Ничья земля Валетов Ян
Сергеев ждал, пока догорят заросли на противоположном берегу, и не спешил штурмовать стену огня, катившуюся вслед за ветром к недалекому лесу.
Мотоцикл катился по инерции — передачу Михаил выключил, и только подгазовывал ручкой, чтобы движок не захлебнулся на холостых.
И тут Молчун привстал в коляске, вглядываясь во что-то под колесами.
Их было много. Сколько — трудно было сказать. Там, где снег не подтаял, и не обнажил гладкую, словно отполированную, ледяную поверхность, ничего не было видно. Заниматься поисками специально Сергеев не хотел. Ни к чему это не привело бы. Спасать было некого. Даже достоверно определить, когда умерли эти люди, он не мог. Тут, севернее их маршрута, лед мог стать дня три назад. Ну, четыре. До недели, в конце концов. Но не более. Они не утонули, нет! Их убили. И тот, кто их убил — был человеком творческим.
На открытом участке Сергеев насчитал одиннадцать голых тел, аккуратно вмерзших в лед, застывших, словно мухи в янтаре. Мужчины, женщины и трое детей. Их спускали в прорубь, под тонкий тогда еще лед, привязав кусками капронового троса к бочкам, за ноги, одного за другим.
Течение тут было быстрым, вода холодной. Несколько минут они, отнесенные от края полыньи, еще пробовали пробить корку льда снизу, стуча по нему кулаками и коленками, но умирали от холода и удушья, ловя широко открытыми глазами последние отблески дня. Один за другим. У убийц было время и вдохновение.
Сергеев почувствовал, как от ненависти у него сводит мышцы на лице. Он посмотрел на Молчуна, на щеках которого играли желваки, и на мгновение прикрыл глаза.
Еще одно преступление, которое, скорее всего, останется безнаказанным. Кто совершил его? Военные, бандиты? Не слишком ли часто можно поставить знак равенства между этими двумя названиями? Что может быть хуже развращающего всех и вся беззакония? Что может быть страшнее безнаказанности, превращающей в зверье даже набожных отцов семейств? На этой земле было все — и войны, и голодоморы. Неужели Господу было этого недостаточно и, после всех этих мук и испытаний, он сделал ее ничьей?
Холодная вода сохранила тела в целости и, скорее всего, такими они останутся, пока лед не сойдет. Мужчины, женщины и дети. Сергеев отчетливо представил себе, как медленно плыли под водой люди, упираясь ладонями в тонкий, прозрачный и такой прочный лед.
Как хохотали и балагурили те, кто их под воду опускал.
С каким ужасом смотрели на это те, до кого очередь еще не дошла — голые, избитые, стянутые вместе жестким капроновым шнуром. Сбившиеся в кучу, словно отара овец перед забойщиком.
Последнее, что увидел Сергеев, почти достигнув противоположного берега — молодую, лет тридцати, женщину, смотревшую на него из подо льда, черными, глубокими, как омуты, глазами. Волосы её колыхало течением, словно у сказочной русалки. Сходство с живым человеком было такое, что Сергеев невольно содрогнулся. Но самое страшное было то, что она улыбалась. То ли это была судорога лицевых мышц, то ли, действительно, в бреду, перед смертью она увидела что-то, что сделало ее счастливой — но улыбка была.
Смотреть на нее было невозможно — Сергеев отвел глаза и невольно всхлипнул, с шумом втягивая в себя воздух. Он не мог заставить себя оглянуться назад. Рот был полон желчи, и рвота кипела чуть ниже кадыка, густая и горячая, словно разваренный в булькающую, пахучую жижу горох. Что сказала бы Елена Александровна Рысина, глядя на эти белые, как бумага, силиконовые тела? Посоветовала бы быть спокойнее? Не переживать? Не брать дурного в голову? Он вспомнил лоснящуюся, сытую Москву, вельможный, самолюбивый Львов, равнодушный, безразличный Донецк и сцепил зубы так, что заболели челюсти.
Вода, пузырьки воздуха во льду, медленное движение волос на течении, черные, лишенные зрачков глаза. Кто-то, когда-то восхищенно трогал эти волосы рукой, зарывался в них лицом, игрался прядью у виска.
Он вспомнил о контейнере, лежащем в рюкзаке и неожиданно для себя улыбнулся, скаля зубы. Теперь, каждый раз, когда его будут одолевать сомнения, он будет вспоминать детей, застывших в ледяном плену, женщину с распущенными волосами и то, как течение играет этими волосами и голова женщины от этого чуть качается, как будто она говорит «нет». Они, там, за минными полями и колючкой, сыты и благополучны? Так какое мне дело до того, что сделает Али-Баба с содержимым контейнера? Кому и куда продаст или передаст металлический, похожий на пудру порошок? У всего есть цена. Моя цена объявлена. Лекарства, генераторы, оружие, горючее. Плевать на все, если это поможет выжить тем, кто остался на этой земле. На ничьей земле.
Когда мотоцикл выбрался на шоссе, Михаил увидел то, что не было видно из-за застрявшего поперек моста, сожженного длинномера — расстрелянный микроавтобус с приваренными к передку металлическими оглоблями и порванной сбруей возле них.
Такие средства передвижения были популярны — железный остекленный кузов с сидениями, но без двигателя и прочих излишеств, достаточно легкий, чтобы его могла тащить пара лошадей или ослов. Этакий экологически чистый гибрид на конной тяге.
Судя по следам возле микроавтобуса, одна лошадь была убита, освежевана и разделана прямо здесь. Вторую — нападавшие увели с собой. Вряд ли, что на мясо — скорее для езды или перевозки грузов.
Лошадей в ЗСВ было мало, а они стоили много — не в деньгах, естественно. Платили продовольствием. А чаще — не платили. И тогда ценой были человеческие жизни.
Остатки шкуры, часть перепачканной кровью упряжи и трупы людей, доели дикие собаки. Или волки, которых становилось все больше с каждым годом. Доели начисто, обглодав косточки и растащив особо аппетитные по окрестностям.
Как ни странно, на Ничьей Земле волки не объединялись с собаками в стаи, а враждовали, сокращая, как могли, численность друг друга. Здесь они были не дальними родственниками, а соперниками, сражающимися за ареал обитания, тесноватый для двух видов. Но оба вида были одинаково опасны и с удовольствием подкармливались трупами, когда не могли найти свежатину.
Сергеев вспомнил найденные недавно обглоданные кости, оставшиеся от подорвавшегося на мине путешественника, и покачал головой.
Человечина стала привычной едой для зверья. Зачем охотиться, гоняться за оленями или косулями, когда рядом такой источник пищи?
И с каждым годом зверье становится все наглее и наглее. Могилы надо заваливать камнями или хоронить покойников, как северо-американские индейцы — на верхушках деревьев. Зверь, хотя бы раз попробовавший человечины, уже людоед. То, что не успевали сожрать собаки и волки, доедали лисы и еноты. Остатки растаскивали по веткам вороны. В животном мире человек стал аналогом «биг-мака» — сытно и доступно.
Вовнутрь микроавтобуса они заглядывать не стали. Нечего там было рассматривать, и так все ясно.
Нападавшие, прекрасно знающие эти места, ждали в засаде. Те, кто ехал с севера, на микроавтобусе, натолкнулись на препятствие, и охнуть не успели, как оказались под ударом. Они отстреливались — микроавтобус был изрешечен сотнями пуль, но силы были неравны, и позиция у нападающих была более выигрышной.
Всех, кто не был убит в перестрелке и попал в плен — утопили.
Скорее всего, женщин и детей изнасиловали, но Сергеев не хотел об этом думать. Это не было малодушием, скорее уж — защитным рефлексом. Ему казалось, что начни он об этом думать — и сердце внезапно остановится, прервав биение. Мир, в котором скорая смерть была благом, слишком долго был для него родным миром. Но, Боже мой, как иногда было страшно! Страшно настолько, что Сергеев внутренне обмирал от ненависти и бессилия до холода в конечностях, и понимал, что привыкнуть к смерти не означает с ней смириться.
Следы убийц давно занесло снегом. Куда они пошли — на север или на юг — Михаил не определил. Не смог. С таким же успехом они могли просто кануть в соседнем лесу. Он был всего в ста метрах от дороги — и на западе, и на востоке.
Или сидеть сейчас в засаде, вон там, в этом редком, как зубы старца, осиннике, глядя на них через автоматные прицелы. Хотя последнее — вряд ли. Уж больно лакомым куском для любой банды были они двое на мотоцикле. Если бы засада была — она бы уже дала о себе знать. Раз все тихо — значит, им опять повезло.
Но засада, все-таки, была. Правда, не здесь, а через тридцать километров, как раз на въезде в город, километра за два до блокпоста городского ополчения.
И они попали в нее спустя три с половиной часа, когда солнце уже скрылось за горизонтом и на землю, вместе с серым клочковатым туманом, спустились сумерки.
Два молодца — одинаковых с лица, ротмистры Шечков и Краснощеков, естественно, привезли его не на Лубянку.
У Конторы всегда хватало ума хранить свои секреты в отдалении от официального места обитания. Иногда так далеко, что сами отцы-командиры диву давались — куда и зачем они заслали собственных сотрудников.
Если, конечно, речь шла не о лабораториях, вроде 9-ой и прочих небезопасных вещах, которые только откровенный безумец мог бы расположить в таком городе, как Москва, тем более, в его центре. Но и в самом сердце Москвы, Лубянка была далеко не единственным зданием, в котором располагалась Контора. Ее филиалы и филиальчики, ее конспиративные квартиры и почтовые ящики, были рассыпаны по всей столице, как раньше по всему Советскому Союзу. Уж кому-кому, а Конторе жилищный вопрос проблему никогда не составлял.
Место, куда привезли Сергеева, находилось буквально в одном квартале от метро «Китай-город».
На подъезде, в цокольном этаже жилого дома «сталинской» постройки, никакой вывески не было.
Обычно, чтобы у жильцов не возникало вопросов, почему это в подъезд безо всяких опознавательных знаков, шныряют мужчины и женщины в больших количествах, возле дверей вешалась красивая табличка «Институт усовершенствования» или «Курсы повышения квалификации». Или, на крайний случай, «Филиал НИИГРМБТСТУ» — загадочно и вполне респектабельно, годится для любых темных дел.
Иногда, правда, табличек не вешали. Особенно теперь, когда необходимость в маскировке отпала за полной ненадобностью. Крутов правил Россией железной рукой, болтунов и любопытных не любил по старой памяти, и ведомой им стране интересоваться дверями без вывесок стало себе дороже. Если контора не нуждалась в прикрытии и официальной легенде — на маскировку время не тратили.
За дверью, в которую добры молодцы пропустили Михаила впереди себя, был предбанник, с сидевшей в загородке вахтершей цивильной наружности, но одетой в ВОХРовскую, изрядно потертую, шинель.
Потом — казенного вида коридор, с хорошей отделкой по стенам и потолку, современными светильниками, но, все равно, какой-то сиротливый, с дешевыми дерматиновыми диванчиками и арестантским запашком казенного учреждения.
В коридоре никого не было, вытащенные из неизвестно какого запасника красные ковровые дорожки, скрадывали шаги, а за четвертыми, по левой стороне, дверями, в небольшом, метров на двадцать квадратных, кабинете, Сергеева встретил Костя Истомин.
Истомин никогда не был ему близким другом. Нет, конечно, они были хорошо знакомы и даже были на «ты». Истомин был чуть старше, но не критично, во всяком случае, в отрыв не ушел, и Сергеев в те далекие времена, проигрывал ему всего одну звездочку на погонах.
С тех пор Костя прибавил в весе, как минимум, пару пудов, потерял больше половины волос, через редкий пух которых теперь проглядывала, поблескивая, лысина, но сохранил живой взгляд карих, умных глаз, густые, как сапожная щетка, усы и хорошую белозубую улыбку.
Истомин — и тогда, и сейчас, казался этаким душкой — добрым увальнем, но являл собой яркий пример того, насколько бывает обманчива внешность.
Те две операции, в которых Сергеев когда-то участвовал вместе с Константином Олеговичем были не для слабонервных. По слухам, после распада СССР, Костя подался за рубежи Родины: поговаривали, что в ЮАР и вовсе не для борьбы с апартеидом.
— Ну, здравствуй, Миша! — сказал Истомин, вставая из-за стола.
Он не ограничился рукопожатием, а крепко обнял Сергеева, и похлопал по плечам, как старый боевой товарищ.
— А я то думаю, чего вдруг Рысина семафорит? Кто это там на огонек забежал? А это ты! Рад тебя видеть. Несказанно рад, Мишка! Честно!
Сомневаться в искренности слов Истомина у Михаила повода не было. Напротив его фамилии в списках конторы давно стоял прочерк. Списала его контора, окончательно и напрочь. Посему, в добрые чувства Кости верить было можно — он все равно, как пришел на могилу боевого товарища, положить цветы да чарку выпить. Чего в такой момент врать? Незачем.
От плеча Истомина слегка пахло сигарным табаком и канцелярской пылью. По одному этому запаху Сергеев мог определить, что Константин Олегович достаточно высокопоставленный и высокооплачиваемый, чтобы сохранить дорогостоящие привычки, кабинетный работник.
Хотя вывод мог быть и поспешным — в свое время «в поле» Истомин был одним из лучших. Такими кадрами Контора не разбрасывалась.
— Я тоже рад, Костя, — сказал Сергеев, тихо. — Очень рад. Я для того и объявился, чтобы кого-то из вас найти.
Истомин чуть отстранил его от себя, придерживая за плечи.
— Ну, Умка, ты дома! — сказал он и улыбнулся.
Двое из ларца, одинаковых с лица, стояли «во фрунт» у дверей, изображая сдержанную радость по поводу встречи начальника со старым другом.
Истомин бросил на них быстрый взгляд, вероятно, заметил поврежденные конечности, покачал головой и небрежным движением брови отправил обоих за дверь, с максимально возможной скоростью.
— Садись, Мишка! Что будем пить?
— Я — как ты!
— Давай традиций не ломать! За встречу положено по «беленькой»!
— Давай, — легко согласился Сергеев.
Ему, вдруг, ужасно захотелось выпить с Истоминым водки. Не просто выпить, а выпить крепко, до тумана в мыслях.
И вспомнить.
И помянуть.
Через пять минут в кабинете, возле кожаного диванчика, стоял сервировочный столик, с нарезанным балычком, ностальгической «советской», твердым сыром, оливками, ярко-зелеными корнишонами и лимончиком на блюдечке. Раньше в натюрморте обязательно присутствовало бы украинское сало. Теперь, по понятным причинам, сало на столе отсутствовало.
Зато присутствовала минеральная водичка в запотевших бутылках: не какой-нибудь там вражеский, антипатриотический «Боржоми», а вполне приемлемая, освященная Патриархом, «Ессентуки». И водка была с патриотическим акцентом — «Кремлевская», с голографическим двуглавым орлом на этикетке, точно таким же, как и на новых жандармских удостоверениях.
— Ну, — сказал Истомин, поднимая рюмку, — давай-ка первую, по традиции, за встречу! Я тебя, Умка, много лет мертвым считал. Не то, чтобы оплакивал… Сам понимаешь, что тут говорить! Но мы с мужиками, когда виделись, и тебя поминали. Рад я, что ты жив. И не один я буду рад. Мало нас осталось, Миша. Очень мало.
Он помолчал, задумавшись.
— За встречу, Сергеев!
— За встречу! — отозвался Михаил, и выпил ледяную водку в один глоток.
Истомин аппетитно захрустел корнишоном, и тут же потянулся наливать по второй.
— Ты давай, закусывай, — сказал он, — закусывай и можешь рассказывать. Что ты? Где ты? Как ты? Последнее, что я слышал, ты обращался в Центр из Киева. Потом ходили какие-то слухи, про тебя и про Мангуста. Как раз на кануне Потопа.
— От кого слышал-то?
— От Саши, от Кручинина, светлая ему память. Хороший был мужик. Жаль умер плохо.
Умер Кручинин, действительно, плохо. Сергеев знал это не понаслышке. Он сам закрыл Кручинину глаза.
— Что поговаривали?
— Ничего хорошего. Будто схлестнулись вы с Мангустом.
— Что, вот просто так — взяли и схлестнулись?
— Вам виднее, — Истомин пожал плечами. — А, может, хозяева у вас были разные. И задачи тоже. Я даже не знаю, было ли это в действительности. Вы же друзьями были, хоть Мангуст и старше нас лет на пятнадцать.
— Было, — мрачно сказал Сергеев. — Это, действительно было.
Подробности Истомину знать было не обязательно. Дерьмовые, надо сказать были подробности. Тогда они схлестнулись с Мангустом дважды, и второй раз, как надеялся Сергеев, стал последним. Хотя наверняка в этом уверен не был. Он уже один раз справлял по Мангусту тризну, а потом обнаружил его сидящим в кресле в собственной квартире.
Это было за три дня до Потопа. Когда Мангуст убил Сашку Кручинина. Тогда он ушел — как всегда исчез, словно привидение.
А потом, они встретились в последний раз — через день после Потопа, когда мир содрогнулся, и сумасшедшие ливни заливали Москву так, что люди тонули в подземных переходах, и вода плескалась на станциях метро. Шипели и трещали аварийные лампы. Свет мигал. Поднявшаяся почти до середины груди вода мешала бежать. Воняло так, что Сергеев не мог понять — в тоннеле метро он или в канализационном коллекторе. И крысы, крысы, крысы… Скользящие, как водомерки по поверхности смешанной с фекалиями воды. Ползущие по стенам. Цепляющиеся за бронь кабелей.
Рельсы автоматика обесточила, когда вниз хлынула вода, а аварийное питание работало бесперебойно. В мигающем свете тусклых ламп прицелиться было трудно. Ни Мангуст, ни те, кто был с ним, дилетантами не были и после первых очередей, выпущенных в запале, стрелять прекратили. Они гнались за ним молча, тяжело раздвигая плечами грязную воду. И он, еще шальной от привкуса ускользнувшей победы, слабый от кровопотери, полубежал, полуплыл на полсотни метров впереди. Сил не было — оставалась только надежда. Наверное, она и спасла его тогда.
В ту ночь, поднимая с тушинского аэродрома спортивный самолет, Сергеев думал, что покидает Москву навсегда, как думал когда-то, в далеком 1993-ем. Не сложилось. Он еще не понимал, как сказочно ему повезло. Повезло, что он метнулся из Киева в Москву, чтобы спасти Кручинина и помешать новым-старым хозяевам Мангуста и не погиб, когда пришла Волна.
Повезло, что его не завалили в Москве, как мамонта, в первые же минуты. Это уже был недосмотр Мангуста. Его просчет.
Не считал он Сергеева равным противником, и, по-крупному, был прав. Не на пятнадцать лет старше его был Мангуст, почти на двадцать пять. И в этом было большое человеческое счастье Сергеева. Будь Мангуст помоложе — не он, а Сергеев бы остался в том замусоренном тоннеле.
У Сергеева вдруг заныло правое предплечье, вспоротое той ночью кривоватым лезвием японского ножа.
Повезло тогда, что он не застал киллеров у Кручинина — его бы расстреляли заодно. Повезло, что нашел письмо Кручинина, с помощью которого вышел на Мангуста. Повезло, что успел добраться до Тушино и взлететь, прежде чем его вычислили. Повезло, что проскочил ПВОшников. Повезло, что сел благополучно. Вообще, жизнь представлялась бесконечной чередой везений, если не знать, как все было в действительности. Просто не случилось достаточно большого невезения, чтобы эту цепочку оборвать.
Страшные были дни. Неразбериха. Паника. Стихия. Тогда по телевидению и радио говорили такое, что поверить было трудно. А действительность оказалась во сто крат хуже. И этот жуткий ливень… В Украине стояла чудовищная жара, а тут лило, как из брандспойтов.
Это был не ливень — нечто большее. Кара за грехи. О такой погоде говорят — разверзлись хляби небесные. Вся Москва, от Красной площади до третьего транспортного кольца, была одной огромной лужей. Реки грязной коричневой воды, исторгнутые Москвой-рекой и, вынырнувшей из многовекового подземного заточения, Неглинкой, текли по улицам. Гейзеры канализационных стоков выбивали люки, заставляя их взлетать выше пятого этажа. Машины плыли по проспектам и переулкам, тонули, сбивались в стаи, как испуганные рыбы, образовывая завалы в узких местах. Москва смердела, захлебываясь в собственных испражнениях. Но Москва, все-таки, оставалась живой.
Он в ту ночь нашел Мангуста. Без инструкций и материалов Кручинина это было бы невозможно, а так — нашел и думал, что сумел загнать в угол. По большому счету, Мангуст был не виноват в том, что произошло, и демонизировать его было ошибкой. Но тогда Сергеев так не считал. Он жил одной мыслью — убить. Но дичь стала охотником, так быстро, что Михаил даже не успел осознать, кто и на кого охотится. И та безумная ночь едва не стала для него последней.
Прав, прав сейчас Истомин. Они с Мангустом были друзьями. Даже больше, чем друзьями. Так ненавидеть можно только очень близкого человека.
— Давай-ка по второй, Костя, — сказал Сергеев. — Во здравие тех, кто жив. А потом я тебе расскажу то, что смогу.
Они выпили по второй. Скупо закусили. Налили, почти без паузы, третью, поминальную, и выпили и ее.
Водка не брала. Истомин смотрел на него круглыми, как у совы, трезвыми глазами, и Сергеев понимал, что при всей своей дружелюбности и приятности в манерах, не только для совместного пития и воспоминаний о безвозвратно ушедших молодых годах, затеял эти посиделки Константин Олегович. Точнее, уж совсем не за тем.
Особых секретов от Истомина у него не было и Сергеев, устроившись в казенном кресле поудобнее, начал рассказывать. По-хорошему, рассказ надо было начинать от царя Панька, но Сергеев знал, что его личные переживания могут интересовать Истомина разве что, как антураж, не более.
Зона Совместного Влияния, Ничья Земля — вот, что интересовало его старого приятеля. Этот повернутый к Югу широким концом, клин, окончательно разделивший Запад и Восток.
Не на сферы влияния. Окончательно. Территориально.
Процессы, протекающие за «колючкой», становились все менее понятны, и все менее управляемы, особенно отсюда, из-под красных рубиновых звезд Кремля.
Правда, справедливости ради, надо сказать, что и Конфедерация не могла обрести функции контроля над территориями — и Львов заботили те же проблемы, что и Москву.
Третья сила — миротворческие подразделения ООН, призванные уравновешивать интересы Львова и Москвы на Ничьей Земле, к влиянию не стремилась, но, в реальности, его имела — за счет полного равнодушия к происходящему вокруг, дозированной жестокости, столь же дозированной гуманности и хорошей зарплате, которую регулярно выплачивали воякам.
В ЗСВ, как мусульмане в Мекку, стремилась разнообразная мразь со всех сторон. Сергеев знал об эмиссарах южноамериканских наркокартелей, обретающихся в высоких сферах по обе стороны Ничьей Земли, о замаскированных посадочных полосах и вертолетных площадках. Знал о группах афганских бизнесменов, от которых за три версты несло героиновым душком и ружейной смазкой, интересующихся военными картами пострадавших территорий.
Были ребятки и посерьёзнее, совсем уж непонятного происхождения и национальной принадлежности. Ничья Земля, на которой закон никогда не правил бал, была идеальным местом для любых темных дел. А наличие в Зоне войск от всех трех сторон, погоды не портило — нет ничего лучше, чем заниматься собственными темными делишками в такой неразберихе.
Интерес Истомина не был теоретическим. Любая спецслужба, имеющая под боком такое новообразование, как Зона Совместного Влияния, должна была из кожи вон лезть, чтобы обеспечить себе рычаги управления процессами или, по крайней мере, некое подобие службы раннего оповещения. Создать свою агентурную сеть считалось среди спецов делом чести — на это выделялись немаленькие деньги, для этого покупались оружие, продовольствие, медикаменты.
Что интересно, в ЗСВ большая часть из этого действительно попадала. Сергеев лично знал несколько человек из числа аборигенов Ничьей Земли, которые с превеликим удовольствием работали сразу на все три разведки, благополучно получая отовсюду деньги и благодарности. И забавнее всего было то, что донесения от них читали его бывшие коллеги, окопавшиеся в теплых местах по разные стороны границы.
Богдасик и Шалай — во Львове. Истомин — в Москве. И Сергеев не исключал возможности, что и разведки других стран возглавляет кто-нибудь из его сослуживцев. Мир, конечно, тесен, скуп на таланты и богат на неприятности, как сказал когда-то Дайвер, но ребята из Конторы служили талантливо и новым хозяевам. Если те могли удержать их в руках…
Рассказ Сергеева был лишен эмоциональных подробностей и более походил на отчет, каковых он в свою бытность сотрудником Конторы написал бесчисленное множество. Но все это было только преамбулой к основному разговору. Не Истомин слушал его сейчас — ушами Конторы его слушала Империя и, возможно, сам Александр Александрович Крутов. Редко, ох, как редко в Контору приходило настолько доверенное лицо с той стороны «колючки». А, может, и зря считал себя Сергеев «фигурой равной Черчиллю» — и слушали его из вежливости, не более. Но думать об этом никак не хотелось. Не из тщеславия, разумеется. Просто другого плана у него не было.
Важнее всего было сформулировать цель своего появления в Москве. Сформулировать правильно, не дав Истомину почувствовать, что вовсе не для того, чтобы служить Конторе дальше, Сергеев затеял этот разговор.
Еще десять лет назад Сергеев засмеял бы любого, кто предположил бы, что сможет заставить Контору служить своим целям. Сейчас подобная мысль уже не казалась ему абсурдной. Успех такого начинания был сомнителен, но предпринять попытку все же стоило.
У Империи были свои интересы на Ничьей Земле. У Конфедерации были свои интересы на Ничьей Земле. У Сергеева были свои интересы на Ничьей Земле. Михаил был уверен, что этот список далеко не полон — мало ли кто имел в Зоне свои интересы?
А жители Ничьей Земли просто хотели выжить. И нуждались в помощи.
В такой расстановке сил необходимо было использовать любой шанс. Сыграть свою игру, используя то, что буферная зона была интересна каждой из сторон для решения своих задач влияния. И то, что ни одна из сторон не хотела показывать истинной степени своей заинтересованности.
Победа в такой игре тут, в Москве, означала половину успеха. Вторая половина выигрышного билета находилась во Львове, в руках у гетмана Стецькива. И только договорившись там и тут, Сергеев получит свободу для маневра.
Это было очень важно — получить поддержку и возможность договариваться с каждой из сторон. Важно, потому, что позволяло выжить еще кому-нибудь из тех, кто непременно бы умер в Зоне. Важно, потому что заставив двух недругов перетягивать канат, проходящий через его руки, он сможет использовать их в борьбе друг против друга, на благо себе и своим землякам — в этом и заключается суть челночной дипломатии.
И, наконец, это было важно еще и потому, что Сергеев все-таки считал Ничью Землю своей новой родиной.
Глава 7
Вот теперь Блинов испугался. Сергеев его понимал — кто бы не испугался в такой ситуации? Две спокойные ночи, коридоры полные охраны. Заверения милицейских бонз, что след взят и исполнители и организаторы преступления, как испуганные дворняги, поджав хвосты, несутся по направлению к границам независимой Украины и думать забыв о том, что в Феофании лежит неоконченное дело.
Неоконченное же дело, которое откликалось на имя Владимир Анатольевич и лежало на койке все загипсованное и перебинтованное, несмотря на жизненный опыт, в слова милициантов верило. А верить было не надо. Глупо и опасно верить в такие сказки.
Раз в день, обычно к обеду, как часы, появлялась Маргарита Леонидовна Блинова, в сопровождении водителя с сумкой полной разных деликатесов и домашних вкусностей. Когда с почтенной супруги Блинчика слетала спесь она оказывалась отличной бабой — компанейской, шумной, глуповатой, но достаточно непосредственной и не лишенной обаяния. Жаль, спесь слетала редко. Во всяком случае при посторонних.
Безо всякого расписания, пробивая стену секьюрити в любое время — даже после 21.00, в их палату вламывалась бесцеремонная Плотникова, таща с собой ворох свежей сегодняшней прессы и несколько завтрашних газет. Газеты о них писать пока не устали — больно хороша была новость. Тем более, что обошлось без написания некрологов на ответственных лиц — смерть нападавших была не в счет.
Каждый журналист, во всяком случае достигший среднего уровня популярности, считал делом своей чести начать расследование обстоятельств покушения на одного из лидеров НДПУ и высокопоставленного чиновника МЧС.
Теории и версии были разные.
В редакционной статье «Ведомостей» писали об открывшейся внезапно связи между МЧС и НДПУ и давали целый список фирм и компаний, в которых Сергеев с Блиновым предположительно были партнерами. Назывался даже предполагаемый заказчик преступления — выступавший под именем М. Как причину покушения указывали какой-то спорный отвод земли, принадлежащей ранее МЧС в пользу НДПУ. Намеки, вроде, были вполне откровенными, но даже Блинов с Плотниковой недоуменно пожимали плечами — кого имел в виду автор определить было невозможно. Сергеев же предполагал, что никого автор не имел в виду, просто так — туману нагнал, для интриги, но молчал, чтобы не показаться параноиком.
В «Киевском Бульваре» небезызвестный Сидихин, вообще, смешал все в кучу — не разобраться. Он даже намекнул на любовную связь, между Блиновым и Сергеевым, из-за которой, якобы, и состоялось покушение. Тут же в статье, Сергеев в неявной форме изобличался в коррупции, Блинов — в участии в масонском заговоре, а группа убийц оказалась клонированными десантниками ВВС США.
Особенно удачные пассажи Сидихина Плотникова зачитывала вслух, отчего Блинов начинал хохотать, повизгивая от боли в перетянутых бинтами ребрах, а Сергеев укоризненно качал головой.
Бизнес-издания повели себя более сдержанно — версии, если и были, то очень осторожные, биографии — точны (в доступной их части), комментарий лоялен. Писали, в общем-то, такую же чушь, как и в «Киевском Бульваре», но с тактом и деликатностью, что многое делало простительным.
Телевизионщики, которые поняли, что в палату к Блинову и Сергееву им не пробиться, все время показывали на общем плане окна Феофании, в той части, где по их предположениям находились Блинов и Сергеев, давали в эфир комментарии милицейских чинов, аналитику по покушениям начиная с 1991 года. Иногда — баловали зрителя несколькими особо эффектными фотографиями с Бориспольского шоссе.
Каналы, контролируемые национал-демократами, показывали интервью с Сидорчуком, короткий спич гневно заклеймившего с трибуны организованную преступность Титаренко, произнесенный на специальном заседании Верховной Рады и новостную съемку с места события. В их распоряжении были даже архивные планы самого Владимира Анатольевича — остальные телевизионщики моментально растащили их на цитаты. Сергеев в кадре присутствовал в виде фотографии из личного дела («Ничего фотка — заметила Вика, но в жизни ты лучше». Блинов хихикнул и поморщился от боли) и нескольких кадров хроники, где он молча маячил за спиной Криворотова.
Каналы принадлежащие «Рабочей партии» показывали интервью с Левицким, каналы недавно принадлежавшие партии Ивана Павловича Кононенко с посконным названием «Вече», а ныне «Блоку Региональный выбор» — интервью с Региной Сергиенко. Каждый из депутатов спешил высказать свое возмущение произволом и беспределом — то ли обеляя себя, то ли задирая заднюю лапу на вальяжного не в меру министра внутренних дел.
Около полуночи Вика ушла, поцеловав Сергеева в щеку и помахав Блинову ручкой на прощание. В палату, сразу после ее ухода заглянула дежурная сестра и тут же пришла санитарка для выполнения вечерних гигиенических процедур. Сергеев, уже полностью ходячий, удалился в туалет самостоятельно, а Владимир Анатольевич, матерясь в полголоса таки воспользовался уткой и мокрыми салфетками.
Потом в дверях обозначился старший ночной смены охраны — молодой сухощавый парень с круглыми, как у филина, глазами, ощупал все недоверчивым взглядом профессионального милиционера, пожелал спокойной ночи — и исчез.
В больничных коридорах уже царила сонная тишина.
Блинчика, а заодно с ним и Михаила, охраняло семь человек. Пятеро расположенных на этаже — они перекрывали единственный путь к палате от лестницы и лифтов. Еще двое дежурили в нижнем вестибюле.
Помимо партийной Службы Безопасности в здании работала штатная служба и система видеонаблюдения, соединенная с пультом и системой сигнализации. Швейцарский банк, конечно, охранялся надежнее, но на то он и швейцарский банк.
Блинов, убаюканный заботой о своей драгоценной персоне и милицейским пересказом сказок Андерсена о бегущих в панике заказчиках, чувствовал себя в полной безопасности. Сергеев, который, если признаться честно, мог покинуть больничные стены еще вчера, и пролеживал бока, чтобы не оставлять Блинчика одного (ну, и еще потому, конечно, что Плотникова за ним так трогательно ухаживала) не мог заставить себя поверить в то, что все кончилось.
— Так не бывает, — шептала ему на ухо противная тетка-интуиция, — ты же знаешь, Сергеев!
— Они что-нибудь придумают! — вторил ей седой до последнего волоска опыт.
А придумать было что и помимо выстрелов по окнам из гранатомета. Вариантов было пруд пруди — используй, что хочешь. Еда, питье, лекарства и уколы, которыми их пичкали в изобилии, баллон с газом, притаившийся в ведре санитарки, рассыпанный ею же порошок — смерть могла быть везде. Предусмотреть все возможные пути было очень трудно, хотя начальник СБ Титаренко — Васильевич, старался, как мог. Но в таких случаях все решалось или техникой или деньгами. Или тем и другим вместе. Уж кто-кто, а Сергеев о насильственной смерти приходящей на цыпочках знал многое. И эти знания заставляли его печалиться.
Они притушили свет от бра, оставив работать только подвешенный к стенной консоли телевизор, поболтали еще минут десять и Блинчик начал похрапывать прямо во время разговора. Михаил нащупал на столике, стоявшем между ними, пульт управления и отключил приемник. Щелкнуло реле и экран погас, оставляя в комнате легкое, почти на пределе видимости, серебристое свечение.
Сергеев спать не хотел. За эти несколько дней он належался и выспался на многие годы вперед. Он лежал на постели с открытыми глазами и слушал шум города, доносящийся через приоткрытое для проветривания окно. Самого города почти не было видно, он угадывался по электрическим огням и глухому гулу автомобилей где-то за заборами больницы.
Хотелось курить.
Сергеев уже несколько лет ограничивал себя в курении. От разрекламированных сигарет его разбирал кашель. Сказывалась привычка к хорошему табаку. Уж что-что, а табак на Кубе был превосходен. В Киеве такого днем с огнем не сыскать. Очень редко удавалось купить настоящие кубинские сигары, но сигары — удовольствие для сибаритов. Сигару не курят второпях, она не приемлет спешки и метушливости. Сигара требует особого настроения, полумрака курительной или кабинета. Хорошего коньяка оставляющего на стенках пузатого бокала маслянистые следы или выдержанного виски, но ни в коем случае не кукурузного! Вот тогда будет к месту тяжелый и ароматный сигарный дым, такой густой, что хочется ухватить рукой пролетающие мимо кольца, солидное бульканье янтарного напитка, льющегося в тонкостенные, прозрачные бокалы и основательная, неторопливая беседа о политике, искусстве и деньгах.
Здесь, на родине, в основном курили сигареты. И никто, ну, почти никто, не умел вести такие неспешные беседы, закутавшись в сизый и плотный сигарный дым. Не было ни традиций, ни необходимости. Сигары были чем-то из другой жизни, как сальса и сиеста.
Михаил встал, поправил легкое одеяло на похрапывающем Блинчике, нашел в столике вскрытую пачку сигарет, принесенную Викой и гладкий цилиндрик разовой зажигалки.
Через приоткрытое окно с больничного сквера веяло прохладой и запах дождя, пронесшегося по улицам Киева перед закатом, еще наполнял воздух. К пощипывающему озоновому аромату добавлялся слабый запах цветущих кустов сирени и Сергееву, почему-то стало тоскливо.
Он любил Киев и поэтому сам выбрал его из множества вариантов, которые ему предлагались. Он любил широкое течение Днепра, мосты, раскинувшиеся между берегами. Зелень парков на кручах и золото церковных куполов, тонущее в ней. Ему нравилась та смесь цивилизованной Европы и дикой Азии, которая вызвала это город из небытия полторы тысячи лет назад и по-прежнему не давала ему примкнуть ни к одной из сторон. Город, породивший все славянские народы, давший им общий язык и византийскую религию, лежал никому не нужный на краю Европы, бессильно раскинув руки улиц и проспектов на все стороны света. В нем не было холодного, каменного величия надменной Москвы, простоватой ширины проспектов Минска, интимной тесноты маленьких улочек Таллинна и Риги. Он был лишен чеканного Петербургского профиля — и хорошо, что лишен! У этого города был свой образ, который не могли испортить уродливые кубы панельных многоэтажек, огромные массивы «хрущевок», нарывы заводов и фабрик на берегах Днепра, промзоны, разрезающие прибрежные парки.
Город выглядывал из-под рубища, натянутого на него за три четверти столетия, как выглядывает из-под плохого асфальта уложенная на века брусчатка. Он все время норовил показать свое истинное лицо — вот за кованой решеткой и густыми деревьями притаился причудливый особнячок. А здесь, посреди сквера, уткнулась в голубое небо маковкой купола церковь.
Рано или поздно, каждый человек открывает окружающим свое истинное лицо. С городами, как ни странно, случается то же самое. Но пока этого не происходит, настоящее лицо города видят только те, кто его по-настоящему любит.
Михаил видел и любил много городов. Но выбрал, все-таки, именно этот, переливающийся сейчас ночными огнями и пахнущий возможной только в мае смесью запахов: сирень, дождь и цветущие каштаны.
Пока Сергеев курил у приоткрытого окна, к приемному покою, без труда преодолев КПП у въезда, подкатил автомобиль «скорой помощи». Санитар и врач, вышедшие из нее, быстро выкатили из кузова носилки, с лежащим на них человеком. Через несколько секунд они исчезли внутри здания, а «скорая», выехав из-под козырька, замерла в отдалении.
В коридоре их встретил дежурный врач, пожал старшему из приехавших руку и ушел с ним в приемное, быстро глянув на оставшихся в коридоре через плечо.
Лежащий на носилках вскочил, отбросив простыню, оправил оказавшийся на нем белый халат и кивнул санитару. Они надели на себя извлеченные из карманов «бейджи» с именами и фотографиями, достали из-под простыни на носилках короткие автоматы с кургузыми стволами, и мгновенно, как привидения исчезли в боковом проходе, ведущем внутрь здания.
На глазах у многочисленной охраны они пересекли вестибюль, не прерывая чинную беседу, и поднялись на второй этаж. Лестница выше второго этажа охранялась больничной службой безопасности, но эти двое подниматься дальше не стали, а вошли в отделение кардиологии.
Сидящая за столом в коридоре отделения дежурная сестра хотела спать. День выдался неспокойный, зато на дежурстве было тихо, отчего желание положить, наконец-то, тяжелую голову на руки и задремать стало навязчивой идеей. Сестра краем глаза увидела входящих мужчин в белых халатах, глянула на них мутным взглядом и, заметив что они пошли к дверям ординаторской, в которой уже мирно кемарил на диване дежурный врач, отвела взгляд. Когда она опять посмотрела в ту сторону, в коридоре уже никого не было.
Но двое в белых халатах в ординаторскую не заходили. Зашли они в туалетную комнату, расположенную перед ординаторской. Тот, который ехал на носилках — более рослый и угловатый, быстро распахнул настежь окно, выглянул из него, далеко, почти по пояс, высунувшись наружу. Потом мягким кошачьим движением вскочил на подоконник и без паузы перескочил на пожарную лестницу, проходившую в метре от окна. Напарник, крепкий, словно гриб-боровик мужчина ростом ниже среднего, повторил маневр так точно и ловко, как это бы сделал цирковой акробат.
Когда внизу показалась охрана, они уже достигли седьмого этажа. Нужное им окно, примыкающее к пожарной лестнице было приоткрыто. Коренастый посмотрел на высокого, осклабился и в один миг оказался на подоконнике, слегка громыхнувшем под его ногами. Следующее мгновение — и оба оказались внутри здания. Эта комната тоже была туалетом.
Коридор был пуст. Они выскользнули в слабоосвещенный вестибюль, а оттуда на лестничную клетку. Лестница охранялась частной охраной Титаренко и Блинова — этажом выше были слышны их голоса. Высокий и коренастый переглянулись и синхронно двигаясь накрутили на кургузые стволы пистолетов-пулеметов длинные трубы глушителей. И снова спрятали оружие под халаты. Коренастый достал из-за спины небольшой баллон вороненой стали с редуктором странного вида на горле, провернул рубчатый регулятор на одно деление, нажал сверху до щелчка и, воспользовавшись тем, что высокий его «подсадил», просунув руку в узкую щель между пролетами, уложил баллон на одну из верхних ступенек следующего лестничного марша.
Напарник бесшумно опустил его вниз. Переглянувшись, они достали из карманов легкие маски типа «лепесток», разве что немного более массивные, и надели их на лица, став похожими на физиков-ядерщиков из старых советских фильмов. Потом высокий посмотрел на часы и кивнул.
В ту же секунду баллон, лежащий на ступеньках еле слышно щелкнул. Временная задержка кончилась — невидимая струя газа под давлением вырвалась из металлической капсулы. Газ не имел ни запаха, ни цвета, но действовал очень быстро. Двое охранников на площадке этажа не просто почувствовали сонливость, а уснули мгновенно. Один их них, сидящий на стуле, обмяк и сполз на пол, как тряпичная кукла. Второй, ухватился за стену, пытаясь устоять на подламывающихся ногах, но соскользнул по ней и так и остался лежать ничком, с неловко повернутой головой. В углах его рта выступила желтоватая пена.
Высокий и коренастый, двигаясь совершенно бесшумно в своей обуви на резиновых подошвах, взлетели на площадку где лежали тела, держа автоматы на изготовку. Стрелять было не в кого.
У дверей, ведущих в вестибюль, они остановились, прислушиваясь. Потом высокий осторожно приоткрыл дверь и через образовавшуюся щелку оглядел вестибюль. Охранник, стороживший выходы из лифтов, сидел на диване перед телевизором спиной к ним.
Коренастый показал глазами на автомат и покачал головой. Высокий кивнул и извлек из одного из внутренних карманов второй баллон — двойник того, что минутой ранее открыл им путь на лестнице. От дверей до дивана было около пяти метров. Контейнер с нервно-паралитическим газом прокатился по ковровому покрытию совершенно бесшумно и сработал через десять секунд. Любитель вечерних телепрограмм даже позы не поменял, просто поник головой.
Двое в масках продолжили свой путь к дверям в палату, возле которых сидели оставшиеся охранники. Длинный, как кишка, достаточно широкий и очень хорошо освещенный коридор (свет, скорее всего не притушили умышленно) тянулся далеко влево и палата находилась в самом его конце. Пользоваться уже накатанным приемом тут было затруднительно. И расстояние было значительным и просматривался длинный коридор превосходно. Коренастый присел возле угла стены, аккуратно выставил из-за стены руку и осмотрелся с помощью небольшого тонированного зеркальца.
Партийная служба безопасности, несмотря на то, что на этаж высокий и коренастый проникли достаточно легко, тоже не лаптем щи хлебала. Телохранители у дверей палаты расположились таким образом, чтобы и во время разговора не отводить взгляда от выхода в вестибюль. Один из них, сравнительно молодой парень с забранными в «лошадиный хвост» волосами, сидел в торце, спиной к окну. Второй, грузный и лысоватый мужчина похожий на боксера-тяжеловеса, возле самых дверей, за добрых пять метров от напарника.
Рассмотрев все, что нужно, коренастый убрал зеркальце и встал. Высокий вопросительно посмотрел на него и перехватил автомат поудобнее. Коренастый предупреждающе поднял руку и задумался. Расстояние было велико и за спиной молодого бодигарда находилось большое окно. Это сводило на нет преимущество глушителей — одно попадание и звона будет как на рок-концерте. И даже если меньше, то ровно столько, что скрыто проникнуть в палату станет невозможно. Попасть же единственной пулей из короткоствольного оружия так, чтобы уложить хвостатого, наверняка одетого в «броник», наповал — задачка для Робин Гуда.
Стрелять из позиции, в которой они сейчас находились было бы неправильным. Коренастый, который еще десть лет назад был профессиональным диверсантом, майором, выпускником спецшколы КГБ СССР, со скоростью хорошего компьютера просчитывал возможные варианты.
По всему выходило, что охрану надо было выманивать, заставляя поменять диспозицию, а не атаковать в лоб. И времени на все про все было мало — вот только сколько — коренастый не знал. Может быть десять минут, может быть пять. А, может — и того меньше. В любом случае, рассчитывать на то, что кто-то из них захочет в туалет и пройдется по коридору прямо в руки, не приходилось. Исходить следовало из того, что времени нет. Вообще — нет. А если дело повернется так, что зазор будет, что ж, отлично. Это — фора. От Бога, или от дьявола — наплевать. Подарок, который захотел — дал, захотел — забрал. На подарки не уповают — майор знал об этом на собственном опыте. Ну, что ж… Нормальные герои всегда идут в обход. Он подал знак и они с напарником сняли белые халаты, оставшись в темной одежде, как нельзя подходящей для скрытого передвижения.
Они пересекли вестибюль у дальней от коридора стены, там, где была достаточно густая тень. Коренастый подумал, что сам он, организуя охрану этажа, свет бы не экономил, а врубил бы иллюминацию на полную катушку. Так, чтобы таракана на ковровых дорожках было можно рассмотреть с тридцати метров, а не то, что двух здоровых мужиков.
Любитель телевидения лежал на диване раскинув руки и слегка подергивался, как от ударов электрического тока. Глаза у него были не закрыты, а подкачены, так, что между веками виднелись бледные, как бельма, глазные яблоки. Высокий попробовал пульс у него на шее и пожал плечами. Их предупреждали, что в пяти случаях из ста эффект может быть слишком сильным. Вплоть до паралича дыхательного центра, кровоизлияния в мозг или остановки сердца. Судьба сказала «раз». Газ разрабатывался для борьбы с террористами, а не для игры в бирюльки — ну, не повезло парню!
А вот им могло и повезти. Возле умирающего охранника, на диване лежал пульт дистанционного управления телевизором. Коренастый невольно усмехнулся под маской и, подобрав пульт, рукой указал на позицию, которую надлежало занять высокому. Сам он снова пересек вестибюль в неосвещенной зоне и замер в проеме одной из лифтовых ниш. Только бы батареи оказались свежими! Звук телевизора стал ощутимо громче — у элитной правительственной больницы были свои плюсы, техника содержалась в порядке. Теперь не переборщить!
Майор продолжал усиливать звук. Кто пойдет? Коренастый подумал и поспорил сам с собой, что на шум придет тот, более возрастной, а «хвостатый» останется караулить тылы. Это если бы почуяли опасность — молодой бы пошел вперед. Он молодой, наглый и безбашенный, такие на риск идут, как мухи на говно. И погибают, если не хватает времени поумнеть.
Второй, похожий на боксера в отставке, явно мужик с опытом. Лезть вперед не будет. Но сходить проверить, что там так орет в вестибюле не откажется — проявит материнский инстинкт. Особенно, если будет чувствовать себя в безопасности.
Он проиграл сам себе пари — на проверку пришел молодой. Он шел беспечно и расслабленно.
— Оглох, Колюня? — спросил он вполголоса. — Ты чего, спят же!
И потряс коллегу за плечо.
В тот же момент, выступивший у него из-за спины высокий, ударил бодигарда по голове короткой тяжелой дубинкой, облитой каучуком. Звука почти не было. Хвостатый осел, цепляясь за диван и высокий нанес ему еще один точный и страшный удар — за правое ухо. Тело так и осталось лежать — переброшенное, как куль с тряпками, через спинку дивана.
Коренастый не любил неоправданных жертв и подумал, что второй удар мог быть и погуманнее. Но, в любом случае, одной проблемой на настоящий момент стало меньше. Убивать того, оставшегося в одиночестве, возрастного мужика, майор не хотел.
Не то, чтобы было жалко — причем здесь жалость, когда речь идет о выполнении, фактически, профессиональных обязанностей? Просто майор почувствовал в нем своего бывшего коллегу. Спиной почувствовал. Что-то знакомое заметил, что-то, что роднило их… Хотя, возможно, это была блажь. Выдумка. Он и видел-то того мужика всего несколько секунд. Что можно было понять по повороту головы? По скупому жесту? Блажь это. Однозначно. А если и нет? Что, собственно, это меняет? Какая, твою мать, разница — коллега, не коллега?
Он выскользнул из ниши надежно скрывавшей его в тени, и плавно, будто бы не ногами шел, а катился на колесах, переместился к углу коридора. Пистолет-пулемет был в боевой позиции — сантименты излишни, все оплачено.
— Получится — вырублю. — Подумал он холодно. — Не получится — извини, придется помереть!
Выпало второе.
Мужик, все-таки, был профессионалом. Давно, правда, но был. Рефлексы притупились, скорость реакции стала недостаточной. Но если бы он был более неповоротлив, то остался бы жив. Не наверняка, но вполне возможно, что остался бы. По обстоятельствам.
Когда коренастый решил повторить свой трюк с зеркальцем, то вовсе не ожидал увидеть охранника настолько близко. Он, ловко, по-крабьи, держа пистолет двумя руками, двигался к вестибюлю. Двигался быстро, уверенно, безо всякого испуга. Увидев его отражение майор мгновенно понял, что делать дальше. Еще секунда — и кому-то из них не жить. Охранник легко, как ласточка, несмотря на лишний вес, вылетит в холл, в руках у него неслабая пушка и…
Дальше, конечно, бабка надвое гадала, но шума будет много и все пойдет насмарку.
Коренастый не раздумывая кувыркнулся вперед через правое плечо, отметив, что никелированная пушка в руках бодигарда начала движение в его сторону, и с колена всадил две пули в противника, туда, где тело по его расчетам не защищал бронежилет: чуть ниже кадыка — в ложбинку у основания шеи. Третья пуля была пущена в лоб — ровно между глаз. Затвор «инграма» лязгнул громче, чем прозвучали выстрелы. Гильзы беззвучно упали на ковровое покрытие. Он успел подхватить тело раньше, чем оно рухнуло на пол и аккуратно опустил труп на пол. Глаза у охранника оставались открытыми и коренастый быстрым жестом, напомнившим ему совершенно другие ситуации в другое время и иных местах, их закрыл.
Потом автоматически глянул на часы и отметил, что с момента, как они начали подъем вверх по лестнице прошло десять минут без пятнадцати секунд. Четко в графике! Есть еще порох в пороховницах!
Он взмахнул рукой и высокий, выпрыгнув из-за дивана, как чертик из коробочки, возник за его правым плечом. Они двинулись по коридору к дверям в палату в боевом полуприседе, соблюдаю дистанцию и стараясь не перекрывать один другому сектор обстрела. В инструкциях было сказано, что один из тех, кого предстояло ликвидировать, может быть парнем с сюрпризами — именно он, по словам посредника, сорвал акцию на Бориспольском шоссе.
Сам майор, находившийся тогда на виадуке и сделавший тот самый выстрел из гранатомета, едва не запустивший лимузин Блинова на околоземную орбиту, считал, что акция сорвалась по глупости организаторов. Мужика с сюрпризами он воочию не видел и в значимость его роли при спасении объекта не признавал, а вот выполни первый стрелок свою задачу качественно, как учили — ведь все возможности были — и никого бы достреливать не пришлось.
В то же время, как двое убийц отсчитывали последние метры по направлению к дверям в палату, Сергеев, докурив вторую за последние пятнадцать минут сигарету, тихонько закрыл окно. Пошел, было, к кровати, но остановился на полпути. Посмотрел на дверь, открывавшуюся наружу, потом опять на кровать и на стоящий в её изножье больничный стул — мягкий, дерматиновый, на каркасе из хромированных трубок, и ухватив его двумя руками (действовать одной не позволяли ни рука, ни ребра), поставил к входной двери. Поставил так, что прочный каркас спинки намертво блокировал поворотную ручку открывавшую защелку.
Это произошло ровно за миг до того, как с другой стороны двери за изогнутую ручку взялась затянутая в латекс перчатки рука коренастого.
Очередь со звоном отрикошетировала от стоящей рубо бетонной плиты, в которую Сергеев вжался всем телом и ушла в небо.
Те, кто сидел в засаде поторопились. Это обнадеживало. Будь они поспокойнее, ну, хоть чуть-чуть, выжди еще минуту, а то и меньше, и лежали бы они с Молчуном на асфальте рядком, еще теплые, но уже неживые.
Последние дни у них задались, как никогда. А ведь бывали недели, когда Сергеев думал, что ствол его автомата зарастет грибами и мхом — так было тихо и спокойно. Неустроенность, холод, голод — человек привыкает ко всему и рано или поздно начинает считать все, что происходит нормой жизни. Но одно дело — жить с постоянным чувством опасности, а совсем другое дело постоянно выживать. К этому не привыкнешь. Плотность событий за последнюю неделю была такая, что в пору было выдумать какую-нибудь новую единицу для их измерения. Что-то вроде единицы скорострельности — например, выстрелы в минуту. Или пиз…ц в час. Тоже неплохо.
Встретили их радушно, слов не было.
Верхняя часть города, в которую утыкалась трасса, давно съехала вниз, по направлению к Днепру. Еще задолго до потопа в этих местах бывали оползни, да еще и какие. Волна нарушила и без того непрочное сцепление слоев грунта и огромные пласты земли сошли со скальных подушек вместе с уцелевшими после катастрофы зданиями, образовав нагромождение битого камня, бетона, асфальта и стекла.
Пейзаж, особенно там где языки гигантского оползня перекрыли нынешнее русло Днепра, напоминал кадры из старого фильма о ядерной зиме. Сергеев не помнил, как он назывался, то ли «Письма мертвеца», то ли «Письма мертвого человека», смотрел он картину эту в далеком детстве, но из глубин памяти всплыли бредущие во тьме дети, пурга и человек стоящий среди такого же пейзажа.
Трасса, вернее, ее остатки, была срезана, словно бритвой. Часть склона по правую руку — съехала к реке, часть по левую руку — ушла вниз, в огромный овраг. Скальную породу выдавило наружу — от нее по грунту, словно продолжая бывшую дорогу, шел каменный гребень. Со стороны въезда все это было похоже на спинной хребет гигантского динозавра, выбирающегося из-под завалов. Тут не то, чтобы проехать — пройти было невозможно. Сергеев и Молчун это поняли с первого взгляда.
— Есть дорога, — сказал Сергеев, оглядывая склон, ведущий к Днепру. — Вдоль берега. Надо вернуться — это недалеко. И вниз километров пять.
Молчун с сомнением посмотрел на смесь бетона, проржавевших стальных прутьев арматуры, битого кирпича, кусков асфальта и пластикового мусора, покрытую снегом до самого низа, где все терялось в дымке начинающихся сумерек, и покачал головой.
Читать бесплатно другие книги:
