Мой дом на колёсах (сборник) Дурова Наталья
«Должно быть, воспаление или скопилась сера», – догадываюсь я.
Морской лев лежит, поджав под себя все четыре ласта, охает.
«Много съел рыбы. Уменьшить порцию на ужин!»
Быть может, потому, что догадываться всегда трудно, чтобы найти правильное решение, я очень боюсь заболеваний, которые, как детская игра в колечко, могут переходить от одного животного к другому, короче говоря – боюсь инфекций.
Вот рядом в клетке ты видишь двух забавных зверюшек. Кто они – тебя это тоже интересует? Ну что ж, это не просто забавные зверюшки. О, это в будущем знаменитые прачки – прачечный пункт нашего белорусского цирка. А зовут их Тяпа да Ляпа, а рядом с ними Мишка со своим директором прачечной – кошечкой, которую зовут Кисоль.
Вот их история. Двух малышей енотов мне подарили в Обществе по охране животных в Беловежской Пуще. Подарил их замечательный человек – Иван Матвеевич Тимчук. Ему очень хотелось, чтобы белорусские малыши стали зрителями животных, выросших здесь, в Беларуси. И я обещала Ивану Матвеевичу обязательно сделать из них знаменитых прачек.
Но тут случилась в моём вольере беда. Она пришла неожиданно. Пришла в цирк вместе с сеном или травой. Мы и не знали даже. Но в лесах, там, где мы были на гастролях, оказывается, очень многие животные заболели чесоткой. Их лечили, им помогали выздороветь, но всех не могли спасти. И вот болезнь из леса пришла к нам в цирк, в наш вольер.
Заболели маленькие еноты Тяпа да Ляпа. Стали чесаться, угрюмые, сидели в уголке клетки и ждали, чтобы я им скорее сделала дезинфекцию, после которой можно растянуться и лениво почесать живот, почувствовать себя блаженно и спокойно. Наконец Тяпа да Ляпа начали поправляться.
Однажды, обходя цирк, возле водосточной трубы я заметила маленького котёнка. Он, точно игрушка, будто прирос к снегу, к водосточной трубе. Я высвободила его, согрела. Принесла к себе и решила: «Ну, если котёнок не замёрз, то у нас выживет, и через две недели, когда Тяпа и Ляпа поправятся, котёнок будет великолепным другом и даже маленькой нянькой для Тяпы с Ляпой». Обмороженный котёнок постепенно выздоровел.
Как-то возле Тяпы с Ляпой я обнаружила непорядок. Была рассыпана пачка соли и в ней сделано углубление, в котором спал котёнок.
– Кис-кис, ты зачем рассыпала соль? – спросила я.
Кис мне ответила «мяу» и получила свою кличку Кисоль: киска и соль.
Вскоре Кисоль очутилась в клетке у Тяпы с Ляпой, которые уже оправились от своего недуга. Для меня наступило облегчение, но ненадолго. И опять:
– Наталья Юрьевна, к вам пришли гости, женщина с девочкой.
– Да, я слушаю вас, – сказала я.
– Спасите, пожалуйста! Он жил у нас, понимаете, целый месяц. Мы его держали в ванной, он всё полоскался в водичке. Вы знаете, даже умел уже открывать кран. И вдруг он заболел. Мы его поместили в сарай, а теперь смотрите: весь волос выпал.
– То есть шерсть, – сказала я. – Ворс шерсти.
– Да, да, – закивала мне женщина.
А девочка стояла, плакала, держа в сумке какое-то странное, непонятное существо, похожее одновременно и на медведя, и на ободранную, жалкую кошку.
«Что это? – подумала я. – Неужели енот, которого уже так захватила эта странная болезнь – чесотка, что и узнать енота в этом покрытом струпьями, почти голом существе было невозможно? Брать его к себе – это так опасно! Я только спасла своих животных от болезни. Но если оставить енота у девочки, он погибнет, да ещё и заразит добрую девочку, её маму, подружек по школе». Что делать? И я решила: ну что ж, нужно выручать, коль попал он к нам. Я не могу иначе, когда плачет передо мной маленькая девочка.
– Как зовут твоего малыша?
– Его зовут Мишкой. И я очень хочу, чтобы он жил.
– Будет жить твой Мишка.
И Мишка попадает к нам в изолятор. Не всё ему нравится. Конечно, здесь нет умывальника и крана с водой, который он ловко открывал и полоскал свои тряпочки. Но здесь есть другое. Здесь есть чуткие руки ветврача и моё терпение. И вот Мишка тоже поправился, а к нему я пустила для проверки уже опытную няню – толстую усатую кошку, нашу знаменитую няньку Кисоль. Через две недели все сидели вместе.
И всё было бы в семействе енотов спокойно, если бы рядом не возник колючий шар, который превращался в ёжика, когда еноты и Кисоль шли к мисочке с молоком и хлебом.
Он самостоятельно проник к ним в клетку. Ёжик был ручным. Он не боялся людей. И, по-видимому, кем-то подкинутый в цирк, он долго здесь блуждал в поисках пристанища.
Наверное, в клетке он обосновался недавно, потому что я заметила перемену настроения у енотов. Кисоли то и дело приходилось спешить от Тяпы к Ляпе, от Ляпы к Мишке, и потом всё опять начиналось сначала.
Я пересмотрела всё в их домике. Там был полный порядок, а под пол из решёток, куда насыпались опилки, не заглянула.
«Это, наверное, Дымочка их беспокоит», – подумала я и переставила клетку с лисичкой так, чтобы они её не видели.
Зато через несколько дней причина волнений была ясна: ёжик.
Я захотела предоставить ему другую квартиру, но потом передумала. Кисоль должна приобрести опыт настоящей няни, и ей нужен осторожный, бережный подход к своим четвероногим подопечным. А ёжик – это самое подходящее животное, которое поможет приобрести навыки по уходу: чуть-чуть промаха – и иголка сразу вопьётся ей в лапу.
Шли дни. И когда я увидела вместе сидящих трёх енотов, няньку Кисоль и подкидыша ежа, я поняла, что была права, и подумала: нужно обязательно разыскать в этом городе девочку, которая горевала по своему еноту Мишке. Разыскать и подарить ей или лучше живому уголку её школы эту дружную семью.
Я даже для них придумала концертную программу, где ведущую роль должна была исполнять Кисоль.
Представьте себе раму с плакатом, с которого на вас смотрит страшный тигр. И вдруг бумажный плакат прорывается, и из рамы выпрыгивает обыкновенная кошка. Она катается на шаре, идёт по бутылочкам и между ног, становится на задние лапы и по-тигриному передними обороняется от странной игрушки, спускающейся с удочки, – это маленькая детская шарманка для ежа. Теперь ёж – музыкант, за ним акробаты и прачки еноты – Тяпа, Ляпа и Мишка.
Да, обязательно найду эту девочку и верну ей подарок, ставший целой семьёй. Верну, не боясь болезни и их характеров. Все пятеро стали здоровыми и ручными. А про то, что пришлось мне пережить с её Мишкой, чтобы оградить от инфекции всех моих друзей, пусть девочка не знает. Да и я об этом забыла – подарок больше не опасен.
Урок труда
Школ на свете много. А моя – в цирке, и ученики её всё те же: лисичка Дымка, грач Кара, собака Дадон да проказница мартышка Чичи.
Спецшкола! Ведь кто-то учится, чтобы стать биологом, кто-то хочет быть математиком, а кто-то тянется к станкам-роботам. Бывают спецшколы, где изучают иностранные языки. Вот и наша микрошкола специальная. Язык здесь особенный – это язык жеста, в который вложено только одно – доброта, а специальность – зверюшки-артисты.
Стать артистом не просто. Прежде всего необходимо воспитание. Представьте себе: вы пришли на ёлку в цирк, а мартышка резвится, хулиганит; грач только каркает и летает; собака хвост крючком – и ну носиться за лисицей, а та прячется так, что её, плутовку, даже не увидишь. Посмотрят на это зрители да и воскликнут: «Какое же это чудо, какое волшебство! Просто невоспитанные ученики вроде тех, кого в любой школе на переменке встретишь. Мы-то думали – они учёные, дрессированные, а они невоспитанные. Брр!» Я дрессировщик, то есть педагог-воспитатель, который вам кажется добрым волшебником.
Я ищу золотой ключик. Тот, заветный, который может распахнуть любое сердце ученика, и тогда проказница Чичи превратится в прилежницу, а лентяй Дадон станет отличником. А найти этот ключик можно в самой себе, в своём характере. Быть терпеливой, доброй, разумной и помнить завет дедушки Дурова: «Забавляя – поучать!»
Я мечтаю перевоспитать проказницу мартышку Чичи и думаю: «Почему бы сейчас мартышке не заняться уроком труда – полезным притом да и важным». Её я опекаю куда больше, чем других учеников. Одеваю так, что нигде не встретишь уморительней портрета нашей обезьянки. А она этого не ценит и точно специально старается быть неопрятной, доставляя мне огорчения.
«Урок труда! Именно так я и поступлю. Вот костюмчик и утюг. Приятное с полезным, развлечение и труд», – решила я, улыбнулась и сказала:
– Чичи! Ведь ты можешь стать прекрасной ученицей, да нужно для этого совсем немножечко: просто стать серьёзной, аккуратной. Посмотри, Кара перед занятиями приводит в порядок свой костюм – клювом укладывает пёрышко к пёрышку. А Дымка-то как следит за своей шёрсткой! Язычком приглаживает, лапкой расчёсывает. Заметь, ведь никто из них не имеет таких красивых настоящих кукольных костюмчиков, как у тебя, а ещё проворных обезьяньих ручек, как твои, Чичи! Сегодня мы проведём урок труда. Ответственной дежурной будешь ты. Друзья-одноклассники тебе помогут. Садись поближе к звонку. Урок начинается! Сегодня мы поможем привести в порядок Чичин туалет для выступления, а в следующий раз, я надеюсь, она справится сама.
Я прикрыла за собой дверь и стала наблюдать сквозь щёлочку за учениками.
Чичи, почувствовав себя полновластной хозяйкой, села за мой письменный стол, произнесла серьёзную, понятную только ей речь. Дымка прислушалась, а Дадон, растерявшись, бросился за ней. Невнимательный, он, как всегда, ничего не понял и остался ротозеем. Но Дымка, спрыгнув с дивана, тотчас образумила его. «Дежурит Чичи – она и покажет, чем мы будем заниматься на уроке труда», – ясно говорил её вид. Чичи же так и распирало от важности, от того, что сегодня она – самая главная и что наконец-то она докажет: мартышкин труд тоже бывает полезен.
Итак, есть утюг. Все тотчас повернули головы к утюгу. Утюг-то утюг, а пользоваться им как?
Кара закаркал и произнёс слово, которое хорошо знал: «Инструкция!»
Сейчас, сейчас! Чичи переставила утюг на диван и вспомнила, как утром она жевала бумажку и, чтобы избежать наказания от меня, бросила эту бумажку в корзину с мусором. На бумажке было слово, которое произнёс грач.
Скорее, скорее! Инструкция там!
Обезьяна побежала к мусорной корзине, заглянула внутрь, но бумаг было так много, а читать она не умела. Чичи пожевала остатки инструкции и решила сравнить каждую бумажку из корзины на вкус.
Инструкция лежит в коробке, а не в мусорной корзине!
Кара включил лампу, но, увы, как он ни листал книжечку, ничего не мог понять, ведь инструкция была написана человеческим языком. А грач всего-то знал несколько слов, из которых было ясно только одно: «инструкция».
И снова все окружили утюг. Чичи расправила джемперок, а мудрая Дымка, набрав воды из тазика, попыталась сделать то, что делала я, проглаживая Чичино бельё и пелёнки: целым фонтаном брызг обдала утюг и джемперок. Утюг зашипел, и тотчас Дымка, Дадон и Чичи бросились врассыпную.
«Кар, кар, кар! Глупые!» – возмутился Кара и стал клювом передвигать утюг. Передвинет – посмотрит. И ещё раз. Джемперок становился всё краше, а Чичи задумчивее.
Ей так хотелось отличиться! Увы, шипящий утюг и отлично выглаженный грачом джемперок доказывали, что она не справилась с утюгом – с уроком труда. И всё же я похвалила обезьянку, ведь, почувствовав доверие и ответственность, она впервые забыла о проказах, и, понимая это, я первый раз оставила учеников одних, спокойно покинув школу.
Урок труда – урок жизни, где воспитывается характер, и не важно, кто это – человек или мартышка Чичи.
Ежонок Тимка и мышонок Невидимка
Гроза началась утром. Светлое небо сразу стало вечерним. Молния запрыгала по чёрным тучам, разрезая их на мгновение и разливая по ним огненные ручьи. Гром бил деревья по макушкам. Те скрипели, трещали, накренялись, но силы свои знали. Там, где прочный ствол, и гроза не страшна, зато листья испуганно трепетали, совершая от страха бег на одном и том же месте. А ветер беспощадно полоскал их зелень в косых струях ливня.
На всех действовала гроза, даже в комнате вещи и те стали угрюмее, темнее. Только стенные часы отбивали своё время: тик-так… Они-то знали, что гроза – это явление временное. Тик-так…
Я жду, когда окончится гроза, и смотрю на темнеющий в углу клубок ниток. Едва заслышится раскат грома, как клубок вдруг начинает ершиться, становиться больше, и, если подойти ближе, можно заметить, как он часто и взволнованно дышит. Конечно, только издали можно принять колючий шарик с хвостом за клубок ниток. На самом деле передо мной два друга – Тимка и Невидимка. Тимка – ёж, Невидимка – мышонок.
Вы удивляетесь? Вы правы! Они – исконные враги. Но чего не случается в грозу! Вот послушайте.
Однажды я приехала в пионерский лагерь. Началась гроза. Сильная, с бурей. Пошумела, пошумела и вскоре прошла. Мы с ребятами в лес отправились. И тут увидели большое дерево. Сломанное буреломом, оно упало наземь, подмяло под себя маленькие деревца. А самой верхушкой, где ветки тоненькие, – кажется, дунь, и они зашелестят, – дерево убило ежиху. Так она и лежала, распластавшись и выпустив все свои иголки. Рядом маленький ежонок толкался мордочкой в её бок и, наколовшись, отскакивал в сторону.
Ребята подняли его и сказали:
– Возьмите, у вас ведь много животных. Он вырастет, артистом будет. Возьмите, пожалуйста!
Я развела руками, но ежонка взяла и решила: артистом, может, ёжик не станет, а меня выручит. В старом буфете живёт мышь, а я, хоть и дружу с животными, мышей боюсь и терпеть не могу мышеловок. Поэтому когда я прохожу мимо буфета, сердце моё всегда там, где, во всяком случае, должны быть пятки. Вот я и решила: ёжик подрастёт и поймает эту мышь.
Только мы приехали домой, а мне говорят:
– Теперь мимо буфета можешь проходить спокойно. У нас гроза была сильная, мышь испугалась грозы, выскочила из буфета – и угодила собакам в лапы!
– Что теперь делать? Живи, ёжик, безработным, – сказала я.
Так и стал жить ёж у нас дома. Днём прятался подальше от собак, ночью наперегонки с часами отбивал топаньем время. И, проснувшись, я иногда путала: часы ли твердят своё «тик-так», или ёжик бегает по комнате, где вместо мягкой травы паркетный пол, поэтому и раздаётся гулко его «топ-топ-топ».
Прошло два дня. На третий день утром я хотела покормить ёжика, но от неожиданности застыла на месте. По комнате к блюдечку с молоком топал маленький ёж, а за ним, с напёрсток величиной, – едва опушившийся мышонок. Он, видимо, сидел два дня в буфете, ждал маму, но её всё не было. Тогда мышонок вылез и растерялся. Он увидел ежонка. Но глупый мышонок принял его за маму. Новая мама была почти такая же, только у неё не было хвоста и она так кололась, что мышонку нельзя было согреться возле её бока. Однако мышонок был упрям и не отставал ни на шаг от ежонка.
Все мои четвероногие друзья были озабочены новыми соседями. Особенно собаки возмутились неожиданными жильцами и, задрав хвост, бросились на малышей. Через минуту собаки, воя, забрались под тахту, а на полу остался игольчатый шарик.
Но где же мышонок? Я обыскала все углы квартиры и не нашла. К вечеру друзья опять бороздили комнату. И я заметила, что, как только кому-нибудь из них грозила опасность, на полу оставался один колючий шарик – ёж Тимка. Мышонок же исчезал. Поэтому и пришлось исчезавшего непонятно куда мышонка назвать Невидимкой.
Вскоре друзья подросли. И мне стало ясно, где прячется Невидимка. Стоило собакам приблизиться к ним, как Тимка сворачивался в клубок, а из него торчал Невидимкин хвост.
Как-то пришла ко мне моя подруга и, узнав, что у меня есть ёж, сказала:
– У нас так много мышей дома! Ты не дашь мне ежа хотя бы на один день?
– Пожалуйста, – ответила я.
Завязала Тимку в носовой платок и отдала подруге.
Маленький Невидимка метался по комнате, ища друга, с отчаяния начинал наступать на собак, а те, огромные, поджав хвост, убегали.
Когда же, устав от поисков Тимки, Невидимка затих около блюдечка с молоком, раздался звонок.
Я открыла дверь и увидела подругу.
– Что ты мне дала? – Моя подруга была рассержена.
– Как что? Ежа.
– Хорошенький ёж, когда он с нашими мышами чуть ли не в горелки играет! Забирай его обратно.
Но, увидев, как встретились Тимка с Невидимкой, она поняла, что ежу все мыши казались Невидимками. Просто из-за друга-мышонка ёж потерял свою «квалификацию». Но в этом была виновата, конечно, одна гроза: она навсегда отняла у малышей их мам, и никто не мог научить ежа Тимку поймать Невидимку, а мышонка Невидимку – бояться Тимки.
Да, чего не случается в грозу!
Кстати, пока я рассказывала вам про Тимку и Невидимку, гроза прошла. Ну конечно, совсем прошла, потому что Тимка, а за ним и Невидимка снова топают по комнате.
Музыкальный голубь
Он родился под крышей цирка. Все голуби были дымчато-сизые, как небо в дождливую погоду, и только его мама была похожа среди них на ясное белое облачко. Сам он был ещё неуклюж и мал, с длинными ворсинками жёлтого пушка, но с крупным, покрытым нежной розовой кожицей клювом. У него ещё не было имени. Были мама и дом-гнездо, где он впервые услышал музыку.
Огромный серебристый колокол репродуктора, словно цветок дикого вьющегося растения, торчал под самой крышей, а между ним и карнизом примостилось уютное гнёздышко. Голубь не умел летать, он только слушал. Звуки тоненько доносились с деревьев, когда шелестела листва, еле улавливались в порывах ветра, в летней тёплой капели дождя и неистовым хором, громким и повторяющимся, как эхо, возникали в серебристом колоколе репродуктора.
Малыш слушал. Иногда под плавную мелодию пытался расправлять ещё не окрепшие крылья. А однажды раздалась такая песня: «Летите, голуби, летите!..»
И много-много голубей вдруг взвилось в небо. Они вылетали из окон, из подъездов, из ворот, их выпускали прямо на улице подростки, и только этот малыш обеспокоенно слушал мелодию, не зная, что ему делать.
«Летите, голуби, летите!..» – снова раздалось в репродукторе, и он вдруг вместе с другими юнцами, неумело замахав крыльями, взлетел… Взлетел – и упал на ступеньки цирка.
Здесь я и нашла его.
Он почувствовал себя в моей ладони, как в гнезде, а вскоре на пипетку, которой я закапывала ему корм, голубёнок стал смотреть, как на клюв мамы.
Шли дни. На прозрачных крылышках уже росли маховые перья, но он по-прежнему ловил капли из пипетки, не обращая внимания на рассыпанный рядом с ним корм. Я постукивала пальцем, подражая клюву. А он ждал пипетку.
«Кого же взять в учителя? – думала я. – Грача? Он боевой и слишком чёрный. Ворона любопытна…» С особым вниманием я приглядывалась к птенцам. И вот учитель найден – воробей. Но не один, а целая стайка. Брошу корочку хлеба или горсть зёрен – слетаются невелички. Схватит воробьиха зёрнышко – и тотчас его желторотому сынку, толстому и пискливому воробьишке, что скачет неустанно за ней.
Вот я и посадила голубя подле зерна. Первое время воробьи боялись его. Прыгают вокруг да около, а клевать боятся. Дня через два привыкли к соседу – и ну клевать! С ними голубёнок начал тоже поклёвывать. Так он стал взрослеть. Когда же совсем оперился, я заметила в его поведении странность: как услышит музыку, так начинает охорашиваться и кивать головкой. «Музыкальный голубь», – называли его теперь все.
Подрастёт Гулька и обязательно станет работать с морским львом. Я уже заранее вижу, как на большой мяч, расписанный художником под глобус, полетит уверенно белый голубь Гулька. Его вместе с земным шаром-мячом возьмёт на нос морской лев и понесёт бережно по арене цирка. Когда же весь зрительный зал зааплодирует и морской лев тоже вместе со всеми захлопает ластами, я обращусь к нему с вопросом: «Скажи, пожалуйста, кому же это ты аплодируешь? Себе?»
«Нет, – мотнёт головой морской лев. – Нет». И, нежно прикоснувшись к голубю, сделает вид, что целует Гульку.
Конечно! Он целует белого голубя – Гульку, так уверенно сидящего на земном шаре.
Усыновление продолжается
Я молча сидела в кабинете директора цирка. Предстоял неприятный разговор.
– Что вчера произошло в гостинице, быть может, вы объясните?
– Ничего.
– Ах, ничего! По-вашему – ничего, а вот дежурная мне позвонила и просила вас немедленно выселить! Вы уже кроме животных стали заниматься, говорят, насекомыми. Кого же вы успели завести?
– Извините меня, это белые маленькие мучные червячки. У меня просто плохой ящик, нужно было сделать его из мелкой сетки, вот они и расползлись по комнате. Это очень удобный корм для птиц и обезьян.
– Да-да, конечно, но не просить же мне вашу обезьянку и птиц объяснять каждому постояльцу гостиницы цирка, что черви – удобство! Вы соображаете, что люди тоже хотят покоя и удобства! Вот поэтому я вынужден на дверях проходной повесить объявление:
В СВЯЗИ С ВЫЕЗДОМ АРТИСТКИ ДУРОВОЙ
МИНСКИЙ ЦИРК ПРЕКРАЩАЕТ ПРИНИМАТЬ ПОДАРКИ
В КАЧЕСТВЕ ЖИВОТНЫХ И ПТИЦ
Пожалуйста, работайте, живите, но для всех – вас в Минске нет. Станьте хоть на время инкогнито[1]! В противном случае вам придётся действительно покинуть Минск. Кто вам положен по штату? Морские львы и моржи. А посмотришь со стороны: чем морские львы и моржи обросли? Обезьянка, еноты, какие-то индюки, куры, кошки, собаки, ворона. Ну сколько же можно! Так мы до мух и пауков дойдём, не говоря о червяках, которые заполонили гостиницу. Вы даёте мне слово, что перестанете быть этим… как его?.. Дедом Морозом? Даёте?!
– Да, – прошептала я и, понурив голову, простилась с директором.
Да, больше мне никто не нужен. Никто.
И в тот же день у меня снова появилось два незаконных члена семьи: лисичка Дымка, о которой я уже рассказывала, и щенок, которого я встретила на Комаровском рынке.
Среди рядов сновал маленький, беспечный, тощенький и очень жалкий щенок. Он приглядывался к каждому, заглядывал в лица, подбегал к сумкам, принюхиваясь, а что же там есть вкусного, и наконец из всех людей выбрал меня и, увязавшись за мной, не отставал. К моей сумке он тоже прильнул носом, и сердце моё не выдержало. Я схватила в варежку кусок сухой колбасы, разморозила его и протянула щенку. Урча, он съел колбасу и уставился на меня чёрными круглыми глазами. Мордочка его мне показалась забавной: одно ухо было поднято, а другое опущено и болталось, как грязная тряпочка.
«Смешной щенок», – подумала я и пошла к троллейбусу. Щенок побрёл за мной. Я подошла к остановке, вот уже и мой троллейбус, а щенок стоит рядом. Я решила подождать: вдруг хозяин очутится где-то неподалёку? И щенок, конечно, убежит к нему. Я стояла десять, пятнадцать, двадцать минут, а хозяина нет. «Что же делать?» – подумала я. И пошла к цирку. Щенок – за мной. А когда я вошла в цирк, я услышала за дверью, как он жалобно заскулил. Я вовсе не рассчитывала брать в свой аттракцион собаку, потому что их и так много в цирке. Столько же и у моего отца. Что же делать? Потом, дала же я слово! Но щенок упрямо скулил за дверью. Пришлось взять его.
Взяла щенка, вымыла. Оказался он неказистым, с хвостом-крючком, но с очень задорным, весёлым характером. Как же его назвать?
Цирк находился у маленькой речки Нерочь, отсюда и появилось ласкательное имя Нерочка.
Щенок попал в большое общество. Рядом копошились еноты Тяпа да Ляпа и Мишка со своей нянькой Кисолью, а ещё подальше от него – очень похожее на собачку существо с рыжим хвостом, с двумя стоящими очень красивыми чёрными ушками и острой и приятной мордочкой. Но это существо, похожее на собаку, увидев его, вдруг ощетинилось и стало тявкать. Но откуда же мог знать щенок, что рядом в клетке сидел мой живой воротник – лисичка Дымка, подарок, полученный утром до разговора с директором?
Где же мне их теперь прятать, чтобы они стали для всех невидимыми?
Дымку-лисицу – в гостинице. Буду проходить с ней, надев её как воротник. Может быть, в тёмном холле у дежурной никто и не заметит, что воротник живой.
Так я и сделала. Надев себе на шею Дымку, придерживая её за четыре лапы и пряча щенка в сумке, я храбро двинулась в гостиницу.
– Ключ от моего номера, будьте любезны.
– Одну минутку! – Дежурная сквозь очки взглянула на меня, и вдруг лицо её просияло: – О, как мило! Просто великолепно! Гораздо интереснее с головкой и лапами. Чудесный воротник! Какая выделка! Рыжая лисица, а смотрится лучше моей чернобурки. Поглядите, как мне изуродовали зимнее пальто.
– Извините меня, но я очень тороплюсь.
– Одну секунду, секундочку, я хочу сравнить. Я долго вас не задержу.
«Только этого мне не хватало!» – пронеслось у меня в голове. Дальше началось невообразимое. Дымка вздрогнула и моментально вцепилась в пальто дежурной. Услышав победное тявканье лисицы, мгновенно откликнулся из сумки щенок…
Потом опять разговор с директором.
– Так-с… У вас уже и пальто стало кусаться, а сумки рычат. Придётся, кажется, вызвать комиссию и положить этим безобразиям конец.
Теперь я со страхом за свою разросшуюся звериную семью ждала комиссию. За Дымку я не волновалась – она была очень красива, – а вот щенок…
Он стал расти, но по-прежнему оставался неказистым. Если бы заранее знать о приезде грозной комиссии, то всё было бы по-другому. В моём представлении рисовалась картина, как я преподнесу комиссии Нерочку и Дымку.
Я попрошу кого-нибудь из ребят на глазах у всей комиссии сделать мне подарок. Ведь отказаться будет неловко, и тогда все примут щенка и лисицу как должное.
Я приучала Нерочку исподволь к работе на манеже, делая из неё традиционный дуровский номер – «Собака-математик», а милая рыжая Дымочка вошла в программу как хитрый заместитель моржа.
Между львами и моржом есть пауза.
Одна клетка уезжает с манежа, а другая вкатывается.
Вот тут-то и будет роль Дымке.
Выйдет ко мне клоун и скажет: «Я – морж!» – «Ну какой же вы морж!» – «Сухопутный! Хочу рыбы! Не дадите? Не верите – ну и не надо! Попрошу своего заместителя наловить». Клоун вытащит из-за пазухи лисицу, нагнётся к ней и будет делать вид, что лисица ему шепчет, а Дымка в это время просто ласково облизывает его шапку над ухом, потому что к полям прилеплен кусочек конфеты.
«А, договорились! Если ты не поймаешь, то я буду ловить сам, а чтобы я не замёрз, ты меня согреешь. Что ж, пойдём на речку!» И, надев Дымку на плечи, клоун смешно зашагает к занавесу.
С Дымкой хорошо, гораздо проще, чем с неуклюжим щенком. Ничего не остаётся, как инсценировать для комиссии подарок.
Настал этот серьёзный момент. Комиссия принимает работу моих питомцев, и вдруг в самый разгар представления с громким лаем перелетает через барьер Нерочка, за ней падает мальчик, а второй толстяк, перелезая через барьер, начинает речь:
– Тётя Наташа, там нас долго охранники в цирк не пускали…
– Замолчи! Не знаешь, что говорить, так молчи. Я учил, как надо. Вот мы вам от науки хотим сделать подарок. Сначала его должны были в космос пустить. Но у него одно ухо лежащее – он не подошёл. Тогда мы решили его вам. Я всё сказал! Ух и дала же она нам, рвётся к вам, прямо не удержать. Во какие мозоли натёр! – показал он мне свои покрасневшие ладони.
Комиссия всё поняла, наблюдая торжественных ребят и довольную, что снова рядом со своей хозяйкой, собаку.
«Подарок» разрешили взять, и только режиссёр, недовольно покачивая головой, запальчиво проговорил:
– Для дома, не для цирка. Иначе я не согласен. Все животные как на подбор, и вдруг чертополох какой-то – щенок без рода и племени.
– Нет, нет, он породистый, он – собака, – заступились ребята за Нерочку.
– Какая порода? – переспросил режиссёр.
Тут вмешалась я, припомнив Комаровский рынок, откуда пришла Нерочка, ответила:
– Комаровская гончая!
– Здесь половина комаровских рыночных! – пояснил смеясь директор цирка. – Ладно, но это последнее, что разрешено Дуровой в моём цирке. Лучше объясните ей, что думать надо головой, а не сердцем. Если она это поймёт, то получится аттракцион, а не зооуголок или пункт по приёму бездомных кошек и собак.
Директор был озабочен, но снисходителен и добр, простив мне в глубине души огромный прирост населения моей не положенной по штату семьи. Он только потребовал письменного доказательства, что больше никто не проникнет в стены его цирка.
Чувствуя сама, что злоупотреблять директорской добротой нельзя – ведь и так он разрешил, чтобы мой живой воротник, лисица Дымка, и непородистая гончая с Комаровского рынка обрели узаконенное существование в стенах цирка, – я написала: «Усыновление животных и птиц прекращаю! Честное слово!»
Витязь с острова Врангеля
В Северном Ледовитом океане есть остров Врангеля. Там живут большие белые медведи. Такие белые, что если бы не три чёрные точки на их мордах, то можно было бы их и не заметить во льдах. Три чёрные точки – это два глаза и нос. Странная перекраска медведей мне понятна. Здесь им надо быть обязательно блондинами, чтобы слиться с белизной льдин и подкараулить добычу. И всё же эти огромные белые медведи здесь не хозяева. Властелин острова – морж. Трёхтонный исполин, с крылками цвета здешней медвежьей шерсти, с клыками такими большими, что на полметра вниз торчат, как утолщённые сабли. И бедные медведи боятся этих двух отважных клыков, за которыми хорошо просматривается могучая грудь хозяина острова. Там, на острове, с самолёта я сразу даже и не поняла, что передо мной моржи. Мне просто показалось, что среди льдов я увидела серый каменистый берег. Самолёт опускался ниже и ниже, и вдруг камни ожили, взревели, океан вспенился, принимая их в свои волны, и, слившись с водой, они были едва различимы по бугоркам голов, торчащих из воды. Только какие-то маленькие существа, покачиваясь, словно шагали по воде рядом с большими головами моржей.
– Кто это? Что за животные? – спросила я охотников.
– А, эти? Неужели не сообразили? Да моржата! Вот за ними мы и едем. Одного вам поймаем, других – в зоопарк. Они сидят на спинах у своих мамаш.
Я назову моржа Витязем. Это его имя. Сильный, храбрый, мужественный в своей суровости, под стать океану и острову, где он появился на свет.
Я уже дала в цирк радиограмму: «Встречайте. Лечу с Витязем – моржом. Готовьте исполину бассейны».
Теперь я с нетерпением ждала с ним встречи, но, когда я его увидела впервые, мне захотелось расплакаться. Имя Витязь выглядело нелепым. Ему было всего три недели. Маленький, сморщенный, похожий скорее на черепаху без панциря, он был так беспомощен, что, уцепившись пухлыми, нежными губами за мой палец, принялся его жадно сосать, нервничая и недоумевая, что нет молока. На верхней губе топорщились щетинки – слабый намёк на будущие усы моржа.
– И это Витязь?! – смеялись надо мной все в цирке. – Да и морж ли это вообще? Может быть, это морская черепаха?
– Самый настоящий морж! – смущённо заверяла я всех, кто, пожимая плечами, забыв про любопытство, уходил разочарованным из моего вольера.
– Если это морж, то почему он рыжий? Уж не надули ли вас? Может, подсунули какого-то чужеземца, чтобы среди зверей был свой рыжий клоун?
– Нет же, тысячу раз нет! Это морж! Настоящий морж! – твердила я с отчаянием, но мне никто не верил.
– Позвольте, у моржей ведь клыки и усы. А где же они у вашего, с позволения сказать, витязя в кавычках?
– У него же ещё зубов нет, он маленький очень, а вы хотите сразу клыки.
– Ну а усы он что, сбрил в дороге?
Мне казалось, что смеялись надо мной – из-за имени, которым я нарекла малыша. Конечно, надо мной, потому что любой малыш, чей бы он ни был: куриный – цыплёнок или собачий – щенок, не может не вызвать умиления и нежности. Ну а моржонок был вдобавок ещё так беспомощен на суше и на воде без мамы-моржихи, что кроме умиления и нежности вселил в меня постоянную тревогу и озабоченность. Как же мне кормить малыша? Большие моржи и в обед и в ужин питаются моллюсками и планктоном. Но где же, в каком городе я смогу разыскать эту пищу? Если я приду в гастроном и скажу продавцу в рыбном отделе: «Прошу вас, отпустите мне пуд моллюсков и десять килограммов планктона», то надо мной не только посмеются, но и заподозрят что-нибудь неладное. Не стану же я всем объяснять, что имею моржа, а его нужно кормить правильно.
Пока мой морж ещё очень мал, и я, его приёмная мама, должна постараться, чтобы из черепашки он превратился в Витязя, чтобы не был таким морщинистым, как резиновая надувная игрушка из «Детского мира», из которой вдруг выпустили воздух.
Конечно, маленького Витязя-Витю я буду кормить молоком и рыбьим жиром.
Ведь моржу не сразу нужны клыки. Сначала его кормит мама, а потом он сам добывает себе корм. Опускается на дно морское, делает клыками борозды, будто пашет, выискивая раковины с моллюсками, и поднимает их на льдины. Сначала клыки как борона, потом как молоток. Стук по раковине – разбиты створки, два небольших радостных вздоха – и моллюск высосан со дна ракушки. Так питается взрослый морж, не забывая, что клыки могут быть ещё и оружием для защиты. Защищает он не только себя, но и друзей своих, ближних по лежбищу. Взрослый морж всегда приходит на помощь своему ближнему, поэтому маленькие моржата так тянутся к большим, полностью доверяя им себя, даже если перед ними не их папа и мама, а совсем другой морж, хоть и не дальний, просто «дядя» или «тётя».
Вот такой старшей наставницей, моржихой-тётей, я и стала для Витязя-Вити. Он настолько привязался ко мне за дорогу, что, когда я отходила, поднимал тревогу, громко ухая и колотя головой по стенке деревянного ящика. Прозрачную бутылку от кефира, наполненную водой, Витя принимал за льдинку и с жадностью выпивал воду. Это было похоже на то, что он делал на воле, только стекло оставалось стеклом и не крошилось, как лёд, от его нежных губ, а из него вытекала вода, по-Витиному – жидкий лёд, к которому он сразу пристрастился. Из деревянного ящичка он смело пошёл по трапу в свою клетку. Там осмотрелся, заметил воду в бассейне, склонил к ней голову, а потом поднял на меня свои круглые глаза, будто вопрошал: «А теперь что делать?»
– Иди, малыш, искупайся!
Витя как вкопанный стоял перед водой.
– Ты ещё ведь и плавать-то не умеешь! – Я тут же вспомнила маленьких моржат на спинах своих мамаш. – Но ведь я же не могу тебя взять на спину. Во-первых, моя спина совсем другая – ты на ней даже и не поместишься, – а во-вторых, ты же уже весишь добрый пуд. Я буду тебя купать, как маленьких детей. Сейчас спустим воду из бассейна, оставим тебе чуть-чуть, так чтоб прикрывала вода слегка твои тупенькие, как срезанные кем-то, ласты. Ну, пойдём вместе в воду.
Вместо ласт я надеваю резиновые сапоги, и по трапу мы с Витей смело шагаем в неглубокую лужицу, которая должна стать для него первым океаном в цирке.
День за днём наш океан всё глубже и глубже. Теперь я в своих сапогах уже не могу его первая заводить в воду и подолгу стою на трапе, уговорами и разговорами заставляя Витю перебарывать страх.
Как придумать спину моржихи? Ломаю голову, припоминая всё, что видела у купающихся курортников в море. Хорош был бы резиновый матрац, но где его сейчас возьмёшь? Кажется, спина моржихи найдена, правда не совсем удобная, да ещё внутри дыра, и всё же на большой покрышке от самосвала можно будет держаться на воде и учиться плавать. Теперь я действительно становлюсь моржом, дрожа от непривычно холодной воды, залезаю в бассейн и веду первые уроки плавания. В воде я забываю о холоде, потому что слишком много движений. Витя нежно обнимает покрышку, и когда его живот провисает в дыре, то он сваливается, пытаясь ластами ухватиться за меня, и тогда мы оба с помощью людей, дежурных у бассейна, еле выкарабкиваемся со дна. Потом в свете кварцевой лампы греемся. Я зимой становлюсь похожей на мулата, а Витя хорошо растёт, не замечая, что я в воде очень плохой морж.
Зато я замечаю всё, что он делает. Нетерпение он выражает быстрыми кивками головы, с пофыркиванием, похожим на человеческое «ч-чих!». «Ч-чих, ч-чих!» значит: «Почему не даёте вовремя кушать?»
Теперь кроме молока Витя получает три раза в день нечто вроде рыбной каши. Я, как заправский повар, готовлю её по рецепту: четыре килограмма трески, одно яйцо, сто граммов глюкозы, три шарика с поливитаминами и четыре ложки рыбьего жира, да ещё немного костной муки.
Итак, за дело! Удаляю все косточки в рыбном филе, потом на мясорубке промалываю фарш и добавляю остальное.
– Ну как сегодня каша? Хороша?
В ответ кивок головы. Так Витя учится кланяться: за каждый кивок – порция каши. Ну а забавный «чих» тоже можно использовать.
– Скажи мне, Витя, если мальчики и девочки не слушаются зимой на прогулках своих мам и бабушек, что с ними потом произойдёт?
– Ч-чих! Ч-чих!
– Совершенно правильно: насморк, грипп. Молодец, что ты им напомнил об этом. Пусть посмотрят на тебя и убедятся, как это может выглядеть в разговоре… Добрый день!
– Ч-чих!
– Вы сегодня гуляли?
– Ч-чих!
– И мороженое ели?
– Ч-чих!
– Значит, вы не здоровы?
– Ч-чих!
– Итак, сплошной «чих» вместо человеческих слов, и всё от простуды. Придётся таких ребят срочно лечить. Нужно закаляться, постараться быть моржами, ведь некоторые ваши родители, бабушки и дедушки стали моржами, даже зимой плавают.
Это я говорю, думая, что даже маленькому моржонку, прежде чем стать настоящим моржом, нужно ещё многому научиться, а главное – вырасти.
Вот появились у Вити усы, и верхняя губа стала похожей на нейлоновую одёжную щётку. Большой морж умеет управлять усами, ведь на них он и поднимает свою добычу со дна. Усы очень интересные: сами могут то дыбом встать, то опуститься. Но Витя добычу со дна морского не поднимает, а рыбную свою кашу получает у меня из рук.
Стала я замечать, что первые пышные усы он заставляет заниматься плохим делом. Подтянет самый длинный нижний ус, прикусит его и, странно булькая, начинает по нёбу водить своим мягким языком.
– Эге, братец! Очень скверно ты с усами обращаешься. Мне совсем не нужны твои кривые клыки и плохие зубы. Значит, ты решил усами зубы, которые режутся, щекотать – это нехорошо. Я не знаю, что в таких случаях на острове тебе должна была давать мама-моржиха, но маленьким ребятам дают пластмассовые колечки. А тебе что дать? Ты же в год в пять раз больше, чем любой годовалый малыш. Получай большой мяч, я специально его наколола, чтобы туда попадала вода. Занимайся игрушкой. Мяч утонет – поищи и принеси мне. Так пройдёт зубная боль, и ты, быть может, постепенно научишься играть в водное поло, а потом, на арене, – в сухопутный волейбол.
Хоть Витя и рос так, как подобает моржатам на воле, никто в нём пока не видел Витязя. И вот однажды своей ребяческой шалостью он доказал, что сила в нём уже богатырская. Правда, к такому заключению мы пришли потом, а пока я в слезах и панике металась возле пустой клетки и бассейна, в котором застыло зеркало воды.
– Спускайте же воду в бассейне – наверное, случилось несчастье.
– Нет, всё проверили шестами. Бассейн пуст, там никого нет. Скажите, а следы у моржей есть?
Читать бесплатно другие книги:
