Ничья земля Валетов Ян
Тут уж заулыбались бодигарды — у светловолосого даже стали видны жевательные зубы.
— Шутник, — проговорил он, скалясь. — Тебе кто-нибудь говорил, что тебе на сцену надо? Народ смешить. Ты кого ронять собрался, мечтатель?
— Вы бы хоть корочки показали, красавцы, — укоризненно произнес Сергеев. — Предупредили бы, что так, мол, и так, выполняем волю государеву. Слово и дело!
— Какое слово? Какое дело? — переспросил бритый. — Ты что — с дуба упал? Сейчас как ебну промеж глаз, будет тебе и слово, и дело!
— А ну — без мата, — сказала госпожа-генеральша командным тоном, — не в казарме.
— Без удостоверений не пойду, — спокойно проговорил Сергеев, — кто вы такие — не знаю. А вдруг — извращенцы?
— Удостоверения покажите, — приказала «бабушка», — а то начнете тут махаться, а мебель у меня новая и дорогая.
— А хрен ему … — начал было светловолосый, но Рысина глянула на него так, что фраза осталась незаконченной.
Оба нехотя достали удостоверения, по старой голливудской моде, закрепленные тонкой стальной цепочкой к петле внутреннего кармана.
— Руками не лапай, — пробурчал бритый недовольно, — так смотри.
— Четвертое отделение жандармерии, — прочитал Сергеев про себя, — ротмистр Шечков. Ротмистр Краснощеков.
Удостоверения были красивые, новые. Выданные уже после восшествия на престол Государя. Пластиковые карты с нанесенной под верхний слой голограммой раскинувшего крылья двуглавого орла, принтованной фотографией и защитой от сканирования.
— Четвертое управление? — спросил Сергеев в слух. — Зачем я нужен контрразведке?
— Посмотрел? — спросил бритый, оставляя вопрос Михаила без ответа. — Понравилось? Тогда, пошли.
— Ордера у вас с собой, конечно, нет?
— Миша, — сказала Елена Александровна почти нежно, — ну, что вы спектакли устраиваете? Какой ордер у контрразведки? Говорят вам — идти, значит, надо идти. Начальство приказало.
— У меня, Елена Александровна, в Москве начальства нет.
— Ошибаетесь, Миша, — улыбнулась госпожа-генеральша, — начальство ваше в Москве есть. И никуда не уезжало, надо сказать, последние лет сто. В войну, разве что, в сорок первом, и то — на несколько дней. Не ерепеньтесь. Вам это не к лицу. Инструкции такие, я же говорила.
В руках у светловолосого мелькнул туб разового шприца.
— А вот этого не надо, — сказал Сергеев веско, глядя ему в глаза, — лучше убери сам. Ноги вырву.
— Спокойно, — интонация у бритого стала мертвенной, механической. Он даже руку протянул к своему коллеге, ротмистру, будто хватать его собирался. — Не надо резких движений. Шприц убери, Шечков, не дурей.
— Я жуть, как уколов не люблю, — продолжал Сергеев, не отводя взгляда от лица светловолосого, — с детства. Боюсь — смертельно. А когда я боюсь, я становлюсь невежливым, роняю мебель, людей роняю. Это у меня детские страхи, рефлекторное.
Рысина ухватилась за рукоятку «браунинга». Слова про то, что Сергеев будет ронять мебель, ей явно пришлись не по душе.
Светловолосый демонстративно отставил в сторону руку с тубой, положил шприц на каминную полку и отступил в сторону. Лоб его покрылся крупными каплями пота, глаза выцвели. Талант быть убедительным, когда надо, Сергеев за годы бездействия не потерял.
— Вот так-то лучше, — сказал Сергеев. — И давайте сразу договоримся — наручники, транквилизаторы и прочие средства насилия над личностью исключаются. Только замечу — готовьтесь к худшему, не пожалею, серьезно говорю.
Сергеев сделал полшага от стены. Бритый не шевельнулся, Рысина тоже, а более тупой, чем напарник светловолосый сунул руку за обшлаг, щеря зубы.
— А по мордасам? — осведомился Михаил, не повышая голоса. За доли секунды он очутился рядом с ротмистром Шечковым, и прихватил его за локоть.
— Ой-ей-ей-ей! — запищал тот жалобно. — Ой-ой!
Сергеев тут же отпрянул, как ужалившая грызуна кобра, а ротмистр, покрывшийся испариной за доли секунды, осторожно, при помощи здоровой левой, вытащил из-за обшлага собственного пиджака бессильно висящую правую.
Демонстрация была убедительной. Ротмистр Краснощеков стоял неподвижно, дергая глазом. Рысина смотрела задумчиво, можно даже сказать с тоской, так и не убрав руки с рукояти своего древнего пистолета.
— Вы удивительно похожи на покойного деда, Михаил, — сказала она, приподняв бровь, — просто удивительно!
И хихикнула своим неприятным, визгливым смехом.
— Что делать будем, Краснощеков? — спросил Сергеев бритого. — Ехать или дальше проверять — кто и кого круче?
— У нас инструкция вас не трогать.
— Да? — удивился Михаил. — Инструкция? А твой напарник, вот, за пушку хватался. Или у него там водяной пистолетик?
Бритый промолчал. Доблестному офицеру Охранного отделения, ранее офицеру ФСБ, а еще ранее — он просто не застал, редко приходилось попадать в такие ситуации. Неудобные. Нерегламентированные. Приводящие к непредсказуемым последствиям. В общем, говно, а не ситуация.
Мочить нельзя, бить не рекомендовали. И правильно не рекомендовали. Что он сам себе враг — этого непонятного Касаткина-Сергеева трогать? Приказали привезти, а кто, что — не объяснили. И как такого силой вести — тоже непонятно.
— А ты попробуй, договорись! — сказал вдруг Сергеев-Касаткин, словно читая мысли. — Не всю же жизнь всех за грудки хватать?
Краснощеков посмотрел на белого, как мел, коллегу, прижимающего к телу безжизненную руку, и подумал, что хватать этого неразъясненного господина за грудки он не будет точно.
— Вы им поясните, Елена Александровна, — продолжил Сергеев, — что я с ними сам поеду, если не будут баловаться. Я-то к вам за этим и приехал, кого-нибудь из своих отыскать. А по вашей наколке — прислали каких-то дуболомов, которым только веники вязать, а не живых людей.
Сергеев сел в кресло и, нашарив на столике пачку сигарет, снова закурил.
— У нас инструкции, — повторил бритый, глядя в сверкающий пол.
— Поедет он с вами, — сказала Рысина, ухмыляясь. — Что, Миша? Он уважать себя заставил, и лучше выдумать не мог? Уму разуму учишь?
— А вы бы ещё группу захвата вызвали, — ответил Сергеев, — тогда бы и мебель бы заодно поменяли.
— Заодно с чем? — переспросил непонятливый Краснощеков.
— Заодно с группой захвата, — пояснила Рысина, не глядя на ротмистра. — Это он намекает, что вам бы после этого понадобилась новая группа захвата, а мне — новая мебель. Он с детства мальчик самоуверенный.
— Нехорошо, — сказал Сергеев, — не по-родственному себя ведете, бабушка…
— Еще раз назовешь меня старушкой — отстрелю яйца. Я инструкций тебя не трогать не получала. Попросили позвонить — позвонила. А инструкции … Обычно, я их другим даю.
— Догадался уже. Дедушка хоть знал, Елена Александровна?
— Шутите, Миша?
— Да куда уж шутить? Я серьезно.
— Знал, если это вас утешит.
— Но не все?
— Но не все. Кто, вообще, может сказать, что знает все о другом человеке?
— Хороший был, наверное, брак? — спросил Сергеев, задумчиво.
— Неплохой. Поверьте на слово.
— Ну, да. Верю, конечно. Единство душ. Общность интересов.
— Вам когда-нибудь говорили, что вы на редкость неприятный человек, Сергеев?
— Бывало разное, Елена Александровна.
— Ну, тогда — уже легче, я не одинока. Мы с вашим дедом прожили достаточное количество лет, чтобы не считать наш брак случайностью. Может быть, в этом браке было немного чувств. На мой взгляд — чувства не главное. Но, уж поверьте, взаимопонимания было в избытке.
— Ох, — сказал Сергеев, тоскливо, — ради бога, Елена Александровна, не надо подробностей. Меня сейчас стошнит. Раньше, я считал это просто мезальянсом, а теперь думаю, что деду было бы лучше жениться на собственном ординарце! Краснощеков, бери своего однорукого бандита, и поехали к начальству.
Сергеев встал. Пострадавший Шечков шарахнулся от него в сторону, как черт от ладана.
— Забавно у вас получается, Елена Александровна, — продолжил Михаил, с интересом разглядывая родственницу, — брак по расчету, вся жизнь, как я понял, в погонах, без сердцебиений и эмоций. На смерть смотрите просто и мне советуете. Вам бы эскадроном смерти командовать! А я, знаете ли, не могу проще. Хоть и вырастили из меня людоеда дедовыми стараниями, а не могу.
— Раньше мог?
— Мог. Я и не скрываю. Мог. Родина говорила надо, а я отвечал — есть.
— Вы только посмотрите, — проворковала Рысина, глядя исподлобья тяжело и недобро, — мы рефлексируем. Совесть у нас внезапно обнаружилась, проснулась и мы от этого рефлексируем. Что, Мишенька, расскажешь теперь публике, что людей убивать нехорошо? Про десять заповедей расскажешь? Ты, родственничек, так же похож на белого и пушистого, как я на целку. Ты хоть считал когда-нибудь, сколько народу лежит на твоем, лично твоем, персональном погосте? Ты вспомни, внучек, что ты не зайчик, а волчара, и в какие шкуры тебя не ряди, а волчья из-под них прет! Вспомнил?
— Я и не забывал, — сказал Сергеев, чувствуя себя бесконечно устало от этого бессмысленного, в общем-то, разговора. — Не о том речь. Время меняет людей. Вы правы — я и сейчас убиваю. Но убиваю, чтобы выжить. Не для удовольствия и не по приказу. Разницу ощущаете?
— А она есть — эта разница? — спросила Рысина с нескрываемым сарказмом. — Или само действо от этого становится лучше? Покойникам-то это безразлично — по приказу или нет. Они от этого живее не становятся.
Елена Александровна, скривила накрашенный рот, похожий на освежеванного рапана.
— Я, мальчик мой, видела такое, что тебе и не снилось. Между нами почти четверть века разницы, а ты мне говоришь, что я ничтожество только потому, что полагаешь себя опытнее и умнее? Эх, надо было послушать твоего деда и сдать тебя в «суворовку» — пехота это как раз для тебя!
Я, уважаемый внук, и в Одессе была, через неделю после Потопа, и в крымской комиссии, когда с татарами разбирались. И это передо мной на стол отрезанные головы из мешка высыпали. И в Сумгаите я была, и в Грозном. И много где еще была, хвастать не буду. И ничего, не раскисла, не поплыла. До сих пор для Родины живу. А что возраст у меня немаленький — так это не мешает. Я еще госсекретарям ЦК КПСС служила, и царям послужу, с гордостью и усердием. А то, что ты мне тычешь в нос моими погонами — так мне только приятно. Тем более что и своими погонами ты, в общем-то, обязан мне. Топтал бы ты землю сапогами, кабы не я.
— Век помнить буду, — сказал Сергеев, прочувствовано, — хотите — в ноги упаду?
— Дурак ты, Мишенька, — в голосе Рысиной звучало искреннее сожаление, — был мальчик умный, а вырос — дурак-дураком? Выёживаешься, как институтка на панели. А на самом деле…
— Что на самом деле, Елена Александровна?
— Ты, на досуге, подумай, кем бы ты стал, не будь нас, твоих единственных близких? Кем? И ещё, спроси себя — выжил бы ты, не будь нас? Выжил бы там, где ты сегодня живешь? В Донецке, ты сказал, кажется?
Она улыбнулась одной стороной рта, но на улыбку это было похоже мало. Скорее — на презрительную гримасу.
— Кем бы ты стал, Миша, и был бы ты сейчас вообще?
— Собой, Елена Александровна. Собой.
— Глупец, — отрезала Рысина. — Ты это и есть — ты. И никогда ничего другого из тебя бы не вышло. Или это был бы уже не ты, а что-то другое. Ты можешь сколько угодно ненавидеть нас, проклинать, презирать, но, Мишенька… Кто-то рождается травоядным, а кто-то плотоядным — и это генетика. Сколько корову не корми мясом — она на овец охотиться не начнет, и мясо жрать не будет. Сдохнет, а не будет. А ты — живой, и овечек трескаешь — за милую душу! А это значит, что ты — плотоядный, а мы с дедом просто поставили тебя на нужную дорожку. Нравиться тебе, не нравиться — она твоя, и идти тебе, внучек, по ней до конца твоих дней.
В комнате воцарилась тишина. Оба ротмистра, для которых разговор был совершенно непонятен, были просто статистами, и к тому же, чувствовали себя крайне неуютно — словно случайные гости на чужой свадьбе. И Рысину, и Сергеева — разговор уже даже не тяготил. В нем просто не было никакого смысла.
