дорогая, умоляю тебя.

ЭЖЕНИ. - На этот счёт можете не волноваться, мой отец уже давно потребовал от меня того же. Благотворительность не настолько искушает меня, чтобы нарушить его приказ... веление моего сердца и твои желания.

ДОЛЬМАНСЕ. - Не будем разбазаривать на других ту долю добрых чувств, которой наделила нас Природа. Что для меня невзгоды, одолевающие других?

Разве мне не хватает своих, чтобы изводить себя ещё и чужими? Пусть чувства разгораются только для наших наслаждений! Будем чувствительны ко всему, что им способствует, и абсолютно холодны - к остальному. Такого рода экономия чувств и здравомысленное отношение приводит к некоторой жестокости, которая порой не лишена прелести. Но оказывается невозможным всегда делать зло, и лишённые этого удовольствия мы, по крайней мере, можем компенсировать его крупицей мелкой, но пикантной порочности никогда не делать добра.

ЭЖЕНИ. - О, Боже! Как воспламеняют меня ваши наставления! Я думаю, что скорее погибну, чем позволю заставить себя совершить добрый поступок!

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - А если бы предоставился случай совершить дурной, была ли бы ты готова к этому?

ЭЖЕНИ. - Остановись, искусительница я не отвечу, пока ты не закончишь моё воспитание. Мне кажется, что следуя вашим наставлениям, Дольмансе, нет абсолютно никакого различия, добро делаешь или зло. Ведь только своему вкусу, своему темпераменту надо следовать, не так ли?

ДОЛЬМАНСЕ. - О, не сомневайтесь в этом, Эжени. Слова: порок и добродетель несут весьма ограниченный смысл. Нет ни одного действия, каким бы странным оно ни могло показаться, которое поистине преступно и ни одного, которое можно назвать истинно добродетельным. Всё зависит от наших обычаев и климата, в котором мы живём. То, что считается преступлением здесь, нередко является добродетелью в нескольких сот льё отсюда, а добродетели на другой стороне Земли вполне могли бы стать преступлениями на нашей. Нет ужаса, который где-то не был бы освящён, и нет добродетели, которая не была бы проклята. Когда лишь географические различия определяют, какое действие должно вызывать одобрение или порицание, то как ничтожно мало должны нас волновать эти смехотворные и легкомысленные чувства наоборот, мы обязаны надёжно вооружиться против них и бесстрашно предпочесть им презрение людей, если только действия, которые на нас его навлекают, доставляют нам хоть малейшее наслаждение.

ЭЖЕНИ. - Однако мне кажется, что есть поступки такие опасные и порочные, что их повсюду считают преступлением.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Ни одного, любовь моя, ни единого: ни воровство, ни кровосмешение, ни убийство, ни даже убийство родителей.

ЭЖЕНИ. - Как! Эти ужасы где-то оправдываются?

ДОЛЬМАНСЕ. - В одних странах они уважаются, награждаются, рассматриваются как образцы поведения, тогда как в других краях человечность, милосердие, доброжелательность, целомудрие - словом, все наши добродетели воспринимаются как нечто чудовищное.

ЭЖЕНИ. - Вы должны мне всё это объяснить, Я прошу вас кратко проанализировать каждое из этих преступлений, но, пожалуйста, прежде всего изложите мне ваше мнение о распутстве девушек, а потом об изменах замужних женщин.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Тогда слушай внимательно, Эжени. Право же, это сущий абсурд, когда сразу после того, как девочку отнимают от груди, она обязана превратиться в жертву родительской воли, чтобы оставаться таковой до самой смерти. В наш век, озабоченный правами человека и всяческими свободами, девушки не должны считаться рабынями своих семей, когда ясно, что родительская власть над ними весьма иллюзорна. Испросим же совета у Природы по этому поводу, и пусть послужат нам примером животные, чьи законы находятся в полном согласии с ней. Разве родительские обязанности у зверей распространяются сверх удовлетворения главных физических потребностей детёнышей? Разве каждый зверь не располагает той же свободой, теми же правами, какими пользуются его родители? Заботятся ли о зверёныше его родители, едва он научится ходить и самостоятельно кормиться? Да и сам детёныш - считает ли он себя обязанным тем, кто дал ему жизнь? Нет, конечно.

Но по какому праву на человеческих детей накладываются иные обязанности? И что, кроме отцовской жадности и честолюбия, лежит в основе этих обязанностей? Итак, я спрашиваю: справедливо ли юную девушку, начинающую чувствовать и размышлять, подвергать таким ограничениям? Не предрассудок ли самолично куёт эти цепи? Есть ли что-нибудь нелепее, чем девушка пятнадцати-шестнадцати лет, вынужденная подавлять желания, которые сжигают её? Она должна дожидаться в худших, чем адские, мучениях, пока родителям, виновным в её несчастной юности, вздумается принести в жертву и её зрелые годы - отдать дочь против её воли нелюбимому или ненавистному супругу, руководствуясь своим вероломным корыстолюбием?

О, нет! Нет, Эжени, эти путы очень быстро исчезают. Девушка, достигшая сознательного возраста, должна быть отделена от родителей, и после получения образования необходимо, чтобы в пятнадцать лет она стала сама распоряжаться своей судьбой и стала бы такой, какой бы ей захотелось. Падёт ли она в объятия порока? Да какая разница! Разве услуги, которые оказывает юная девушка, соглашаясь принести счастье всякому, кто к ней обратится, не в тысячу раз важнее тех услуг, которые она предоставит лишь супругу, изолировав себя от прочих? Призвание женщины - быть распутницей, как сука, как волчица: она должна принадлежать всем, кто её захочет. Очевидно, что связывать женщину абсурдными путами уединённого брака значит оскорблять её природное предназначение.

Будем надеяться, что глаза у людей откроются, и, обеспечив свободу каждой личности, они не забудут о судьбе несчастных девушек. Но если их, к великому сожалению, обойдут вниманием, то пусть они сами восстанут против обычаев и предрассудков и пусть разорвут цепи, которыми их желают поработить, и тогда они восторжествуют над расхожим мнением. Люди, умудрённые свободой, поймут, что эти девушки восстали против беззакония и что, в глазах свободного человека, уступить зову Природы не есть преступление и может представляться таковым только человеку порабощённому.

Посему, исходите из законности этих принципов, Эжени, избавляйтесь от кандалов чего бы вам это ни стоило презирайте внушения слабоумной матери, которой вы законно обязаны лишь ненавистью и омерзением. Если же ваш развратник-папаша захочет вас, то - в добрый час: пусть он насладится вами, но не позволяйте затуманивать себе голову - сбрасывайте хомут, который он может захотеть надеть на вас. Уйма девушек поступала так со своими отцами.

Ебитесь, одним словом. Ебитесь! Именно для этого вы произведены на свет. Нет никаких границ вашим удовольствиям, кроме тех, что ставят ваши желания и силы. Не важно, где, когда и с кем - в любое время, в любом месте и любой мужчина должен служить вашему сладострастию. Воздержание невозможная добродетель, и за него Природа, ущемлённая в своих правах, тотчас наказывает нас бесчисленными невзгодами.

Пока же законы остаются такими, как сейчас, будем осмотрительными. Нас принуждает к этому крикливое общественное мнение. Но в уединении и в тишине мы возместим убытки, наносимые жестоким целомудрием, которое мы должны проявлять на людях.

Юной девушке следует завести надёжную подругу. Свободная, светская, та должна тайно приобщать её к миру наслаждений. За неимением подружки девушка должна ухитриться соблазнить окружающих её стражей. Пусть она умолит их проституировать её и посулит им все деньги, которые они смогут выручить, продавая её. Или сами стражи могут послужить ей, или женщины, которых мы зовём сводницами, найдут ей тех, кто утолит желания юницы. Она должна пускать пыль в глаза всем вокруг неё: братьям, кузенам, друзьям, родителям - пусть она отдаётся всем, если это требуется, чтобы скрыть своё поведение. Пусть она даже поступится своими вкусами и симпатиями интрига, которая ей не по душе и которую она заведёт только из дипломатических соображений, приведёт её вскоре к желаемой. И вот она, наконец, при деле.

Но ни в коем случае она не должна возвращаться к предрассудкам детства:

угрозы, увещания, долг, добродетель, религия, советы - всё это она обязана похерить, она должна отбросить и упорно презирать всё, что способно поработить её, словом, всё, что мешает ей идти путём бесстыдства.

Не что иное, как сумасбродство наших родителей предрекает несчастия на стезе разврата. Шипы есть везде, но там, где обитает порок, выше шипов расцветают розы. На грязных тропинках добродетели Природа не позволяет цвести улыбкам.

Единственное препятствие, которое вызывает страх на пути порока - это общественное мнение. Но найдётся ли пылкая девушка, которая, чуть поразмыслив, не возвысится над этим презренным мнением? Удовольствия, получаемые от уважения, Эжени, - это лишь духовные удовольствия, доступные только некоторым натурам. А от ебли удовольствие получают все его чары вскоре сводят на нет то навязчивое, но иллюзорное презрение, которое исходит от общественного мнения, когда над ним насмехаются. Однако здравомыслящие женщины так издеваются над ним, что даже извлекают из этого дополнительное наслаждение. Ебитесь же, Эжени, ебитесь, мой ангел! Ваше тело - ваше и только ваше и в целом мире лишь вам одной принадлежит право наслаждаться им, как вы пожелаете.

Воспользуйтесь самым счастливым временем своей жизни: так кратки, увы, эти золотые дни наших блаженств. Если нам повезёт и мы успеем насладиться ими, дивные воспоминания утешат нас в старости и позабавят. Но если мы упустим наши возможности, горькие сожаления, страшные раскаяния будут раздирать нас и присоединятся к мукам старости, и слёзы и тернии ускорят наше приближение к могиле... Но разве вы настолько безумны, чтобы верить в бессмертие?

Только благодаря ебле, моя дорогая, вы останетесь в памяти людей. Лукрецию скоро забыли, а вот Теодора и Мессалина остались самой сладкой и самой частой темой для беседы.

Так почему же, Эжени, не сделать выбор, который, увенчивая нас цветами в этом мире, оставляет нам надежду на почитание после того, как мы его покинем?

Как можно предпочесть путь, который плодит на земле глупость и не сулит после смерти ничего, кроме презрения и забвения?

ЭЖЕНИ, госпоже де Сент-Анж. - Ах, любовь моя, до чего эти соблазнительные речи воспламеняют мой ум и овладевают моей душой! Я в таком состоянии, что его невозможно описать... А не могла ли бы ты, умоляю, познакомить меня с несколькими из этих женщин... (взволнованно), которые будут меня проституировать, если я их попрошу?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - До тех пор, пока ты не наберёшься опыта, Эжени, об этом позабочусь я доверься мне и тем мерам предосторожности, которые я приму, чтобы скрыть твои невоздержанные устремления. Я хочу, чтобы первыми, кому ты отдашь себя, были мой брат и этот надёжный друг, твой наставник. А потом найдём и других. Не тревожься, милочка, я научу тебя порхать от удовольствия к удовольствию, я погружу тебя в океан наслаждений, я наполню тебя ими до краёв, мой ангел, я насыщу тебя ими!

ЭЖЕНИ, бросаясь в объятия госпожи де Сент-Анж. - О, моя хорошая, я обожаю тебя! Поверь, у тебя не будет более прилежной ученицы, чем я. Но мне кажется, что чуть раньше ты рассказывала, что девушке, предающейся разврату, трудно будет утаить это от супруга, которым она должна обзавестись.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Это правда, моя дорогая, но есть тайные средства, помогающие залатать все бреши. Я обещаю ознакомить тебя с ними, и после этого, если ты даже еблась, как Антуанетта, я берусь превратить тебя в такую же целку, какой ты была в день своего рождения.

ЭЖЕНИ. - О моя прекрасная! Продолжай же моё обучение. Расскажи скорее, как должна вести себя женщина в браке.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - При любых обстоятельствах, женщина, моя дорогая, будь она незамужней, замужем или вдовой, не должна иметь иной цели, иного занятия, иного желания, кроме ебли с утра до вечера, ибо только для этого создала её Природа. Но если для исполнения этого предназначения я требую, чтобы женщина растоптала все детские предрассудки, если я предписываю ей полное неподчинение родительским приказам и открытое презрение всех советов, даваемых близкими, согласись, Эжени с моей настоятельной рекомендацией, что из всех пут, которые необходимо разорвать, первыми должны быть путы брака.

В самом деле, Эжени, представь, девушка, едва покинувшая отчий дом или пансион, ни в чём не сведуща, не имеет никакого опыта. И вдруг её обязывают отдаться в руки человека, которого она никогда не видела, её ведут к алтарю, и она должна дать этому мужчине клятву покорности и верности, что является бесчестным поступком, ибо у неё нет ничего в сердце, кроме горячего желания нарушить эту клятву. Эжени, есть ли на свете более жуткая участь? Однако, нравится ей муж или нет, относится ли он к ней с нежностью или с жестокостью, её честь обязывает соблюдать эти клятвы. Если она их нарушит, то она обречена на позор, если она останется им верна, то она обречена на рабство - в любом случае она должна в отчаянии погибнуть. О нет, Эжени, не это цель нашего существования. Эти нелепые законы - дело рук человеческих, и мы вовсе не обязаны им подчиняться. А развод? Может ли он дать нам удовлетворение?

Скорей всего, нет. Можем ли мы быть уверены, что в последних узах мы обретём счастье, которого мы не обрели в прежних?

Посему возместим себе тайно ущерб, нанесённый нам этими абсурдными союзами, будучи в абсолютной уверенности, что до какой бы степени ни доходили наши проказы, они ничуть не возмущают Природу, а лишь воздают ей дань уважения, ибо уступать желаниям, которые она посеяла в нас - значит покоряться её законам, а сопротивляясь желаниям, мы только оскорбляем её.

Адюльтер, который люди считают за преступление, за которое у них поднимается рука наказывать смертью, адюльтер, Эжени, является лишь естественным освобождением от обязательств, отменить которое тираны никогда не смогут. Но разве не ужасно, - говорят наши мужья, - когда мы окружаем любовью и раскрываем объятия детям, которых мы считаем своими, тогда как они являются плодом вашего распутства? Это довод Руссо, пожалуй, единственный довод против адюльтера, кажущийся убедительным. Но разве не чрезвычайно просто предаваться разврату, не опасаясь беременности? А разве не ещё легче прервать её, если уж она случится по нашей собственной неосторожности или недосмотру? Но, поскольку мы ещё вернёмся к этому вопросу, обратим сейчас внимание на суть, и мы увидим, что довод, казавшийся вначале убедительным, тем не менее, весьма иллюзорен.

Во-первых, пока я сплю со своим мужем, пока его семя втекает в глубины моей утробы, - даже если я в то же время совокупляюсь с десятью мужчинами - нет ничего, что могло бы ему доказать, что рождённое дитя не его. Ребёнок может быть от него или не от него так что, если мужа одолевают сомнения, он не вправе отрицать своего участия в том, что, быть может, всецело является результатом его деяний. Раз существует возможность, что ребёнок его, значит, это и есть его ребёнок. Каждый мужчина, который мучает себя подобными подозрениями, напрашивается на них, ибо даже если его жена весталка, он всё равно будет терзаться сомнениями, поскольку невозможно быть полностью уверенным в женщине: та, что была благочестивой долгие годы, в один прекрасный день может изменить. Следовательно, если муж подозрителен, он будет таковым в любом случае и никогда не будет уверен, что ребёнок, которого он обнимает - это ребёнок от него. А если муж вечно подозревает жену в измене, то нет вреда в том, чтобы время от времени оправдывать его подозрения, ведь ни к счастью, ни к несчастью своему, он не перестанет подозревать. Но предположим, что муж в полном неведении ласкает плод распутства своей жены - в чём же здесь преступление? Разве у нас не общее имущество? В таком случае, какое зло совершаю я, вводя в семью ребёнка, которому должна принадлежать часть этого добра? Он будет пользоваться моей долей, он ничего не украдёт у моего нежного супруга. Часть, которую унаследует ребёнок, будет взята из моего приданого, так что ни этот ребёнок, ни я не возьмём ничего у моего мужа.

Спрашивается, на каком основании ребёнок пользовался бы моим добром, если бы он был от мужа? Разве не в силу того, что он рождён мной? Именно по этой причине он и унаследует свою долю. Из-за того, что ребёнок принадлежит мне, я должна отдать ему часть своих богатств.

В чём вы можете меня упрекнуть? О ребёнке позаботились. Но вы обманываете вашего мужа, а обманывать - жестоко. Нет, я лишь возвращаю долг, - отвечу я, - он обманул первым, набросив на меня цепи брака. А я мщу, что может быть проще? Но ведь честь вашего мужа ужасно оскорблена. Что за смехотворное утверждение! Мой разврат абсолютно не касается моего мужа, это моё личное дело. Так называемое бесчестье играло какую-то роль сто лет назад, а сегодня мы избавились от этой химеры и мой муж не более замаран моим распутством, чем я - его. Да, ебись я со всеми подряд, это никак не заденет моего мужа. Этим я не нанесу ему никакого вреда, который сам по себе является в данном случае чистой выдумкой.

Одно из двух: либо мой муж жестокий и ревнивый человек, либо он добр и нежен. В первом случае, самое лучшее, что я могу сделать - это отомстить за его поведение, во втором - мои измены не смогут его огорчить. Если он благороден, то он будет только счастлив оттого, что я вкушаю наслаждения, поскольку всякий утончённый человек будет получать удовольствие от зрелища счастья, вкушаемого любимым существом. А если вы его любите, захотите ли вы, чтобы он поступал так же? О, горе женщине, которая вздумает ревновать мужа! Если она его любит, пусть удовлетворяется тем, что он ей даёт но пусть не принуждает его ни к чему, ибо она не только не преуспеет в этом, но вскоре лишь вызовет у мужа ненависть. До тех пор, пока я сохраняю благоразумие, меня никогда не огорчат похождения моего мужа. Лишь бы он оставался со мной, и тогда в доме будет царить мир.

Подведём итоги: каковы бы ни были последствия адюльтера, даже если в доме появятся дети не от мужа, раз это дети его жены, они имеют определённые права на часть её приданого. Супруг, если он неглуп, должен относиться к ним, как будто они дети от её предыдущего брака. Если же он ничего не знает, то это для него самое лучшее, поскольку нельзя мучиться тем, что тебе неизвестно. Если адюльтер не имеет никаких последствий и муж о нём не знает, ни один юрист не сможет доказать существование преступления: в этом случае адюльтер оказывается действием, к которому муж не имеет абсолютно никакого отношения, поскольку не знает о нём, а для жены - действием восхитительным, поскольку она им наслаждается. Если муж узнаёт об адюльтере, то от этого адюльтер не становится злом - ведь только что он не был таковым, и суть его не изменилась. Если уж говорить о зле, то его можно отыскать только в самом открытии мужем измены. Что ж, тогда вина падает исключительно на него, а к жене это не имеет никакого отношения.

Те, кто в давние времена наказывали за адюльтер, были настоящими палачами, жестокими и ревнивыми, которые, исходя из своего субъективного мнения, бесчестно полагали, что достаточно их оскорбить, чтобы стать преступником, будто бы личная обида всегда должна расцениваться как преступление и будто можно по справедливости назвать преступлением действие, которое не оскорбляет ни Природу, ни общество, а лишь служит, очевидно, им обоим.

Однако есть случаи, когда легко доказуемый адюльтер, не будучи оттого более преступным, ставит женщину в затруднительное положение. Представь, что муж, например - импотент или обладает вкусами, противоречащими размножению.

Так как жена стремится к наслаждению, которое мужу недоступно, её поведение неизбежно становится более раскрепощённым. Но должно ли это её беспокоить?

Нет, разумеется. Единственная предосторожность, которую ей нужно предпринять - это не рожать детей, а если меры предосторожности не помогли сделать аборт. Если же противоестественные склонности мужа вынуждают жену искать компенсации за его пренебрежение ею, то прежде всего она должна без всякого отвращения удовлетворить его желания, каковы бы они ни были. Затем пусть она даст ему понять, что подобные любезности дают ей право на ответные уступки: пусть она потребует полной свободы в обмен на ту, что она предоставляет. При такой ситуации муж либо отказывается, либо соглашается.

Если соглашается, как поступил мой, то ты даёшь себе полную волю, одновременно удваивая заботы о нём и потакая его капризам. Если же он отказывается, тогда ты доводишь свои хитрости до совершенства и преспокойно ебёшься под их прикрытием. А если он импотент? Тогда расстаёшься с ним, но всегда даёшь себе волю: при любых обстоятельствах не перестаёшь ебаться, моя козочка, потому что мы рождены для ебли, потому что, ебясь, мы повинуемся Природе и выполняем её предначертания, а все человеческие законы, противоречащие законам Природы, созданы лишь для того, чтобы мы их презирали.

Насколько глупа женщина, наклонностям которой мешают следовать абсурдные узы брака, которая боится забеременеть или нанести вред мужу, или - что ещё нелепее - подмочить свою репутацию! Ты убедилась, Эжени, да и прочувствовала тоже, насколько она безмозгла, если в жертву бессмысленным предрассудкам приносит собственное счастье и все радости жизни. Пусть же она безнаказанно ебётся! Разве немножечко тщеславия и необоснованные религиозные чаяния вознаградят её за такие жертвы? Нет, нет, в могиле смешаются и порок, и добродетель. Будет ли общество через несколько лет в большей степени прославлять одних, чем проклинать других? Нет и снова нет!

Несчастная, что жила, чураясь наслаждений, умрёт, увы, без всякого воздаяния.

ЭЖЕНИ. - Ты окончательно убеждаешь меня, мой ангел! Ты уничтожаешь мои предрассудки! Как легко ты расправляешься со всеми фальшивыми принципами, вложенными в меня моей матерью! Ах! Я бы завтра же вышла замуж, чтобы воплотить на практике твои мудрые советы. Как они соблазнительны, как верны, как они мне по душе! Одно лишь не вполне понятно мне в том, что ты говорила, моя дорогая умоляю, объясни мне. Ты заявляешь, что твой муж, наслаждаясь тобой, пренебрегает поведением, которое ведёт к появлению детей. Что же, скажи, прошу тебя, он такое делает?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Мой муж был уже пожилым человеком, когда я вышла за него замуж. В первую брачную ночь он рассказал мне о своих причудах, уверяя, что, со своей стороны, он никогда не будет препятствовать моим. Я поклялась повиноваться ему, и с тех пор между нами полнейшее взаимопонимание, и мы упиваемся сладчайшей свободой. А прихоть моего мужа в том, чтоб я ему сосала, но к этому добавляется весьма причудливая деталь как заключение предыдущему:

в то время, как я склоняюсь над ним и бодро высасываю малафью из его яиц, мои ягодицы находятся над его лицом - и я должна насрать ему в рот!.. Он всё проглатывает!..

ЭЖЕНИ. - Вот это действительно из ряда вон выходящая прихоть!

ДОЛЬМАНСЕ. - Ни одна не может быть названа таковой, моя дорогая, все они - проявления Природы. Когда она создавала людей, ей захотелось внести разнообразие в их вкусы, как и во внешность, так что нам не следует удивляться разнообразию пристрастий, как мы не удивляемся различию черт наших лиц.

Прихоть, описанная вашей подругой - весьма в моде множество людей, в особенности определённого возраста, полностью находятся в её власти. А разве вы, Эжени, отказались бы сделать такую услугу, если бы кто-нибудь попросил вас о ней?

ЭЖЕНИ, краснея. - Согласно наставлениям, которые мне здесь внушаются, разве могу я отказать в чём-либо? Я лишь прошу извинить моё изумление ведь я впервые слышу о таких проявлениях похоти: сначала мне надо их себе представить однако между принятием решения и его выполнением существует расстояние, но позвольте мне заверить моих наставников, что оно будет лишь того размера, какой они сами установят. Как бы то ни было, моя дорогая, ты получила свободу, согласившись на выполнение этой обязанности?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Абсолютную свободу, Эжени. Я, со своей стороны, делала всё, что хотела, и он не чинил мне никаких препятствий, но я не завела постоянного любовника - я слишком любила наслаждения для этого. Как несчастна женщина, которая привязалась к кому-то! Достаточно заиметь любовника - и она пропала, тогда как, если заниматься развратом ежедневно, да по десять раз, коль того захочется, то привязанность бесследно исчезнет в ночи безмолвия, как только разврат закончится.

Я была богата, я платила юношам, которые меня ебли инкогнито. Я окружила себя очаровательными слугами, которым было сказано, что им уготованы самые изощрённые наслаждения, при условии, что они будут держать язык за зубами, а чуть они откроют рот, как их вышвырнут за дверь. Ты даже не представляешь, моя милая, в какой поток наслаждений я окунулась таким образом! Именно такое поведение я всегда предписываю каждой женщине, которая хотела бы мне подражать. За двенадцать лет брака меня ебли десять-двенадцать тысяч мужчин, а может быть, и больше... Но в обществе, в котором я вращаюсь, меня считают весьма благонравной. А та, что завела бы любовников, была бы обречена, к моменту смены первого на второго.

ЭЖЕНИ. - Что ж, этот путь представляется самым надёжным. Я, разумеется, буду ему следовать. Я должна по твоему примеру выйти замуж за человека с деньгами и, кроме того, с необычными прихотями... Но, моя дорогая, разве твой муж полностью порабощён своими склонностями? Разве он никогда не требовал от тебя чего-нибудь ещё?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Все двенадцать лет он он был верен себе ежедневно, за исключением тех случаев, когда я куда-нибудь уезжаю. Тогда меня заменяет прелестнейшая девушка, которую я взяла в дом по его просьбе. И всё у нас идёт замечательно.

ЭЖЕНИ. - Но неужели он на этом останавливается? Ведь должны же быть и другие объекты, вне дома, которые стараются разнообразить его удовольствия?

ДОЛЬМАНСЕ. - Будьте уверены, они имеются, Эжени: супруг мадам - один из величайших распутников нашего времени. Он тратит более ста тысяч экю в год, потакая своим непристойным вкусам, только что описанным вашей подругой.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - По правде сказать, я подозреваю, что эта цифра даже больше, но какое мне дело до его извращений, если их обилие санкционирует и покрывает мои собственные?

ЭЖЕНИ. - Продолжим, умоляю, не упуская никаких деталей, рассказ о способах, которыми женщина, замужняя или незамужняя, может предохранить себя от беременности. Я очень боюсь этой угрозы, исходит ли она от мужа, которому я должна принадлежать, или же от разврата, которому я принадлежать хочу. Ты уже указала мне один способ, поведав о вкусах твоего мужа, но то, что приятно для мужчины, может не являться таковым для женщины, а я хочу, чтобы ты рассказала мне о наших развлечениях, которые лишены риска, столь устрашающего меня.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Девушка подвергается риску заиметь ребёнка тем больше, чем чаще она позволяет мужчине вторгаться в её пизду. Пусть она старательно избегает такого способа наслаждения. Вместо этого она должна предлагать всё, что угодно: руку, рот, груди или зад. Последняя дорожка приведёт её к самому великому наслаждению, куда более острому, чем другие, тогда как прочие пути позволят ей наслаждение дарить.

В первом случае происходит, так сказать, использование руки, то, что ты сама недавно наблюдала, Эжени. Ты встряхиваешь член своего дружка так, будто накачиваешь, и после некоторого периода возбуждения выбрасывается сперма. А в это время мужчина целует тебя, ласкает и покрывает этой жидкостью ту часть твоего тела, которая ему больше всего по вкусу. Если ты хочешь, чтобы жидкость пролилась тебе на груди, надо лечь на кровать, поместить член между грудей и сжать его ими. После нескольких движений мужчина спускает, затопляя тебя часто с головой. Этот способ - наименее сладострастный из всех он подходит только женщинам, чьи груди, благодаря длительной тренировке, приобрели достаточную эластичность, необходимую для того, чтобы ими крепко сжимать член.

Удовольствие, получаемое во рту, гораздо более приемлемо как для мужчины, так и для женщины. Осуществить это лучше всего таким образом: ты ложишься валетом на своего ёбаря. Он вставляет хуй тебе в рот, а его голова располагается между твоих ляжек. Он платит тебе взаимностью вводит язык тебе в пизду или лижет клитор. Если ты избрала эту позу, то надо вести себя с огоньком:

вцепиться в ягодицы и одновременно щекотать и всовывать палец в его сраку - деталь весьма важная для усиления страсти. Разгорячённые от воплощающихся фантазий, любовники глотают соки друг друга, стекающие в их рты, и таким образом вкушают изощрённое наслаждение - направлять соки не в традиционное место назначения, а в свой живот.

ДОЛЬМАНСЕ. - Этот способ восхитителен, Эжени, я рекомендую вам его использовать. Как замечательно обхитрить размножение, которое дураки именуют законом Природы. Иногда ляжки, а также и подмышки, служат приютом мужского члена и предоставляют ему убежище, где его семя может быть излито без риска оплодотворения.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Некоторые женщины вводят вглубь влагалища губку, которая впитывает сперму и не даёт ей попасть в сосуд, где происходит зачатие.

Другие женщины заставляют своих ёбарей пользоваться мешочком из венецианской кожи, который в разговорном языке называется гондоном. В него изливается семя и не может продолжать свой путь. Но из всех этих возможностей, та, что предоставляется жопой, без всякого соменения, самая прекрасная! Дольмансе, а теперь вы порассуждайте об этом. Кто лучше вас способен описать страсть, ради защиты которой (если бы она требовала защиты), вы отдали бы жизнь?

ДОЛЬМАНСЕ. - Признаю свою слабость. Я также должен признать, что во всём мире не найдётся ни одного способа наслаждаться более предпочтительного. Я обожаю его с каждым полом, но сознаюсь, что жопа юноши доставляет мне куда более острое наслаждение, чем девичья. Тех, кто предаётся этой страсти, называют специальным термином: буграми. Если кто-то хочет стать бугром, Эжени, ему нельзя останавливаться на полпути. Ебать в жопу женщин - это только начало. Природа желает, чтобы именно мужчина служил этой прихоти, и Природа наделила нас влечением преимущественно к мужчинам. Абсурдно утверждать, что эта страсть оскорбляет Природу. Возможно ли это, раз она сама нас этой страстью воспаляет? Может ли она приказывать нам делать то, что её унижает? Нет, Эжени, вовсе нет здесь ты служишь Природе так же верно, как и другим местом, но, быть может, именно здесь служение ей происходит наиболее благоговейно. Размножение обязано своим существованием лишь снисходительности Природы. Как она может предписывать в качестве закона действие, посягающее на её всемогущество, если размножение есть лишь следствие её первоначальных замыслов, и, в случае полного уничтожения рода человеческого, создание новых существ станет вновь для неё следованием своим исконным замыслам, исполнение которых будет льстить её гордости и силе?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Дольмансе! С помощью подобной системы вы, пожалуй, дойдёте до того, что станете доказывать, будто уничтожение рода человеческого явилось бы лишь услугой, оказанной Природе.

ДОЛЬМАНСЕ. - Кто в этом сомневается, мадам?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - О, Боже! Значит войны, чума, голод, убийства станут лишь необходимыми проявлениями законов Природы? И человек, будь он исполнителем этих законов или объектом их проявления, не будет больше считаться ни преступником в первом случае, ни жертвой - во втором?

ДОЛЬМАНСЕ. - Да, он - без сомнения, жертва, когда сгибается под ударами злой судьбы, но никогда он не является преступником. Мы ещё поговорим обо всём этом, а пока давайте подробно исследуем для нашей прелестной Эжени содомское наслаждение, которое теперь является предметом нашей беседы.

Наиболее распространённая для женщины поза при этом типе наслаждения это лечь животом на край кровати, раздвинув пошире ягодицы и опустив голову как можно ниже. Распутник, посозерцав мгновение роскошный вид готовой и манящей жопы, похлопав по ней, немного пошлёпав её, пощупав, а иногда побив или отхлестав, пощипав и покусав, увлажняет ртом прекрасную дырочку, в которую ему предстоит проникнуть. Он подготовляет своё вхождение кончиком языка подобным же образом он смачивает свой снаряд слюной или помадой и нежно приставляет к отверстию, которое он собирается пронзить. Одной рукой он направляет снаряд, другой - раздвигает ягодицы источника его наслаждений.

Едва он почувствует, что член проникает, нужно энергично, но осторожно проталкивать его, не идя ни на какие уступки. Именно в эти моменты женщине иногда больно, особенно, если она неопытна или молода но, не считаясь с её страданиями, которые вскоре превратятся в наслаждения, ёбарь должен резво задвигать хуй, дюйм за дюймом, постепенно, но непреклонно, пока не достигнет цели: то есть пока волосы его аппарата не начнут тереться о края ануса выжопливаемой особы. Тогда он может дать себе полную волю, ибо все тернии на сём пути изъяты, и остались одни розы. Чтобы окончательно превратить в наслаждение неудобство, ещё, быть может, испытываемое партнёром, пусть он схватит хуй и дрочит, если это юноша, или теребит клитор, если это девушка.

Возбуждение от наслаждения заставляет анус партнёра изумительно сжиматься и удваивает удовольствие ёбаря, который в восхищении от уюта вскоре выстреливает в глубины жопы спермой столь обильной, сколь и густой, в результате этих похотливых приёмов. Но есть и такие, что не желают, чтобы партнёр испытывал наслаждение во время процедуры со временем мы объясним такое отношение.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Разрешите мне на минутку стать вашей ученицей и позвольте спросить вас, Дольмансе, в каком состоянии должна быть жопа партнёра, чтобы активный участник испытывал максимальное наслаждение?

ДОЛЬМАНСЕ. - Обязательно наполненной! Крайне важно, чтобы партнёру нестерпимо хотелось посрать, чтобы кончик хуя ёбаря достигал говна, погружался бы в него и изливал малафью в его тепло и мякоть, что ещё больше раздражает и распаляет хуй.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - А я опасаюсь, что пациент испытывает меньше удовольствия.

ДОЛЬМАНСЕ. - Вы заблуждаетесь. Этот вид наслаждения таков, что ёбарь никогда не может испытать боли, а партнёр, вкушая его, всегда оказывается на седьмом небе. Ни одно не сравнится с ним по силе, ни одно не способно полнее удовлетворить каждого из участников, и тем, кто вкусили его, будет весьма трудно пожертвовать им ради другого наслаждения. Таковы, Эжени, лучшие способы вкушать наслаждения с мужчиной, чтобы избежать риска забеременеть.

Причём наслаждение, имейте это в виду, заключается не только в том, чтобы подставлять мужчине жопу, но и в том, что его сосут, дрочат и прочее. Я знавал развратниц, которых влекли такие заменители, нежели настоящие наслаждения.

Воображение - стимул удовольствий, и в них оно управляет всем, оно двигатель всего. Не благодаря ли воображению мы испытываем радость? Не оно ли порождает самые изощрённые наслаждения?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Действительно, это так, но будь осторожна, Эжени:

воображение служит нам только тогда, когда ум совершенно свободен от предрассудков, поскольку даже один предрассудок способен охладить воображение. Это капризное свойство нашего разума влечёт нас к неудержимому разврату. Триумф воображения заключается в предоставлении нам великих наслаждений, благодаря преодолению всех ограничений, наложенных на него.

Однообразие - враг воображения, которое поклоняется мятежу и боготворит всё, что несёт на себе печать преступления. И поэтому становится понятным необычный ответ женщины, наделённой воображением, которая холодно еблась со своим мужем: Почему вы такая ледяная? - спросил тот. И эта замечательная женщина ответила: Да потому что всё, что вы делаете со мной - чрезвычайно скучно.

ЭЖЕНИ. - Я восхищена этим ответом... Ах, моя милая, как я жажду познать эти божественные вспышки преступного воображения! Ты мне не поверишь, но с тех пор, как мы вместе... с того мгновения, как мы познакомились - нет, моя дорогая, тебе никогда не представить, какие сладострастные мечты лелеял мой ум. О, как хорошо я теперь понимаю, что такое порок! Как просит его моё сердце!

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Пусть же тебя, Эжени, больше не удивляют жестокости, ужасы, самые гнусные преступления. Всё самое грязное, самое бесчестное, самое запретное больше всего распаляет ум... именно от этого мы кончаем слаще всего.

ЭЖЕНИ. - Каким же непостижимым извращениям вы оба предавались! Как я хочу посмаковать все детали!

ДОЛЬМАНСЕ, целуя и щупая девушку. - Прекрасная Эжени, мне бы в сто раз больше хотелось дать вам испытать то, что я мечтаю с вами сделать, нежели рассказывать о том, что я уже совершил.

ЭЖЕНИ. - Не знаю, на пользу ли мне соглашаться на всё.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Я тебе этого не советую, Эжени.

ЭЖЕНИ. - Ну, хорошо. Я не прошу от Дольмансе его рассказов, но ты, моя дорогая подруга, скажи, умоляю: что ты сделала в жизни самого необычайного?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Я наняла пятнадцать мужчин для себя одной, и за двадцать четыре часа они меня выебли девяносто раз спереди и сзади.

ЭЖЕНИ. - Но всё это обыкновенные подвиги разврата. Держу пари, что ты совершала более необычные поступки.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Я провела определённый срок в борделе.

ЭЖЕНИ. - Что означает это слово?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Так называются публичные дома, где за оговорённую цену каждый мужчина может найти юных прелестных девушек, готовых удовлетворить его страсти.

ЭЖЕНИ. - И ты там отдавалась, моя милая?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Да, я была идеальной блядью. Целую неделю я удовлетворяла прихоти многочисленных развратников, и там я увидела проявления самых причудливых вкусов. Вдохновлённая теми же принципами разврата, что и знаменитая императрица Теодора, жена Юстиниана, (2) я зазывала мужчин на улицах, в местах народных гуляний... и вырученные за проституцию деньги я тратила на лотерею.

ЭЖЕНИ. - Моя дорогая, да я знаю склад твоего ума: ты заходила ещё дальше...

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Разве это возможно?

ЭЖЕНИ. - О да! И вот как я это представляю: не говорила ли ты мне, что самые восхитительные порывы души рождает воображение?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Да, я это говорила.

ЭЖЕНИ. - Тогда, позволяя блуждать воображению, предоставляя ему свободу переступать последние границы, установленные религией, приличием, человечностью, добродетелью, одним словом, всеми лицемерными обязанностями - не окажется ли, что выверты воображения станут чудовищными?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Несомненно.

ЭЖЕНИ. - Не правда ли, что безмерность этих причуд возбудит воображение ещё больше?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Нет ничего справедливее.

ЭЖЕНИ. - Если это так, то, чем больше мы алчем возбуждения, чем больше неистовых волнений мы возжелаем, тем больше власти мы должны дать нашему воображению мы должны довести его до немыслимых пределов и благодаря этому наше наслаждение усилится, расширяя путь, по которому движется разум, и...

ДОЛЬМАНСЕ, целуя Эжени. - Изумительно!

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Какой прогресс у этой маленькой негодницы, и за какое короткое время! Но ты знаешь, моя милочка, что по дорожке, которую ты нам указала, можно зайти слишком далеко?

ЭЖЕНИ. - Да, я хорошо понимаю это. И поскольку я не собираюсь подчиняться никаким запретам, ты представляешь, до чего можно дойти.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - До преступления, порочное существо, до самых чёрных и ужасных преступлений.

ЭЖЕНИ, тихим и прерывающимся голосом. - Но ты говоришь, что преступлений не существует... и вообще, всё это лишь для воспламенения ума: только фантазируешь, но ничего не делаешь.

ДОЛЬМАНСЕ. - Но ведь так сладко исполнять свои фантазии.

ЭЖЕНИ, краснея. - Тогда исполняйте... Не хотите ли вы, милые наставники, уверить меня в том, что вы никогда не осуществляли задуманное?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Мне иногда удавалось.

ЭЖЕНИ. - Вот видишь!

ДОЛЬМАНСЕ. - Ах, какая головка!

ЭЖЕНИ, продолжая. - Я тебя спрашиваю: о чём ты мечтала и что ты сделала, чтобы осуществить свою мечту?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ, запинаясь. - Как-нибудь, Эжени, я... расскажу тебе о своей жизни. Продолжим обучение... Ты меня принуждаешь говорить такие вещи...

такие...

ЭЖЕНИ. - Ну, вот, я поняла, что ты любишь меня не до такой степени, чтобы открыть мне свою душу. Я буду ждать столько, сколько ты пожелаешь. А теперь вернёмся к нашей теме. Скажи, дорогая, кто был тот счастливец кто позаботился о твоих первинках?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Мой брат - он обожал меня с детства. С ранних лет мы частенько забавлялись, не доходя до самого конца. Я обещала отдаться ему сразу, как выйду замуж, и сдержала слово. К счастью, мой муж ничего не повредил, и брату досталось всё. Мы продолжаем нашу связь, но не стесняя друг друга каждый из нас погружается в священный разврат, мы даже оказываем взаимные услуги: я поставляю ему женщин, а он знакомит меня с мужчинами.

ЭЖЕНИ. - Прекрасно устроились! Но разве кровосмешение не является преступлением?

ДОЛЬМАНСЕ. - Как можно считать преступлением нежнейшие союзы, созданные Природой - те, что она особенно настойчиво предписывает нам и так ласково советует! Подумайте, Эжени, разве смог бы человеческий род после страшнейших катастроф, постигших нашу планету, воспроизвестись без помощи кровосмешения? Разве не находим мы примеры и доказательства в книгах, которые христианство чтит так высоко? Каким иным способом, кроме кровосмешения мог сохраниться род Адама (3) и род Ноя? Скурпулёзно исследуйте, изучите повсеместные обычаи: вы везде найдёте, что кровосмешение было разрешено и рассматривалось как мудрый закон, созданный для упрочения семейных связей. Одним словом, если любовь возникает от сходства, то может ли она быть более совершенной, чем между братом и сестрой, между отцом и дочерью? Необоснованная хитрость, возникшая из-за опасения, что некоторые семейства станут излишне могущественными, наложила запрет на кровосмешение в наших обычаях. Но не будем же дурачить себя до такой степени, чтобы принять за естественный закон то, что диктуется выгодой и честолюбием! Заглянем в своё сердце - вот куда я всегда отсылаю наших педантичных моралистов. Сердце нам подскажет, что нет ничего прекраснее плотской связи между членами семьи. Так перестанем же ослепляться чувствами брата к сестре, отца к дочери. Напрасно один или другой пытаются прикрыть их с помощью маски законной нежности: неистовая любовь, это удивительное чувство, воспламеняющее их, единственное чувство, что Природа вложила в их сердца. Так удвоим же, утроим эти восхитительные кровосмешения, умножим их, не опасаясь ничего, и поверим, что чем ближе родство у предмета наших желаний, тем сильнее очарование при наслаждении им.

Один мой приятель живёт с дочерью, которую он прижил от собственной матери. А неделю назад он лишил невинности тринадцатилетнего мальчика плод сожительства с этой девицей. Через несколько лет этот молодой человек женится на своей матери - такова воля моего приятеля. Судьба всегда потакала его замыслам мне известно, что его намерение - насладиться плодами этого брака, и у него есть все основания на это надеяться, потому что он ещё достаточно молод. Видите, нежная Эжени, каким множеством кровосмешений и преступлений запятнал бы себя этот достойный человек, если бы истина хоть на йоту существовала в предрассудке, представляющим эти связи как зло.

Короче, во всех подобных вещах я исхожу из принципа: если бы Природе было угодно запретить содомские наслаждения, кровосмесительные отношения, мастурбацию и прочее, позволила бы она, чтобы мы находили в них столько радости?

Невозможно представить, чтобы она терпела надругательства над собой.

ЭЖЕНИ. - О! Мои божественные наставники! Я теперь вижу, что, согласно вашим принципам, в мире очень мало преступлений, и мы можем безмятежно следовать всем нашим желаниям, какими бы странными те ни показались глупцам, которым всё представляется оскорбительным и угрожающим и которые тупо принимают социальные установления за святые законы Природы. Но всё же, друзья мои, согласитесь, по крайней мере, что существуют абсолютно возмутительные поступки, бесспорно преступные, даже если они приносят радость Природе. Мне нетрудно согласиться с вами, что Природа, изобретательная как в существах, что она создаёт, так и в прихотях, которыми она их наделяет, подчас толкает нас на жестокие поступки. Но если, предаваясь извращениям, мы уступим шокирующим советам Природы, не зайдём ли мы слишком далеко, коль станем, предположим, покушаться на жизнь ближних? Я надеюсь, что уж здесь вы согласитесь со мной, что подобное действие есть преступление.

ДОЛЬМАНСЕ. - Вовсе нет, Эжени мало пользы будет соглашаться с вами в этом вопросе. Разрушение есть один из главных законов Природы. Ничто разрушающее не может считаться преступлением. Как же может оскорбить Природу деяние, которое так ей под стать? Разрушение, которым человек имеет обыкновение гордиться - не что иное, как иллюзия. Убийство не является разрушением тот, кто совершает его, только варьирует формы он возвращает Природе элементы, из которых её искусные руки сразу же воссоздают другие существа. Творчество - это наслаждение для творца, и, следовательно, убийца подготавливает Природе одно из наслаждений: он даёт ей материал, который Природа сразу же использует. Так что действие, которое только глупцам хватает ума порицать, становится заслугой в глазах этой Великой силы. Лишь наша гордыня надоумила нас возвести убийство в ранг преступления. Решив, что мы высшие существа во вселенной, мы по-идиотски вообразили, что любой вред, причиняемый нам - это чудовищное преступление. Мы уверовали, что Природа зачахнет, если наш великолепный род человеческий исчезнет с лица земли, тогда как, напротив, полное истребление людей вернёт Природе творческую способность, которую она доверила нам, придаст ей энергию, которую мы похищаем у неё, размножаясь. Но и впрямь, что за непоследовательность, Эжени!

Какой-нибудь честолюбивый владыка может не задумываясь и не церемонясь уничтожить врагов, препятствующих его грандиозным планам... Жестокие и деспотические законы, самовластие, позволяют убивать в каждом веке миллионы людей, а мы - слабые и несчастные существа, нам не позволено принести в жертву нашей мести или капризу ни одного смертного. Есть ли что-нибудь более варварское, более странное, более абсурдное? Не должны ли мы под покровом глубочайшей тайны восполнить это несоответствие и отомстить за эту нелепость? (4)

ЭЖЕНИ. - Да, конечно... О! Но ваша мораль совращает меня, и как прелестно смаковать её!.. Но скажите откровенно, Дольмансе: разве вы порой не находили удовлетворение в преступлении?

ДОЛЬМАНСЕ. - Не вынуждайте меня раскрывать мои проступки. Их число и характер заставили бы меня чрезмерно краснеть. Может быть, когда-нибудь я вам признаюсь в них.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Направляя меч правосудия, преступник часто использовал его для утоления своих страстей.