Ни родственные, ни дружеские чувства никогда их не связывали. Каждый из них был для другого отдаленным воспоминанием, пожелтевшим дагерротипом в альбоме памяти, настолько старым, что на пластине ничего кроме смутных силуэтов и бесформенных пятен не осталось. Сергеев знал, что Елена Александровна забудет о самом факте его существования через час после того, как за ним закроется входная дверь. Он своим приходом, словно тронувшая цветок росянки муха, заставил захлопнуться покрытую иглами пасть. Но через некоторое время, лепестки разомкнутся, и росянка снова застынет в пустоте ожидания, на год, на два или больше. Пока не превратиться в комок гниющей, черно-коричневой плоти. Но до последней минуты, до последней капли жизни в сосудах, она будет оставаться смертельно опасной для всего, что попробует к ней прикоснуться. На уровне генов. Потому, что мир делится на хищников и травоядных, а все остальное рефлексия или легенды — вроде плачущего над жертвой крокодила. И нечего спорить — потому, что не о чем и не с кем.
— Я пойду, — сказал Сергеев. — Удачной охоты.
— И тебе, — серьезно ответила Рысина, не сводя с него взгляда. — Тем более что тебе это нужнее.
Глава 6
Как известно, в нашем самом справедливом обществе на свете все равны между собой. Но, классик прав, некоторые, все-таки, равнее. Конечно, далеко не ради всякого гражданина неизвестные злодеи будут устраивать такое представление, которое было устроено ради господина Блинова на утреннем Бориспольском шоссе. И не ради каждого гражданина Украины станет «на уши» все милицейское начальство, вплоть до самого министра внутренних дел. Исполненный «заказ» или покушение на убийство, пусть неудавшееся, почти всегда верный «глухарь». Даже если крайне редко удается поймать исполнителя, то выйти на заказчика или, что еще невероятнее, доказать, что заказчик именно тот, на кого показывают арестованные исполнители — невозможно.
На месте покушения на народного депутата Блинова — живых не было. Показаний снимать было не с кого. Трупы — присутствовали, это да! Но труп — штука удобная. Он ничего не скажет, его и допросить нельзя, и по почкам бить бесполезно, но для оставшейся в живых фигуры такого калибра, как Блинчик, не показать рвение было просто невозможно! Более того, это было просто губительно для карьеры. И рвение показывали. Еще и как показывали.
«Заказухи» за последние годы стали делом обычным. Бизнесменов, политиков и банкиров отстреливали, как уток осенью — кого влет, кого с подхода — правил не существовало. Гремели взрывы, тявкали пистолеты с глушителями, рассыпали дробь автоматы. В ход шли цепи, биты, ножи, автомобили, яды. В каждом городе, в любой компании — бандитов, коммерсантов или ментов, всегда находилось, как минимум два человека, у которых едва ли не вчера появился покойный друг или знакомый. Народ к такому положению вещей привык, и если сообщение о расстреле Листьева в недавнем прошлом вызвало стон у всего населения бывшего Советского Союза, то самые резонансные преступления спустя четыре года не вызывали никакого ажиотажа.
— Что там? Убили? А… Ну, убили, так убили.
Из визиток убирались ставшие ненужными, а иногда и опасными, карточки, замарывались строчки в еженедельниках, фамилия покойного исчезала из телефонных книжек мобильников и появлялась на дорогой кладбищенской плите, вместе с портретом. Достаточно часто, фамилия и не всегда светлый образ ушедшего, так же быстро исчезал и из памяти тех, кто глушил водку на поминках и клал дорогие цветы на крышку последнего пристанища — полированного, с бронзовыми ручками и длинными бронзовыми винтами вместо гвоздей.
У правоохранителей были свои привычки и инструкции. Убили банкира М — шумим неделю, ищем две, через пару лет — дело закрываем или не закрываем — кто о нем помнит?
Убили гражданина Ж, самого простого гражданина — не шумим — зачем шуметь, невелика птица, делаем вид, что ищем с недельку — остальное так же, как в случае с банкиром М.
Убивают предпринимателя К, он же — преступный авторитет Л — ну, и хрен с ним. Ворон ворону глаз выклевал. Пошумим, для порядка, а дадут денег — поищем для виду. Чего надрываться — сами найдут, у них сыск поставлен — мама, не горюй! Тем более что все обычно знают — кто, кому и на какую мозоль наступил.
И только когда дело касается первых лиц государства, такая тактика не подходит. Не подходит никак! Не потому, что нужен результат. Он нужен всегда, но — увы, необходимое условие далеко не всегда есть условие достаточное. Нужен шум. Нужно обозначить действие. Нужно максимально высунуться, одновременно не проявляя инициативы, что бы не сделали ответственным за результат, а, в последствии, и козлом отпущения.
Пляска с исполнением сложных «па» шла вокруг Сергеева и Блинчика непрерывно. Михаил в этой истории был, как пятая нога у собаки — крайне неудобный тип. И рангом ниже, чем Блинов — но не отмахнешься. Все же чиновник и немаленький, и министерство не сугубо гражданское, а совсем даже наоборот. Высокопоставленные милицианты шли палату стройными рядами — с соболезнованиями, вопросами, негодованием по поводу беспредела и прочими глупостями. Следователи тоже шли — задавали вопросы, что-то писали — Сергеев заранее знал результат и поэтому раздражался.
Следователей врачи гнали поганой метлой — не то у больных было состояние, чтобы показания давать. А вот остановить поток генералов удалось только Плотниковой, и то далеко не сразу. Жестко проинструктированная ею охрана намертво перекрыла вход на этаж и визиты кончились.
Единственный утренний визит, который не выходил из головы Михаила — был визит господина Титаренко. Не выходил он из головы настолько, что даже помогал Сергееву не проваливаться в тяжелый медикаментозный сон, хотя спать хотелось — страшно: болела голова, и ныли разбитые мышцы. Блинчик тоже выглядел — краше в гроб кладут. Бледный, с синяками под глазами он похрапывал на соседней кровати, мгновенно выключившись сразу после того, как Плотникова попрощалась и пообещала, что ни один человек — ни в форме, ни в штатском к их палате и близко не подойдет.
А не спал Сергеев вот почему. Утреннее покушение, несмотря на серьезность и мощную техническую подготовку было все-таки цирком. Не по намерениям, разумеется, тут все было «по-взрослому», а вот по исполнению — балаган первостатейный.
Сергеев, в его прошлой жизни, такой цирк из дела требующего деликатности и точности устраивать явно бы не стал. Зачем стрелять из пушки по воробьям, если можно обойтись более действенными и менее дорогостоящими шагами? Такое полотно можно создать только скупым и расчетливым мазком мастера. Дилетанты, со своей склонностью к внешним эффектам, просто «запарывают» холст.
Те, кто демонстрировал силу сегодняшним утром, дилетантами не были. Но «школы», настоящей «школы», которую давала Контора, у них не было. Одаренных диверсантов, профессиональных убийц, способных, уж простите за цинизм, на творчество в своем крайне специфичном ремесле, на просторах бывшего Союза растили две организации — КГБ и ГРУ. Именно из их учебных классов в мир выходили настоящие мастера своего дела — крутые профессионалы, чистильщики из мира «плащей и кинжалов». Остальные могли быть ремесленниками разного калибра, но всегда оставались на голову ниже. Или на насколько ступеней ниже. А если быть до конца честным — ступенями дело не обходилось, разница была на целый лестничный пролет.
Блинова не собирались пугать. Его собирались убить и подготовились к этому вдумчиво, прилежно, вкатав в подготовку бешеную кучу денег, не пожалев неплохие кадры и технику. И при всем, при этом — сделано все было так неуклюже, что Михаил просто диву давался. Любой «летеха»-диверсант ликвидировал бы прокол мельком взглянув на схему рекогносцировки. Бить машину надо было в самом узком месте, с двух точек — в лоб, как и было сделано, и из кювета, что сделано, на их счастье, не было.
Конечно, даже самый светлый ум из тех, кто планировал операцию по устранению Блинчика, не мог предусмотреть, что в салоне обреченного автомобиля окажется Сергеев. Да и мог же он смотреть в этот момент в другую сторону? Трепаться по телефону? Дремать, в конце-концов? Даже великие планы, бывало, рушились из-за роковой случайности! Как там в песенке? «Враг заходит в город пленных не щадя оттого что в кузнице не было гвоздя»?
Но профессионал старой школы не полагался бы на случай — гранатомётчиков на первой позиции должно было быть двое. Это аксиома. Значит, строил схему не Сергеевский коллега, а просто крепкий ремесленник. С опытом мужик, но с опытом военным. Все предусмотрел — «бутылочное горло» построил, стрелка замаскировал, вторую группу стрелков на мосту расположил. А то, что мишень способна брыкаться — не учел.
Именно в этом Сергеев видел несоответствие, ставшее для него и Блинова подарком судьбы. Ну, не то, чтобы подарком — в руки ничего не падало, но все же — повезло, спасибо Всевышнему, по-крупному. Круче, чем в лотерее миллион выиграть.
Хуже всего было то, что не мог Сергеев понять, как на одной из главных трасс страны можно было выстроить такую ловушку без ведома власть предержащих. За такое короткое время, практически на глазах у настоящих милицейских патрулей. Завалить длинномер — положить его с такой геометрической точностью, само собой разумеется — доступно немногим. И стрелок был — хоть куда, земля ему пухом. Ведь не побежал, не испугался, а это трудно — не побежать, когда на тебя с ревом несется многотонная махина. Кто пережил, тот знает. И выстрел второго гранатометчика был выстрелом мастера — срезал «мерс», как уходящую «тарелочку» на стенде — влёт.
Вроде бы все по отдельности — первый сорт, а в результате — провал. Издержки совершенства, как говаривал Мангуст. Но не просто так произошло всё то, что произошло. Когда не поделили что-либо покрупнее лотка для продажи жвачки на вынос — все сразу становится сложным.
Не теорема Ферма, конечно, но и не арифметический пример в одно действие. Шагу не ступишь, чтобы не угодить в переплетение бизнес-интересов и не отдавить кому-то неизвестному его самую любимую кровавую мозоль. Без бутылки не разобраться, но — голову можно давать на отсечение: есть уже у господина депутата стройная версия случившегося. С фигурантами и прочими персонажами и организаторами утреннего спектакля, у которых, в мечтах Владимира Анатольевича, уже лоб намазан зеленкой и помногу раз.
Ох, не договаривает друг детства, не договаривает. Может быть, и не лжет, но всей правды не говорит, хоть и перепуган. Но вот еще что — перепуган он меньше, чем ожидалось. Видел Сергеев крутых, как горы и яйца мужиков, которые после таких переделок мычали и пускали слюни, бегая глазами из стороны в сторону, как дешевые китайские пупсы. Были такие, кто впадал в ступор, вывалив все мужество и крутизну в штаны, причем в самом прямом смысле слова. Были такие, кто плакал навзрыд и не мог донести стакан до рта, так дрожали руки. А Блинчик… Он испугался так, как будто бы уже делал это когда-то. Привычно, что ли? Ясно, что чувства страха не знают только сумасшедшие и отморозки, но к этому чувству можно привыкнуть, как не бредово это звучит. Этому даже учат, вернее, учили когда-то в спецшколах.
Сергеев с натугой вздохнул, ощущая, как ноют треснувшие ребра.
С этим несоответствием он разобраться успеет — Блинов, если разобраться, мужик умный, лишних секретов городить не будет. Но и лишнего не скажет. Но может случиться так, что и поговорить они между собой не успеют. Это только уставы не велят расстреливать два раза, а те, кто такую крупную политическую мишень как Блинчик, заказал, никаких оправданий выслушивать не будут. Раз уплачено — дострелите, будьте так добры! И в путь двинется вторая команда.
Если будет вторая попытка, а она будет, без балды, и опять наймут ребят с опытом — все может закончиться много хуже. Найдется профессионал, который доработает схему до полного совершенства. С учетом того, что мишень будет шустрить. Сейчас бесхозных бывших коллег, ставших «ронинами» — полный СНГ.
Вся показушная милицейская суета вокруг вельможной особы Блинова могла обмануть только человека, который в жизни видел ментов лишь на экране телевизора, в сериале «Следствие ведут Знатоки».
В результативность объявленного по Киеву и области перехвата, красиво называемого мероприятиями по плану «Трал», мало кто верил и меньше всех милицейское золотопогонное начальство. Даже звонок министра МВД Панченко в больничную палату, где они лежали, доверия ко всей этой метушне не добавил — скорее, стало ясно, что дела не будет и перед Блинчиком заранее извиняются.
Оставался, конечно, вариант со «стрелочниками», которых надо было обнаружить, захватить и застрелить по горячим следам, но его пока в ход не пустили. То ли пожалели кого, толи просто посчитали, что еще не время для спектакля.
Уже были случаи, когда под грохот литавр находили «убийц», бравших на себя резонансные заказы, а потом, пока мнимые преступники давали показания при большом стечении прессы, вдруг выяснялось, что настоящие исполнители гуляют на свободе и снова совершают разные непотребства. Скандальные, надо сказать, были случаи. И летели погоны с плеч у среднего командного звена, как птицы на юг — густо и клином.
Тут же, когда второй заход на Блинчика был не то, чтобы возможен, а очевиден и неизбежен, спешить не следовало. Следовало — сделать паузу, обозначить действие, ничего в реальности не предпринимая, и ждать результата — кто кого. У господина Блинова есть собственная служба безопасности? Есть! Так вот, пусть она и разберется!
В общем, все складывалось плохо. Не смертельно, но плохо. Единственным светлым пятном за прошедшие полдня, был визит к ним господина Титаренко с сестрой, по совместительству — супругой Блинова — Маргаритой Леонидовной, в сопровождении совести партии — Петра Виленовича Сидорчука.
Маргарита Леонидовна была удивительно похожа лицом на печальную английскую лошадь. Сергеев впервые видел ее вблизи: фотографии в газетах, где госпожа Блинова крайне редко маячила на заднем плане, как элемент пейзажа, не давали подробного представления об этой даме средних лет. Если самого Титаренко, несмотря на его поджатый рот и подбородок, похожий на дверцу сейфа, можно было посчитать внешне нормальным мужчиной, то с его сестрой природа обошлась суровее. Высокая, костлявая, угловатая, как кубик Рубика, что не мог скрыть изящно скроенный брючный костюм от Дольче и Габбано, с мочалкой из редковатых рыжих волос на голове — она влетела в палату, смешно семеня ногами по серому линолеуму пола, раньше, чем сидорчуковский ординарец, Лаврик, до конца распахнул перед ней дверь.
Очевидно, что Михаил при виде жены друга детства слегка переменился в лице, во всяком случае, он поймал на себе насмешливый взгляд Вики и спешно принял совершенно индифферентный вид.
— Володя, — воскликнула Маргарита Леонидовна неожиданно густым басом, который просто не мог принадлежать столь худому и неуклюжему существу, но, все-таки, принадлежал. — Володя! Какое счастье, ты жив!
Сделав несколько шагов, она пересекла расстояние, отделявшее ее от распятого на тросах Блинчика, проскользнула в щель, между его задранной загипсованной ногой и приподнятой рукой в лангете, и припала к блинчиковому животу, плавно переходящему в грудь, темпераментно, как княгиня Ольга на могильный холм князя Олега.
Ребра Блинова, крепко схваченные давящей повязкой, похоже, хрустнули вторично. Он закатил глаза и замычал, но этот жалобный звук был заглушен рыданиями счастливой супруги.
Плотникова насмешливо приподняла бровь и, чмокнув Сергеева в перепачканную йодом щеку, шепнула на ухо:
— Я пока выйду.
В дверях Вика столкнулась с входящими в палату столпами украинской национал-демократии. Титаренко вежливо кивнул, попытавшись изобразить улыбку своим подобием рта. Получилось похоже, но, почему-то, угрожающе.
А Сидорчук действительно обрадовался. Расцвел майской розой, чмокнул Плотникову в щеку, аккуратно, держа дистанцию, поддержал за локоток, шепнул что-то на ушко. Вика, скосив на Сергеева хитрый глаз, тихонько рассмеялась, и, шепнув Петру Виленовичу что-то в ответ, выскользнула из палаты в коридор, едва кивнув Лаврику, все еще держащему дверь открытой.
В руках у Лаврика был пакет подозрительной формы, к тому же, позвякивающий. Он, не выпуская ноши из рук, так и остался у входа, а Титаренко с Сидорчуком, пройдя чуть вперед, замерли возле кровати Блинчика, словно почетный караул у мавзолея. Оба в темных официальных костюмах, белых рубашках, однотонных галстуках и черных остроносых туфлях — ни дать, ни взять мафиози, пришедшие проводить друга в последний путь.
Титаренко внимательно посмотрел на Сергеева. Взгляд у него был тяжелый, немигающий, как у ужа, но без враждебности — так рассматривают экспонаты в музее естественных наук — вершину творчества местного таксидермиста побитую раскормленной молью.
Сергеев взгляд выдержал спокойно, улыбнулся в ответ, подумав про себя, за те несколько секунд, что Титаренко сверлил его глазами, что иметь Александра Леонидовича во врагах, роскошь, доступная далеко не всем. Нехороший взгляд был у Александра Леонидовича, тяжелый. Раньше такой взгляд называли «дурным глазом». Может быть, поэтому и не любил партийный лидер появляться на фотокарточках и в телевизионном кадре. В сравнении с ним даже российский коммунистический вождь Зюганов, до того, как имиджмейкеры научили его улыбаться, а не показывать коренные зубы в свирепом оскале, выглядел нежным и пушистым воспитателем младшей группы детского сада.
Для публики у национал-демократов был припасен Петр Сидорчук — воспитанный, вполне европейский, склонный к дискуссиям и, что самое главное, одним своим видом вызывающий желание немедля вступить в ряды движения. Особенно его внешность действовала на женщин в возрасте до пятидесяти лет.
Начальник партийной контрразведки, партийный идеолог, блестящий предприниматель и, как и Титаренко, достаточно известный юрист, Петр Виленович внешне был привлекателен, несмотря на ширившиеся надо лбом залысины, и непропорционально маленький нос. А когда Петр Виленович улыбался, то его верные поклонницы разных возрастных категорий падали штабелями — настолько привлекательным, одухотворенным, да, что говорить, просто красивым становилось его лицо.
Как политик, Сидорчук казался Михаилу гораздо интересней Титаренко. Хотя из рассказов Виктории, Сергеев в целом представлял себе истинную расстановку сил.
Вообще, партия господ Титаренко-Сидорчука-Блинова, скорее была удачным коммерческим предприятием, чем политическим образованием. Политика, естественно, играла в их жизни главную роль, но только потому, что от нее зависели успехи бизнес-деятельности. Эта позиция была выстрадана, вымучена, выношена, но не уникальна. Из всех партий только социалисты старались показать себя бессребрениками, существующими на взносы членов партии и спонсорские деньги. Но социалисты и их бессменный лидер господин Жаркий, были людьми кое в чем уникальными, но, далеко не все — настолько бедными, какими хотели казаться. Остальные, что провластные, что оппозиционные, что условно нейтральные — понимали, что век депутата короток, вопросов, которые надо решать много, а денег всегда не хватает.
Время энтузиастов закончилось давно, ровно в тот момент, когда первый энтузиаст-депутат понял, что сами стены Верховной Рады своими флуктуациями порождают движение денежных потоков. И осознав это — возрадовался. И вместе с ним возрадовались все остальные, ибо поняли, что в этом их счастье!
Но, если без шуток, абсолютное большинство тех, кто шел в Верховную Раду еще в первом созыве, прекрасно понимали, зачем туда идут. Были, конечно, отдельные светлые личности, не лишенные идеализма, но среда меняет человека и через несколько лет эти светлые личности легко сливались с общим фоном. Или исчезали из кулуаров по тем или другим причинам. Причин доставало в избытке.
Вместо тех, кто проиграл в предвыборной гонке, в стены Рады приходили новые депутаты. Люди непростые, с большими состояниями и невнятным прошлым, выигравшие на выборах с помощью каких-то странных приемчиков с английскими малопонятными названиями. А чаще с помощью крепких ребят, огромных бабок, качественных ксероксов и дорогих ризографов. В конце гонки каждого из прорвавшихся к кормилу ждали: депутатская неприкосновенность, привилегии и власть. Пусть и ограниченная, в сравнении с властью Президента или Премьера, но настолько большая, что простым украинским гражданам должна была казаться практически безграничной. И деньги. Конечно же — деньги.
За лоббирование интересов, за противостояние лоббированию, за переход из фракции во фракцию, за поддержку чужого бизнеса, если так корректно можно назвать банальное «крышевание». На глазах у азартно голосующего народа, его избранники, приходившие в Раду в старых чешских костюмах купленных в советское время за сто сорок полновесных рублей, превращались в приверженцев «хай кутюр» и представительских автомобилей ценой в сто с лишним тысяч долларов.
Те же, кто изначально приезжал на работу в Верховную Раду на «Мерседесах» тюнингованных фирмой «Брабус» и в костюмах от Бриони — сразу переходили на качественно другой уровень потребления. Для них, имевших все и до того, как войти в здание на Грушевского, интерес представляла сама власть. Не как абстракция, конечно, а как средство создания монополий и бизнес-конгломератов, не имевших аналогов по степени влияния в Украине.
Цель и у тех и у других была одна — личное обогащение. Ну, как в такой неблагополучной среде выжить идеалисту? За несколько лет количество миллионеров в парламенте фактически сравнялось с количеством избранных в него депутатов. Это было неизбежной исторической закономерностью, не такой надуманной, как знаменитая Ленинская «смычка города с деревней».
Реальность, утратившая всякий романтический флер на пороге наступления двадцать первого века, была значительно смелее самой смелой фантазии, интересней, чем самый замечательный приключенческий роман. Главное было оказаться в нужное время, в нужном месте. Иметь «правильных» и влиятельных друзей, умение носить долю и гнуть выю.
В стране, находящейся по уровню благосостояния в конце списочной сотни, в стране, где уровень инфляции еще недавно достигал тысяч процентов в год, в стране, которую весь остальной мир называл Верхней Вольтой без ядерных ракет, в стране в которой 98 процентов населения жили за чертой бедности — рождался новый класс. Он рождался не в муках. Не в темноте меняльных лавок, не на бойнях, не в цехах металлургических и химических заводов, не в полузатопленных забоях. Он рождался в процессе полукриминального и криминального передела государственной собственности в частную.
Он рождался в коридорах администрации Президента.
В кулуарах и залах Верховной рады.
В помпезном здании Совета Министров.
В стандартных коробках обладминистраций.
В силовых министерствах.
Везде, где хоть чуть-чуть пахло властью — пряно и вкусно.
Рождалась сразу крупная буржуазия. Мелкая, не родившись, становилась жертвой аборта, производимого недрогнувшей рукой власти. И то, правильно! Нечего болтаться под ногами.
Из тех, кто плавал в среднем слое мутной воды, выживали единицы. Остальные заканчивали свое существование в роли планктона.
В фирме Титаренко-Сидорчука-Блинова о выживании речь не шла. Речь не шла даже о развитии — куда уж дальше развиваться? Выше только звезды! Остались задачи накопления, но только безнадежный оптимист мог назвать это накопление первичным. То, что было справедливо и своевременно для общества в целом, для определенной его части давно стало пройденным этапом.
Партия национал-демократов была реальной силой, крупным промышленным и энергетическим предприятием, и, с приходом господина Титаренко на высший пост — в президентскую Администрацию, самой влиятельной силой на украинском политическом Олимпе.
Богатство партии, а еще вернее ее руководства, множилось с каждой минутой, хотя ее лидеры давно занимались бизнесом исключительно из спортивного интереса. На определенном этапе — это даже перестало представлять мало-мальски сложную задачу. Потому, что даже в самой бедной стране нет ничего лучше, чем иметь доступ к бюджетным средствам, к приватизации государственных предприятий и государственным монополиям по торговле нефтью, газом и электроэнергией. Нельзя забывать, что даже бедные страны могут производить хорошее оружие, которое власть имущие могут продавать с выгодой для собственного кармана. Да мало ли еще возможностей можно найти, когда завтракаешь с Президентом, обедаешь с главой Налоговой службы, а ужинаешь — с Председателем таможенного комитета?
Плотникова считала главным в этой тройке Блинова, и сейчас, глядя на Титаренко и Сидорчука, застывших в почетном карауле у кровати Владимира Анатольевича, глядя на самого Блинчика, придавленного к реанимационной кровати чугунными мощами супруги, Сергеев понял, что Вика была недалека от истины. Он не смог бы назвать ни одной видимой причины, позволившей ему сделать подобный вывод. В поведении Александра Леонидовича и Петра Виленовича не было ничего, что могло бы дать возможность даже предположить, что господин Блинов является фигурой более важной, чем они сами. Может быть, даже наоборот, их видимая значимость слишком бросалась в глаза. Но выводы Михаил сделал — так входя в комнату, полную людей, человек опытный мгновенно определяет руководителя и безошибочно обращается именно к нему.
Среди этой троицы руководителем был Блинов, он же — Советник, он же — Кардинал. Это, конечно, было удивительно, но объяснимо — Блинчик всегда, даже в далекие детские годы, был хитрец и умница. То, что он намеренно держался на третьей позиции — всего-навсего подтверждало, что умницей и хитрецом он остался и в зрелые годы. Оставалось выяснить один вопрос, что этот хитрец и умница со своими соратниками учинит, чтобы выкрутиться из сложившейся ситуации? И хватит ли на это у них хитрости, ума и, самое главное, времени.
Мотоцикл, по нынешним временам, был хоть куда.
Это десять лет назад его могли с презрением пнуть ногой, обозвав старой рухлядью. А сейчас Сергеев готов был на него молиться. Не какой-нибудь там «БМВ» или, чего доброго, «Сузуки», на скоростных сликах, высокооктановом бензине и синтетическом масле. А старый добрый «Урал», на зубастых шинах, с сизым от дурного масла и поганой поршневой группы, выхлопом. Весь в ржавых пятнах, с немыслимо обшарпанной и простреленной в нескольких местах, коляской. Чудо, еще советской, мототехники, живой вызов прогрессу и незаменимое средство передвижения.
За три с половиной часа они проехали более двадцати километров, почти треть пути. Кое-где дорога оказалась лучше, чем предполагал Сергеев, кое-где гораздо хуже. Благо, ночным морозом землю основательно прихватило, и при объездах препятствий по полям, мотоцикл не увязал в грязи. Вытолкать его вдвоем было бы трудно — весило сие чудо с коляской минимум килограмм четыреста. Изготовители металла не пожалели.
В двух местах, где объехать не представлялось возможным, пришлось перебираться через завалы. В одном месте Сергеев обнаружил следы минирования — когда-то здесь была установлена растяжка. Теперь же, кроме остатков одежды и нескольких гладко обглоданных костей присыпанных сухой порошей, ничего не говорило о том, что кто-то этой растяжки не заметил.
Упокой, Господи, его душу! Кости были еще розовые, свежие, со следами зубов, не выбеленные водой и солнцем — случилось все сравнительно недавно. Сергеев поискал поклажу погибшего — и нашел. Небольшой современный рюкзак, автомат, хороший и не искореженный, и пропоротая осколком гранаты фляга.
Сергеев на секунду замялся — рыться в вещах покойного не хотелось, но ЗСВ действовали свои законы, и мародерство не считалось грехом. Кто-то умер, остальным надо жить! В рюкзаке оказались две коробки патронов к автомату, кило пластида и радиодетонаторы в стальной коробочке. Небольшой передатчик — скорее всего устройство подрыва, «палм» со свежими батареями и несколько карт памяти. Был когда-то у этого покойника и GPS, но в момент взрыва гранаты он был у него в руках — засмотрелся мужик.
Осколки раздробленного ярко-синего корпуса лежали возле ржавой панцирной кровати, к которой когда-то была привязана проволока «растяжки». Интересный парень гулял по Ничьей Земле. Времени и желания прямо сейчас рыться в «палме» у Михаила не было, Молчун упаковал находки в свой «станок», притороченный к запаске на коляске и помог Сергееву перетащить средство передвижения через вросшую в землю трубу.
«Урал» завелся с пятого удара по педали стартера, выплюнул облако серо-черного дыма и громогласно заперхал двигателем. Голос у мотоцикла был могучий — не рокот «шоссейного призрака», не злобное рычание кроссовой машины, не неторопливое постукивание «чоппера» — так надрывно кашляет туберкулезный больной, задыхаясь, выплевывая наружу остатки сгнивших легких.
— Поехали, — сказал Сергеев, подгазовывая. Обороты двигателя, если не крутить ручку газа, все время падали, мотоцикл начинало бить, как в лихорадке, а запах горелого масла от выхлопа становился нестерпимым, но лучше плохо ехать, чем хорошо идти.
С непривычки, Сергееву даже казалось, что они летят, как птицы. На самом же деле, сохранившиеся километровые столбы говорили сами за себя — средняя скорость не более 10 километров в час. Но и это было здорово — пешком они бы не преодолели и четверти пройденного. На ходу приходилось объезжать самые разнообразные препятствия, начиная от брошенной много лет назад техники, и заканчивая огромными кучами мусора, принесенными волной, и вставшим на дыбы, как арктические торосы, асфальтом.
Дважды, там, где дорога шла по возвышенности, Молчун заметил вдалеке дымки — там было жилье и люди. Причем одно из поселений расположилось на запад от бывшей трассы, где раньше никто не жил. С радиацией там были проблемы, причем большие. Как во многих местах ниже Запорожского моря. Шесть разрушенных блоков — миллионников Запорожской АЭС плюс затопленное хранилище радиоактивных материалов — это тебе не фунт изюма.
Не селились западнее трассы. А теперь живут. Или время лечит, или эти жильцы поселились не надолго, но сами пока этого не знают.
Молчун, нахохлившись, как продрогший воробей, сидел в коляске, опираясь спиной на собственный рюкзак, и не выпускал из рук автомат. На дороге они были, как на ладони, и Молчуну это сильно не нравилось.
Последний раз Сергеев проезжал этой дорогой за несколько месяцев до Потопа. Тогда еще не было понятно, в какую сторону качнется чаша весов. То, что выборы в парламент были проиграны еще сокрушительнее, чем Президентские, было ясно, а вот, кто сформирует большинство и что это будет за большинство — еще нет.
Сергеев еще не знал, что через несколько часов, когда он будет уже в аэропорту, за паспортным контролем и таможней, ему позвонит Кручинин, и будет долго заикаться в трубку, пока не произнесет то, что по открытой линии говорить, ну, никак нельзя. И смерть у него будет нехорошей, а он был достойный и смелый мужик.
А потом перезвонит Плотникова. В первый раз почти за полгода перезвонит. Он к тому времени уже начал забывать, что с ним делает ее голос. Позвонит, чтобы сказать ему, что в это дело соваться не стоит. Дельный, в общем-то, был совет, если разобраться.
Все равно сделать он ничего не смог, а вот людей положил изрядно — это было. И не случись Потопа, были бы у Сергеева реальные проблемы. Но Потоп все списал. И грехи, и свершения. Все уровнялось: за несколько часов и грешники, и праведники отправились на встречу с кураторами. И те, кто выжил, вскоре позавидовали умершим.
А тогда, когда он последний раз ехал этой дорогой, был теплый, несмотря на то, что весна только началась, день. Снег, выпавший обильно в начале января, уже успел стаять полностью, обнажив прошлогоднюю стерню, похожую на щетину, черные провалы перепаханных осенью полей, оставленных под паром и нестерпимо живые, зеленые квадраты, взошедших бурно и безбоязненно, озимых.
Тогда он также ехал на север. Навстречу летели камеоны. Резало глаза весеннее солнце. Шуршал под покрышками уставший от зимы асфальт. До конца нормальной жизни оставалось всего ничего, но никто не мог и предположить, что такое произойдет.
Сейчас справа и слева тянулся припорошенный снегом однообразный пейзаж. И ощущение сокрушительного одиночества наваливалось на них, заставляя Сергеева горбиться, припадая к рулю, а Молчуна — втягивать голову в плечи.
Над безжизненными пустошами траурной дробью тарахтел измученный, уставший от долгой и бессмысленной жизни, мотор мотоцикла. Несколько раз, от его пугающе громкого треска, взлетали с придорожных деревьев многочисленные стаи воронья, и с криками, перекрывающими любые другие звуки, кружили над их головами. Но стоило им удалиться на пару сотен метров, как звуки вязли в озябшем воздухе, крики смолкали, и птицы, успокоившись, снова опускались на ветви редких крон и замирали в неподвижности.
То, что за эти двадцать километров пути они не видели вблизи ни одного живого существа, Сергеев считал, скорее, везением, чем несчастьем. То, что очень многие их слышали и видели, сами оставаясь невидимками — было очевидно. Мотоциклетный треск разносился на несколько километров. Просто те, кто наблюдал за ними из укрытий, считали себя слабее. Трезвый расчет — ничего более. Но это не означало, что в один из моментов, когда они, объезжая очередной завал не спустятся поближе к посадкам, в упор не хлестнет автоматная очередь или не выкатится под колеса зеленый шарик гранаты. Могли и позвать к костру, накормить, предложить выпить. Смотря, кто встретится и как повезет. Но то, что никто не встретился — было лучшим вариантом.
Сергеев давно усвоил, что там, где нет людей — некому и предать. Одиночество — самый надежный попутчик. Он много лет был один. И сделал исключение только для Молчуна. И ни разу не пожалел об этом.
Сергеев оторвал взгляд от заснеженной ленты дороги и покосился на сидящего в коляске, насупленного, мальчишку. Молчун был мрачнее мрачного. Напряжение и недоверие были просто написаны на его лице. Он, привыкший бесшумно скользить в чаще леса, не задевая ни одной веточки, не наступая на многочисленные сучки, притаившиеся в палой листве, вынужден был ехать на этой, громыхающей на весь мир, дурно пахнущей железной тележке, и представлять собой превосходную мишень для любого нормального стрелка.
Нет, Молчун превосходно понимал, зачем надо ехать, а не идти! Но сам факт такого безрассудного поведения приводил его в дурное расположение духа.
Удивительно, но, будучи самым близким Михаилу человеком, Молчун одновременно оставался для него человеком совершенно неизвестным. Сергеев не знал о своем спутнике ровным счетом ничего. Ни имени, ни фамилии, ни истории. На разговоры Молчун не шел, и, хотя Сергеев давно выяснил, что писать и читать парнишка умеет, но ни в одной из форм, ему доступных, о своей прошлой жизни рассказывать не хотел.
Несколько раз Сергеев пытался затеять разговор, хотя бы на языке жестов, но Молчун мгновенно замыкался, отворачивался, и мог, сгорбившись, просидеть всю ночь в углу палатки или комнаты, не сомкнув глаз ни на минуту.
Отвага, сообразительность, преданность — всего было в нем, как говорили предки «в самую плепорцию». Но, все равно — Молчун оставался человеком без прошлого, возникшим из ниоткуда. И в любой момент имеющим возможность исчезнуть в никуда.
Сергеев очень боялся, что когда-нибудь такое произойдет. И сам удивлялся, что мысль о том, что он может опять остаться один вызывает настолько сильное чувство незащищенности.
Михаил был уверен, что между ним и мальчиком существует определенная связь — то, что психологи называют ментальным контактом. Такая связь, говорят, возникает между родителями и ребенком, между долго живущими вместе супругами, между единоутробными братьями и сестрами. И очень редко — почти никогда, между малознакомыми людьми. Скорее всего, Молчун испытывал те же чувства, но даже это не могло подвигнуть его на откровенность. Это было — табу. Вот и оставались они малознакомыми, будучи, одновременно, ближе чем братья — почти, как отец и сын.
День был тусклый.
После того, как утренний снегопад прекратился, природа никак не могла определить, что ей надо делать дальше. И все так и зависло в этой странной неопределенности — низкие, беременные снегом облака замерли над дорогой — грязно-серые, как небрежно размытый потолок. Краски были стерты, контуры деревьев потеряли четкость. Слой выпавшего снега окончательно смазал палитру осеннего, умершего леса, скрыв прелые листья и притрусив белым гнилые пни, истекающие желтой трухой.
Они миновали наполовину разрушенную стелу, обозначавшую начало области, всю испещренную пулевыми отметинами, и Сергеев, автоматически бросив взгляд на спидометр, отметил, что вот так вот, тихим сапом, они преодолели почти половину дистанции.
Дорога пошла вниз и вправо, и метрах в трехстах, их взглядам открылся полуразрушенный мосток над белой лентой замерзшей речки, развернутый по диагонали, сгоревший остов длинномерного грузовика на этом мостке и завал из разнообразного железного мусора вокруг него, перегораживающий дорожное полотно, плотно и надежно.
Сергеев притормозил — мотоцикл и коляску понесло, как на салазках, стал поперек, заглушил мотор и стал высматривать место для объезда.
Берега речушки, которая на самом деле была раз в пять шире хорошей канавы, заросли высоким камышом. Вода была скована крепким, почти черным льдом, который просматривался из-под снега, там, где ветер слегка нарушил покров. В лед вмерз сгнивший остов УАЗа, выкрашенного в ООНовские цвета.
Чуть дальше на поверхности торчали несколько помятых металлических бочек. Заросли камыша тянулись, насколько было видно — до самого леса, в который речушка ныряла метрах в ста пятидесяти. Картина была одинаковая, что справа, что слева.
Проехать мотоциклом по льду — было делом плевым, а вот продраться через частокол сухих толстых стеблей — задачей невыполнимой, в принципе. Сожженный же грузовик блокировал дорогу намертво, сделав проезд по мосту предприятием безнадежным. Сергеев задумался. Больно уж не хотелось пилить почти сорок километров пешком, особенно после такого комфортного путешествия.
Молчун тронул его за рукав и постучал пальцем по запасной канистре с бензином, лежавшей у него в ногах.
— Молодчина, — сказал Михаил, оценив идею. — Здорово. А дым?
Молчун пожал плечами: мол, что тут поделаешь?
Действительно, делать больше было нечего — только выжигать заросли. Сухой камыш горит, как порох. Дым, конечно, будет, но тут из двух зол надо выбрать меньшее. Как только прогорит хотя бы метров пять в ширину — сходу форсировать речушку и дуть дальше, по шоссе, да так, чтобы пятки сверкали. Мало ли кто прибежит на костерок?
Сергеев кивнул, и, ударом ноги по тугому стартеру, заведя мотоцикл, аккуратно спустился по скользкому, заснеженному склону вниз, к берегу.
Бензина было жалко, поэтому Молчун принялся искать и почти сразу нашел старую и смятую до плоского состояния пластиковую бутылку.
Через пять минут заросли камыша на обоих берегах весело пылали, а Молчун с Сергеевым ждали, пока пламя припадет. На всякий случай не глуша мотор мотоцикла. В небо поднимался густой белый дым, похожий на обрывки облаков, и воздух над замерзшей речкой дрожал от жара.
Приминая колесами еще дымящиеся, недогоревшие стебли, Сергеев вывел «Урал» на покрывшийся водяной пленкой лед. У берегов, там, где температура была наивысшей, снег подтаял особенно сильно, превратившись в ноздреватую жижу синюшного цвета. На одной из вмерзших в лед бочек и на остове УАЗа, стоящих у самого камыша, дымились остатки краски. Омерзительно воняло горелой пластмассой. Отчего именно исходил этот ядовитый запах видно не было, но слева, там, где камыш пылал вовсю, дым из серо-белого вдруг стал иссиня-черным.
Лед под ними был почти прозрачным. Речка оказалась глубокой. Насколько не разберешь, но явно видно, что это не одна из тех луж, которые можно перейти, не намочив брюки на коленках.
Читать бесплатно другие книги:
