Чудо хождения по водам Курчаткин Анатолий
– У вас что, специализированное издание для геев? – спросил В.
– Нет, не специализированное, но наши читатели очень интересуются этим вопросом.
– А почему они интересуются?
– Ну, потому что интересуются, и все, – уже с нетерпением отозвалась журналистка. Как если бы топнула про себя ногой.
– Вот пусть они засунут этот интерес к себе в одно место, – тщетно пытаясь не выдать голосом кипящей в нем ярости, сказал В.
Волна из десятков голосов во мгновение ока поднялась и с рокотом прокатилась по залу, оплеснув собой самые дальние его закоулки. Возмущение это было, одобрение? – не понять.
– Можно, я так и напечатаю? – осведомилась журналистка.
Директор по связям не дал В. ответить.
– Прошу вас, господа, быть корректнее в своих вопросах, – сказал он, обращаясь к залу. С доброжелательной, снисходительной, располагающей улыбкой в голосе. – А от нашего уважаемого героя дня, – тут он повернулся к В., – мы, в свою очередь, тоже попросим корректности. И по существу, по существу! – переводя взгляд с В. обратно на зал, призвал он.
До этого, хотя вопросы и были не по существу, директор по связям молчал, не вмешивался, только вызывал поднимавших руку. Его все устраивало до этого. Ему было главное – чтобы В. про завод, про его продукцию. А В. отрабатывал свой красный конверт. Вворачивал про завод, расхваливал его продукцию и когда уместно и когда неуместно. Он чувствовал себя обязанным. Он стал другим человеком, взяв этот конверт, – вот что он чувствовал. Вроде ничего не изменилось в нем – и изменилось.
Особо после призыва директора по связям вопросы не изменились, но запах жареного из них исчез – что да, то да. Спрашивали, какую одежду он предпочитает: свободную или облегающую? Что обычно ест на завтрак, на ужин и кто в доме готовит – жена или он? Есть ли у них в семье домашние животные? Неужели никого? А уж кошки-то почему нет?
В. отвечал и вновь – то едва не скрежетал зубами, то едва удерживался от смеха. А вот еще бы спросили, какого у него цвета трусы! И как часто меняет носки: каждый день, через день, раз в неделю?
О трусах не спросили, а о носках, только успел подумать о них, тут же вопрос и явился:
– Сейчас у многих из-за того, что носки стали делать сплошь из синтетики, постоянно проблема с ногами. Скажите, а у вас лично как с этим, потеют?
Желание съюродствовать было неодолимо.
– Нет, я пельмени люблю, – сказал В.
Журналист, задавший вопрос, будто поперхнулся. Он был строго-важен, с респектабельной, аккуратно подбритой, щетинисто-короткой бородой, камуфлирующей его упитанные толстые щеки, у него был вид какого-нибудь политического комментатора, экономического обозревателя, да еще облаченного у себя в издании изрядной властью.
– Н-носки и п-пельмени, – от неожиданности ответа В. он даже стал заикаться, – п-простите, как с-связаны?
– Носки я ношу ежедневно, а пельмени ем редко, – с ликующим удовольствием отозвался В. – Поэтому о носках я не думаю, просто меняю их, а о пельменях – постоянно. Спросите меня теперь, какие я пельмени люблю: домашние или магазинные?
– Да, какие? – как автомат, задал вопрос журналист.
– Какой же дурак может предпочесть магазинные домашним? – ответствовал В. – Конечно, я люблю домашние. Такие маленькие, и чтоб тесто тонкое, а мяса побольше. Такие, знаете, с ноготь большого пальца. Ведь пельмени пельменям рознь. Вкус от формы зависит, и еще как. Большой пельмень, как лохань, и эдакий грибочек-боровичок – две разные вещи. Это все равно как продукция нашего завода и других, что выпускают подобные изделия. У них – лохань, у нас – гриб-боровик. С виду одно и то же, по сути – небо и земля.
Благосклонное похмыкивание директора по связям свидетельствовало, что ему вполне по вкусу выходка В. И от гнезда с руководителями завода в зале тоже истекало довольство. Незримое, но совершенно явное.
Поднятая мановением директорской руки, над сидящим залом возникла статуэтка советской пионерки, только без галстука, – так выглядела очередная вопрошающая журналистка: беспощадно выглаженная белая строгая блузка, строгий высокий воротничок, черная строгая юбка (в такую-то жару!). Она тянула-тянула руку, и вот ее пионерское рвение оказалось замечено.
– Вы тут скоморошничаете, дурачитесь, – произнесла пионерка, и у, каким строгим, под стать ее беспощадно выглаженной блузке, каким остроскладчатым был ее звенящий, молодой голос, – а между тем почему мы должны верить каким-то непонятным видеозаписям? Вы сами-то верите, что вы такой феномен? Лично меня вы можете убедить, только если я увижу все это собственными глазами.
– Душечка! – с ласковостью питона, обвивающего кольцами своего тела жертву, перебил ее директор по связям. – Где ваш вопрос? Не вижу вопроса. Садитесь, душечка!
Красный конверт, лежавший в кармане пиджака мельничным жерновом и державший В. своей тяжестью на беспомощной привязи, словно корабль, прикованный якорем ко дну, вдруг, в одно мгновение, потерял весь свой вес. Вот, прозвучало в В. фанфарным пением, вот, сейчас! Другого такого случая может не представиться, именно сейчас!
Пионерка, получив отповедь директора по связям, постояла-постояла с уязвленно-обескураженным выражением лица, вздернула подбородок знаком непобежденности, собираясь садиться, – В. движением руки остановил ее.
– Вы бы хотели, чтобы я поставил у вас на глазах опыт? Чтобы вы лично могли убедиться?
– Да, – живо отозвалась пионерка. – Чтобы у меня не осталось никаких сомнений. Чтобы ни у кого, – повела она руками вокруг, – не осталось сомнений.
– В чем? – спросил В.
– Ну, в том… – она сбилась. Она не решалась произнести. И решилась: – В том, что вы можете вот так по воде…
– Да я и не могу, – сказал В.
Океанская волна, ревя и сметая все на своем пути, прокатилась по залу. Как это! что он такое? что это значит? – можно было разобрать отдельные слова в этом океанском реве.
– Идиот, – услышал В. шепот директора по связям, – что ты несешь? Кто тебя просил? Заткнись!
Но красный конверт в кармане больше не весил ничего, пушинка была тяжелее этого красного конверта в кармане, во сто крат тяжелее, в тысячу крат!
– Я правда не могу, – повторил В., звуком своего голоса в динамиках перекрывая гул океанской волны, катающейся по залу. – Мы можем поехать сейчас на озеро, на то же самое, – пожалуйста. В действительности то была всеобщая галлюцинация.
– Никуда мы не едем! Наш герой шутит! Прошу всех оставаться на местах, пресс-конференция продолжается! – используя, как до того В., могучую силу динамиков, попробовал успокоить зал директор по связям.
Но он уже ничего не мог сделать. Зал кипел, бушевал ветер, летели в лицо брызги пены – это была буря, девятый вал: все поднимались, садились и тут же вновь поднимались, устремлялись, толкаясь, в проходы.
– Едем! Сейчас же! Такой случай! Раз он согласен! – звучало в зале, и никакими динамиками невозможно было теперь совладать с этим штормом.
– Идиот! Идиот! Идиот! – снова воскликнул директор по связям, хватая В. за руку и склоняясь к нему. – Идиот!
– А что ж не поехать?! – счастливо ответил ему В., и сам поднимаясь вслед встающему залу.
Он чувствовал в себе такое освобождение – словно и в самом деле был кораблем, принужденным чуждою волей стоять на якоре, и вот якорь оторвался от морского дна, поднят на борт, ничего не держит – можно плыть. Вчерашний вечер, когда вода приняла в свое лоно, объяв собой его тело, прошивал В. насквозь, от макушки до пят, столь счастливым живым воспоминанием – реальнее того, что происходило сейчас; он знал результат предстоящего опыта, и после него он будет наконец-то свободен окончательно.
На улице около заводоуправления разыгралась сцена эвакуации за пять минут перед вступлением вражеских сил в сдаваемый город. Кто-то был без колес и носился от одной машины к другой, умоляя подсадить к себе. У кого-то машина оказалась припаркована слишком далеко, и он, придерживая рукой свисающие с шеи фотокамеры, как прыгающие груди, прямо от крыльца пулял к ней, не разбирая дороги, подобно спринтеру, бегущему стометровку. У кого-то не заводился мотор, и он в отчаянии метался между рулем и передком со взодранной к небу крышкой капота, пытаясь уразуметь, в чем дело. У кого-то замкнуло сигнализацию, и она оглашала округу своим надрывным крякающим воем, рождая полное ощущение паники перед вражеским вторжением.
Сесть в свой “Фольксваген” В. не дали. Он уже открыл дверцу, уже изготовился опуститься на сиденье, – около него возникли двое в черных костюмах, в которых по неумолимой непреклонности он тотчас угадал охранников, и один из них повелевающим жестом указал ему на черный “Мерседес” поодаль: “Пожалуйста, туда”. В. попробовал отстоять свое право ехать на той машине, на какой желает, охранник, придерживая В. железной хваткой за локоть, повторил: “Туда, пожалуйста!”. “Пожалуйста” в его голосе было не формой вежливости, а приказанием.
На заднем сиденье “Мерседеса” сидел, приветливо смотрел на В. его новый непосредственный начальник, директор по связям с общественностью.
– Куда это ты? Ну-ка, ну-ка, – призывно помахал он рукой, указывая В. на место рядом с собой. – Располагайся. Рабочий день. Должно находиться там, где положено. Положено тут.
Он простил В., от негодования его не осталось следа, кажется, ему теперь даже нравилось, что они отправляются на эту прогулку к озеру. Такое продолжение пресс-конференции на природе. С шоу-экспериментом в качестве развлечения. Ну-ну, мысленно посулил В. Будет вам шоу. Мозг туманился, сердце стучало в горле, словно пытаясь продемонстрировать смысл выражения “рвалось из груди”.
– Генеральный очень доволен, – наклонился директор по связям к В., когда водитель по его сигналу тронул машину. – Очень доволен, просил тебе передать.
– Его же не было, – только и нашелся что ответить В.
– А достижения науки и техники на что? – Во взгляде директора по связям, каким он одарил В., было ироническое лукавство. – И слышал, и видел. Как говорится, не беспохлебся! – закончил он с хохотком этим словечком из детства. – А покрасоваться-то чего решил? – спросил директор по связям немного погодя – так, словно подмигнул. – Тщеславие свое потешить? Тщеславие – грех! С тщеславием надо бороться.
– Вот я и поборюсь, – ответил В. через паузу.
Директор по связям посидел-посидел молча, обдумывая слова В., и, видимо, решил, что нужды прозревать их смысл нет.
– Тщеславие – грех, но без него куда же? Тщеславие – движитель прогресса, – подытожил он.
Изогнувшись, В. посмотрел в зеркало заднего вида. Стадо машин, запрудив всю дорогу, плотными рядами катило за их “Мерседесом”. Звери, устремившиеся к водопою.
Озеро встретило той же картиной, которая запомнилась В. по дню, так переиначившему его жизнь. На песчаной полоске пляжа было столпотворение – впору решить, что весь город, кто мог, собрался здесь, бросив свои дела. Солнце, когда вышел из кондиционированной прохлады “Мерседеса”, обрушилось на голову таким жаром, словно в их средние широты переместилась сама Сахара.
Десяток закованных в костюмы охранников – и среди них те двое, что не дали В. сесть в его “Фольксваген”, – двигаясь полукольцом, живо очистили песчаное пространство от купающегося люда, вытеснив его за пределы пляжа. Журналисты занимали освободившееся место с резвостью библейской египетской саранчи. Расставлялись штативы, водружались на них камеры, высвобождались из чехлов фотоаппараты, кого-то не устраивала его позиция, он пытался потеснить соседа – вспыхивали ссоры, несколько папарацци обменялись чувствительными, судя по всему, тычками. Для заводского топ-менеджмента охранникам пришлось проводить операцию по расчистке места еще раз. Журналисты в отличие от обнаженного пляжного люда уходить не хотели, сопротивлялись, угрожали невнятными разоблачениями, – впечатляющее вышло действо. Впрочем, для директора по общественным связям, бережно пересаженного охранниками из машины в коляску, которая прибыла в багажнике, журналисты потеснились беспрекословно.
– Что, народ жаждет зрелищ, – обращаясь к В., сказал директор по связям. – Просим! Театр уж полон, ложи блещут…
Броситься, как вчера, в воду, в фейерверке взлетающих брызг, войти в нее, вынырнуть и поплыть неторопливыми, спокойными саженками – такое было желание у В. Но для этого следовало раздеться – у всех на глазах, – да ко всему тому он был все же не в плавках, а в трусах – славный был бы у него видок, пойди он на поводу у своего желания.
Нагнувшись, В. закатал брюки выше колен, разулся, снял носки. Достаточно будет, если он просто зайдет в воду. Побродит в ней. Вода что в полуметре от берега, что посередине озера – все вода.
Подойдя к кромке воды, он приостановился. Народ с песчаной полоски пляжа выдавили за его пределы, купальщики же остались в воде, и сейчас все до одного прекратили свои водные забавы, замерли – кто на какой глубине – и только прянули в стороны, как бы расчистив В. путь. Посередине озера в блещущей чешуей серебристо-аквамариновой ряби виднелось несколько голов отличных пловцов. Все было точно как позавчера, когда он, приподнявшись на локте, любовался со всхолмья открывавшейся глазу картиной.
– Ну, раз ложи блещут… – отвечая директору по связям, оглянулся В. на того, сделал остававшиеся полшага до уреза воды и ступил в нее.
Он ступил в воду – но нога в нее не погрузилась. Ужас прошевелил В. волосы на голове. Автоматически он ступил второй ногой – то же самое. У берега было совсем мелко, какие-нибудь пять-шесть сантиметров глубины, но если бы он погрузился в воду, она достигла бы его лодыжек, однако он стоял на воде. Как на тверди. Как на каком-нибудь асфальте. Купальщики, замершие вокруг, были по колено, по пояс, по грудь в воде, – а для него она была твердью!
В. потерянно обернулся назад – толпа снимала его на видеокамеры, на мобильники, щелкала затворами фотоаппаратов, а только он обернулся, разразилась восторженными приветственными воплями и аплодисментами. Рукоплескали все: журналисты, заводской топ-менеджмент, оттесненные на задний план голотелые купальщики. И директор по связям на своей коляске тоже бил ладонь о ладонь, а когда восторженно-приветственный гвалт и аплодисменты начали подутихать, так что можно их перекричать, помаячил рукой, отсылая В. подальше от берега.
– Уж пройдись, пройдись! Покажи, на что способен!
В. послушно повернулся и пошел к середине озера. Босая нога ощущала водную поверхность, как если бы шел по поросшей мягкой молодой травкой земле. Поднятая легким ветерком рябь пробегала под ступней, нежно щекоча ее. Пройдя метров десять, В. развернулся и двинулся обратно к берегу. Не идти же было дальше, зачем? Жизнь его была там, на берегу, среди этих столпившихся на песчаной полоске пляжа людей.
Когда он вышел на берег, на него обрушился новый шквал восторженных голосов и аплодисментов. Лезли к нему с камерами, совали к лицу микрофоны, пионерка, из-за которой все случилось, оттертая в задний ряд, отчаянно пыталась пропихнуться вперед, тянула к В. диктофон, кричала, перекрывая общий гвалт пионерской звонкостью своего голоса:
– Это фокус! Это фокус! Этого не может быть, это фокус!
В. мазнул по ней взглядом, отвернулся и молча, раздвигая сопротивляющуюся толпу руками, пошел туда, где остался “Мерседес”. Скрыться от всех, исчезнуть, раствориться в воздухе летучим дымком – этого только хотел он сейчас.
За пределами журналистского слоя толпа сделалась податливей, уже не сопротивлялась его продвижению, а, наоборот, пыталась расступиться. Но двое дрожащих от холода, посиневших шпингалетов в прилипших к телу мокрых трусах, когда он проходил мимо, быстрым шкодливым движением дотронулись до него. Как если бы проверяли, не фантом ли он, существует на самом деле? На их прикосновение В. отозвался:
– А вот как сейчас по ушам!
Шпингалеты рванули от него, вбурившись головами между взрослыми зеваками, словно ракеты, получившие второе космическое ускорение.
– У ты, какой он! – донесся до слуха В. из толпы сдавленно-гневный женский голос. – Детям он по ушам!
У всхолмья, где В. лежал тогда с женой, давал интервью перед камерами коллега, оказавшийся вторым лицом у местных уфологов.
– Сегодня он мне открыто угрожал. Прямым текстом. Сказал: уничтожим! Сказал: как только будет приказ. Да-да, так он сказал: будет приказ. – Коллега токовал, растворившись в своей песне без остатка, уйдя в нее с головой, для него не было сейчас ничего на свете, кроме этих устремленных на его персону круглых стеклянных зрачков камер, и проходящего мимо В. он тоже не видел.
Оставить без ответа его упоенное токование В. не мог.
– Э-гей! – замедляя шаг, позвал он уфолога. – Которому угрожали!
Уфолог-коллега запнулся, мгновение – и вышел из транса.
– Вот, вот! – воскликнул он следом, указывая на В. пальцем. – Вы слышите, каким голосом? Интонации его слышите?!
Операторы тотчас развернули свои камеры в сторону В.
– Как приказ – так тут же, – сказал В. – Ты первый на очереди. Можешь смело так всем об этом и сообщать.
Сказал – и ускорил шаг: уединение в автомобильном чреве мнилось ему сейчас обретением рая. Конечно, машина заперта, водитель в толпе у берега, но на “Мерседесе”, только дотронется до ручки, сработает сигнализация, и водитель не замедлит появиться. Ко всему тому, схватил В. боковым зрением, пришедшие в себя журналисты, расталкивая радужную пляжную толпу, один за другим покидали песчаную полоску и направлялись в его сторону, угрожая новым окружением.
8
Гости расходились. Ночь дышала в распахнутые окна свежестью отдохнувшей от солнечного жара земли и начавшим светлеть востоком. Слышно было, как внизу на улице, всхрапнув табуном лошадей, спрятанным под капотом, одна за другой отъезжают от подъезда машины.
– Ладно, что же, пока, – сдерживая зевок, обнял В. последний гость – его друг еще со школьных времен, вместе прогуливали уроки, вместе готовились к контрольным, укрепляли друг друга, отправляясь на первые свидания. – Держись! Испытание славой – одно из коварнейших. Сил тебе!
– Да, да, – ответно похлопывая друга школьной поры по спине, отозвался В. ни о чем не свидетельствующим согласием. Все, все, уходи, изнывал он от нетерпения поскорее закрыть за ним дверь.
За ним и тем человеком, назвать которого гостем было бы странно – друг школьной поры появился в его сопровождении, не испросив на то у В. согласия. Вот, думаю, ты не будешь против, очень всем этим интересуется, представил он своего спутника В., когда они вдвоем входили в квартиру. Спутник его не назвался, лишь молчаливо и стеснительно улыбался, как бы поддакивая улыбкой другу школьной поры, и потом все время застолья тоже молчал, молчал и улыбался своей стеснительной улыбкой, издавая лишь, когда уж нельзя было промолчать, невнятные междометия. И сейчас, стоя в коридоре рядом с ними, глядя на их прощальное объятие, он все так же молчал и улыбался, а когда настала пора прощаться и ему, вместо того, чтобы протянуть руку (а В. уже изготовился подать свою), отпятился назад, за друга школьной поры, словно хотел спрятаться, и только отвесил оттуда поклон. Очень вам благодарен, признателен, несказанно доволен, – такое при этом было оттиснуто выражение на его лице. Лицо у него, надо заметить, отличалось какою-то особой, младенческой гладкостью, казалось, оно даже в нежном светящемся пушке, будто он никогда в жизни не брился.
Наконец дверь за другом школьной поры и его самовольно приведенным спутником закрылась. В. запер дверь, выключил в коридоре свет и поплелся обратно в комнату. Он неожиданно, в один миг обессилел, ноги не шли, каждый шаг давался с таким усилием, будто к лодыжкам привязано по гире. В комнате он тут же рухнул в кресло и провел руками по лицу. Было чувство, нужно что-то снять с себя, чтобы оставить закончившийся вечер позади. Беззвучный телевизор разразился заставкой ночных новостей, показал диктора в студии, и следом на экране замельтешила нарезка из В.: вот он на пресс-конференции рядом с пасущим его директором по связям, вот он садится в машину, вот уже на озере, подходит к воде… В. в бешенстве вскочил с кресла, словно не свалился на него минуту назад кулем, отыскал на разоренном пиршественном столе пульт и отнял у лишенного дара речи телевизора и дар изображения.
– Ну, устроила ты, – не удержался, укорил он появившуюся из кухни активную, будто совсем не устала, свеженькую жену.
Это она была повинна в неожиданном сегодняшнем застолье. Когда вечером по-обычному подъехал на своем “Фольксвагене” к ней на работу, заскочивши в машину, жена первым делом сообщила, что у них сегодня большой сбор. Нечего лелеять свою депрессию, отрезала жена в ответ на его удивление. Закрылся от всех, не отвечаешь ни на один звонок, а у меня сегодня телефон раскалился! Нельзя жить в обществе и быть свободным от него. Люди хотят тебя видеть! Слышать! Наши друзья. Мои. Твои. Пощупать меня хотят, сказал В., так, да? Ну так и если, отозвалась она. От тебя убудет? И сейчас в ответ на его укор, что устроила весь этот сбор, жена, принявшаяся было составлять очередную стопку тарелок, прервала свое занятие и заступила В., вновь наметившему для себя соединиться с креслом, дорогу.
– Переста-ань! – проговорила она тем голосом, который значил у нее, что она заведена, вся предвкушение близости, что вскоре предстоит им, и одарит В. своей сокровенностью со всею щедростью. – Переста-ань!.. Ты стал знаменитым. Насладись этим! Дай насладиться мне! Всегда, всегда хотела быть знаменитой. Если не сама, то женой знаменитости. И вот стала. Разве это не прекрасно? Я живу с мужчиной, который знаменит! Дай мне насладиться жизнью! Дай воспарить! Разве я прошу чего-то дурного?
Глаза у нее блестели, она вся так и сияла радостью и восторгом. Совершенно неподдельными. И которые он не мог разделить с ней – шагнуть ей навстречу и, как она выразилась, воспарить. Эта его новая жена, которой он прежде не знал, была ему чужда, неприятна, даже и смешна, она казалась ему нелепой в этом ее счастливом воодушевлении от его досадной тягостной знаменитости. Но что же сейчас, спорить, переубеждать ее, опускать на землю?
– Давай уберем стол в четыре руки, – сказал он. Хотя уже и был готов предпочесть креслу постель. И совсем не ради того, что обещал ему упоенно-счастливый голос жены. Но, кто бы ни был виновником гостевого сбора, взваливать на нее одну тягомотное наведение порядка было все же нечестно. – А мыть будем завтра вечером. Постоит в раковине, ничего, что жара: зальем водой.
– Да, постоит. Зальем. Ничего! – с прежним блеском в глазах отозвалась жена. Жар, что жег ее, заставил жену истолковать его слова совсем не в том смысле, который вкладывал в них он.
Звучная шпага дверного звонка пронзила квартиру – В. только понес на кухню первую стопку тарелок.
– Кто это? – принимая от него посуду, удивленно спросила жена.
– Сейчас узнаем, – отправляясь в коридор, вяло отозвался В. Похоже, кто-то из гостей что-то забыл и вернулся. Правда, к дому тогда должна была бы подъехать машина, но мало ли, может быть, за звяком посуды он просто не расслышал звука мотора. – Глянь в комнате, никто у нас ничего не оставил? – крикнул он жене уже из коридора.
На пороге стремительно распахнутой В. двери стоял тот стеснительно-молчаливый незнакомец, которого приводил с собой приятель школьной поры. Только на младенческом лице его не было прежней виновато-оправдывающейся улыбки, что весьма уместна была бы в ситуации неожиданного возвращения, оно было даже как-то пасмурно-сурово, его младенческое лицо. Ко всему тому из-за его плеча выглядывал еще один незнакомец, которого В. уж никогда прежде и не видел.
Словно бы что-то оборвалось в В. Никак не забытую вещь означало возвращение этого незваного гостя в сопровождении неизвестного.
– Что-то забыли? – тем не менее, стараясь изобразить приветливость, спросил В.
– Да нет, – вместо стеснительно-улыбчивого сказал неизвестный из-за его плеча. После чего переместился вперед, рука его взметнулась к лицу В., распахнутый складень удостоверения был зажат в ней, и, прежде чем удостоверению схлопнуться и исчезнуть в кармане неизвестного, В. удалось схватить слово “подполковник” и непривычно полное название организации, в обиходе неизменно звучащее аббревиатурой из трех букв. – Поговорить надо.
– Что, прямо сейчас? – вырвалось у В.
Вырвалось – и тем согласился на разговор. Но, с другой стороны, как было не согласиться? Они бы повернулись послушно и растворились в ночи?
– Да, прямо сейчас, – непререкаемо подтвердил неизвестный, оказавшийся подполковником аббревиатуры из трех букв, двинувшись прямо на В., и тот, с младенческим, пасмурно-суровым теперь лицом тоже шагнул, а В. невольно посторонился, впуская их в квартиру.
– А ваш документ, простите? – только и спросил он младенческолицего.
– Ох, простите, забылся, нехорошо! – разверз молчаливые уста тот и вновь полыхнул улыбкой, только теперь это была не прежняя его улыбка, а совсем иная: залихватско-заносчивая, даже спесивая. – Пожалуйста, пожалуйста, – извлек он из кармана брюк такие же корочки, как его спутник, распахнул, поднес к глазам В. – и обернулся майором той же аббревиатуры.
– Кто там? – появляясь в коридоре, спросила жена. – Не нашла ничего, кто бы что… – и осеклась. – В чем дело? – встревоженно произнесла она следом.
Странно было бы не встревожиться. Ну, ладно, младенческолицый. Но еще и неизвестно откуда взявшийся незнакомец, всем своим обликом заявляющий хозяйское право топтаться здесь, – благоухание серного дымка неприятности было явным.
В. не успел ответить жене; младенческолицый, обернувшийся майором, опередил его, поспешно выступив вперед, как если бы В. в чем-то провинился перед женой и вот он прикрывал его, принимая удар на себя:
– Есть необходимость поговорить, – сказал он все с той же своей новой, ничуть не стеснительной улыбкой. – Нам втроем, – повел он руками, указывая на В. и своего старшего по званию товарища. – Где это будет удобней сделать? – воззрился он на В.
В. опять не успел ничего сказать, но теперь его опередила жена.
– Простите, а что такое? Вы кто? – посмотрела она на того из аббревиатуры, который был подполковником.
– Просветили бы половину, – адресуясь к В., с укоризной проронил подполковник.
В. всего передернуло. Ох, и не хотелось ему спускать жену с небес на землю, ох, и жалко ему было ее, ох, до чего жалко, нестерпимо. А ведь надо было сказать, куда ж деться.
– Это из… – назвал он организацию, к которой принадлежали их гости, ее полным трехсловным именем. – Оба. Тоже, – легким движением руки указал он на обернувшегося майором.
Младенческолицему не понравилось, как выразился о нем В.
– Полегче на поворотах, дружище, – сказал он. И лицо его, утратив улыбку, вновь стало пасмурно-суровым. – Кто на поворотах не сбрасывает скорость, тот что? Вот именно!
Жена смотрела на В. таким взглядом – и не знай он ее, понял бы, что за силы вышел удар.
– Так где бы нам удобней? – напомнил подполковник уже прозвучавший вопрос. – Так, чтобы непринужденно, без помех. В комнате, где вы сидели, нормально? – глянул он на своего младшего товарища.
– Нормально, – засвидетельствовал младенческолицый.
– Вот и проследуем туда, – хозяйским движением руки направил подполковник В. – А вы, – удостоил он теперь вниманием и жену В., – побудьте там, где удобно вам. Не беспокойтесь за мужа, мы не кусаемся. – На этих словах лицо его, как до того младенческолицего, овеяло улыбкой, и была она копией улыбки младенческолицего: та же залихватская нахальность и заносчивость. Надо сказать, лицо у него больше соответствовало представлениям о той службе, к которой они с его младшим товарищем по званию принадлежали: острые шильчатые глаза, сжимающиеся в суровую нитку губы и сизые щеки, которые, сколько ни скобли, все такими и останутся. Хотя, в общем, тоже: на улице встретишь – не подумаешь, какое удостоверение в кармане, таксист таксистом.
– Побудь на кухне. Займись пока посудой. – В. вложил в интонацию все доступное ему актерское мастерство, чтобы жена впитала ее успокаивающим бальзамом.
Младенческолицый, впрочем, тут же все испортил.
– Да-да, на кухню, и закройте дверь, чтобы вы нам оттуда никакими звуками не мешали, – помахал он рукой, словно отгонял от себя муху.
В комнате, только вошли, сизощекий тотчас занял кресло, забросил ногу на ногу, располагаясь со всем удобством, и, побарабанивая пальцами по подлокотникам, принялся ждать, когда найдут свои места В. с младенческолицым. Поглядывая при этом из глубины своего комфорта на них с недовольным изумлением. Что вы телитесь, лично я, видите, уже готов, говорил его взгляд. Второе кресло из-за разложенного стола, чтобы разместились все гости, было заткнуто в угол, к нему и не подойти, и В. не оставалось ничего другого как сесть на стул. Единственно что он выбрал стул как можно дальше от кресла, которое занял сизощекий. Младенческолицый, правда, ступивший в комнату последним и тщательно проверивший, насколько надежно соединяется с косяком дверь, опять все испортил, сорвав план В. быть при разговоре насколько возможно удаленней от них: сев, оказался от В., можно сказать, на расстоянии вытянутой руки. Он сел – и сизощекий, перестав играть пальцами по подлокотникам, выдал с насмешливостью, обращаясь к В.:
– Ну так поведайте, как вы дошли до жизни такой?
– Я? До жизни? Какой? – В. и понял сизощекого, и не понял. При чем здесь было “дошел”?
– Ладно дурака-то валять! – незамедлительно вмешался в их словопрение младенческолицый. Надо же, каким он словоохотливым оказался, совсем другой человек, чем сидел здесь в качестве довеска к другу школьной поры. – А то непонятно! Давайте колитесь, что вы сами о себе думаете, с чего это вдруг вы по воде как посуху? Другие – нет, а вы вот – пожалуйста. Давайте, давайте, не запираясь! Все, потаились, хватит. Больше не выйдет!
– Да как я таюсь? – искренне удивился В.
– Хорошо, допустим, что не таитесь, – вновь вступил в разговор сизощекий. – Но речь вот о чем. – Насмешливость из его голоса ушла, теперь это был голос самой неумолимой державности, губы, когда сжимались, превращались в такую суровую нить, казалось, ею можно, если попробовать, резать железо – как автогеном. – Общество взбудоражено, общество имеет право задавать вопросы и получить ответы на них. С какой стати вы вдруг такое выделывать стали? Что за секрет?
В. развел руками. Пожал плечами.
– Не знаю. Вы сказали “вдруг”. Вот именно, вдруг. Для меня столь же неожиданно, как и для общества, если следовать вашей терминологии.
– Что значит “вашей”! – опять влез младенческолицый. – Вы что, не понимаете слова “общество”? Опять дурака валяете?
– Это вы тут у меня дурака несколько часов валяли, – резко ответил младенческолицему В. – Сидели, все слышали – что вам еще? Осмыслите своей головой. Проанализируйте.
– Полегче, полегче, – не замедлил пресечь инвективу В. сизощекий. Глаза его прокалывали В. насквозь, В. так и чувствовал, как взгляд их выходит у него из затылка двумя пронзительными острыми шильцами. – Это вы не в состоянии осмыслить, вы! Полагаете, все это одного вас касается? Ошибаетесь. Вот вы уже из телевизора не вылезаете, интервью, пресс-конференция… Это что, ваше личное? Вами сейчас многие интересуются. Использовать захотят. А в каких целях? Ладно бы благих. Но ведь и в ад, как известно, дорога благими намерениями вымощена. И, думаете, иностранные разведки дремлют? Иностранные разведки уже вокруг вас кружат, не сомневайтесь. Можем мы все это так оставить? Не можем! Служба у нас такая. Наша святая обязанность. Должны реагировать. Поэтому мы и здесь.
В. не знал, что сказать. Нечего ему было сказать им.
– А иностранным разведкам-то я зачем? – огрызнулся он. – Я что, носитель секретов?
Младенческолицый так и подпрыгнул на стуле, словно его там кто-то ужалил:
– Он еще спрашивает! Будто непонятно! Как с луны свалился! Вы не с луны? – подался он к В.
Вот на эти его слова В. знал, что сказать.
– Я инопланетянин, – ответно подавшись к младенческолицему, шепотом, но громким, так что невозможно не услышать, ответил он.
Сизощекий с младенческолицым переглянулись.
– Какой-то вы ерепенистый. – Сизощекий вздохнул. Казалось, он невероятно переживает, что В. не такой, каким бы его хотелось видеть. – Прежние бы времена, вы бы уже давно в сумасшедшем доме сидели.
В. снова всего передернуло.
– Это с какой вдруг стати?
Сизощекий глядел на него с сочувствием и состраданием, как на тяжело, если не безнадежно больного.
– С такой стати! Нормальные люди разве по воде ходят? Не ходят. А ненормальным место где? В сумасшедшем доме им место.
– Но вообще ненормальным сумасшедший дом и сейчас не заказан. – Младенческолицый в отличие от сизощекого не изображал сердоболия, наоборот, произнося “сумасшедший дом”, он словно бы веселился, ему доставляло удовольствие произносить эти слова, он так и смаковал их. – Человек нарушает общественный порядок, возбуждает общество… мало ли что новые времена, спокойствие общества превыше всего!
– Спокойствие общества превыше всего, – подтвердил сизощекий. – Нарушать спокойствие общества не позволено никому.
– И вам, естественно, тоже! – как если бы готов был броситься на В., воскликнул младенческолицый с угрозой.
Сизощекий посмотрел на него с укоризной. Ну уж зачем же так-то, помягче, было в его взгляде. Следом за чем он переместил свой острый, пронзающий насквозь взгляд на В.
– Да, конечно, – тоном самого здравомыслия, словно В. и младенческолицый поссорились и он выступал в роли миротворца, проговорил сизощекий, – конечно, сумасшедший дом и сейчас не заказан, общество нужно ограждать, а как же! – Сизощекий опять вздохнул, будто ужасно, ужасно переживал за В. – Но вы, в принципе, мы тут покопались в вашей биографии, вполне достойный человек, мы не хотим ломать вам судьбу. Ограничимся пока этой нашей беседой. Но если вдруг что…
– То что? – вырвалось у В. Ах, билась, билась предательски, пульсировала на виске жилка – страх это был, он, душа в пятки не сиганула, но готова была, и опрометью, стрелой.
– Сумасшедший дом! – радостно воскликнул младенческолицый. – Не ясно разве?
– Ладно, ладно, – остановил его сизощекий. – Зачем пугать человека? Человек и так все понимает, видишь же. Понимаете? – вновь нанизал он В. на свой взгляд.
Следовало отвечать. Это был не тот вопрос, который можно проигнорировать.
Понимаю, согласно кивнул В. Тотчас почувствовав, что молчаливого подтверждения недостаточно, и выдавил:
– Понимаю.
– Вот и отлично, – сказал сизощекий. – Видишь, – посмотрел он на младенческолицего, – все понимает. Гуляйте свободно, дышите вольно, – метнул он взгляд обратно на В., и о, перемена! взгляд его утратил свою выжигающую остроту, это теперь был взгляд добросердечного принципала, выражающего мелкому приказному крючку свое благорасположение. – Но! – Он вскинул палец. – Без внимания вас не оставим, будем за вами следить. Если что… вы уже поняли.
– Желтый дом, – вставился младенческолицый.
– Да понял человек, понял, – осадил его сизощекий. – Поняли ведь? – бросил он полувопросом В., но ответа на этот раз ему не требовалось, он тут же продолжил: – Предупреждаем: вас могут использовать. Всякие силы в своих целях. Вы этого не должны допустить.
– Какие силы? Что я не должен допустить? – мертво спросил В.
– Какие силы! – негодующе вскинул руки к небу младенческолицый. Опять дурака валяем, прозвучало в его голосе.
– Не беспокойтесь, для того мы за вами и будем следить, – успокаивающе ответил сизощекий, – все тот же добросердечный принципал, взявший опеку над малоопытным сотрудником. – А на всякий случай вот наши телефоны. Чуть что – звоните. Можете мне. Можете – вот, – указал он на младенческолицего. – В любое время дня и ночи.
Две белые глянцевые картонки перекочевали из руки сизощекого в руки В. Размером, формой картонки были копией визиток, но должностей и места работы их обладателей там не было, только имя-отчество, даже без фамилии, и номера телефонов.
Жена, когда сизощекий крадущимся шагом проследовав к двери, разверз ее, стояла, естественно, у самого порога. Отпрянула в сторону – но поздно, и замерла в нелепой позе – словно изваяние теннисистки в развороте перед ударом, только без ракетки в руках.
– А-я-яй, – с укором проговорил сизощекий. – Нехорошо. Ведь просили вас в кухне побыть.
– Жена Лота, – прокомментировал, проходя мимо, ее позу младенческолицый. Его новая, пасмурно-спесивая улыбка украшала младенчески чистое лицо подобно знаку некоего высокого ордена, которым он был награжден, но носить открыто не имел права. – Содом и Гоморра прилагаются.
Жена, не обратившаяся ни в какой соляной столб, только В. проклацал за представителями трехбуквенной аббревиатуры замками, очутилась около В., и руки ее сомкнулись на его шее.
– Ой, прости! Ой, прости! Ой, прости!.. – с жаркой покаянностью зашептала она ему в ухо. – Если бы не я, этот твой школьный хмырь не пришел, никого бы не привел с собой…
Уж несомненно, прозвучало ответом ей в В. Однако он не позволил себе произнести это вслух.
– Оставь, что ты! Оставь! – приговаривал он, гладя ее по спине. – Не этот бы мой, так кто-то другой. А не сегодня бы, так завтра. Не таким образом, так другим. Нашли бы способ.
– Но этот твой! – с прежним жаром, но не покаянным уже, а гневным воскликнула она. – Со школьных лет, старейший друг – и такое! Привести с собой! Он что, не знал?! Знал, конечно!
– Да наверняка, – согласился В.
– Негодяй! – резюмировала она. – Чтобы никогда этот негодяй в нашем доме больше не появлялся. Никогда, ты слышишь? А то ты со своей склонностью найти всему оправдание… никогда, ты слышишь?!
– Слышу, слышу, – сказал В.
В нем и в самом деле не было того гнева на друга школьной поры, что в жене. Не он бы, так кто-то другой – несомненно. Хотя, разумеется, то, что это оказался друг школьной поры, было больно. И прежним отношениям уже не бывать. Склеить разбитую чашку можно, она даже будет формой, всем своим абрисом той же, какой была до того, но куда деть места склейки, все эти трещины, как пересилить брезгливость, когда подносишь ее к губам?
– Нет, не “слышу”, а чтобы не появлялся! Обещай мне! – потребовала жена. – Обещай!
– Не появится, – подтвердил В.
Пить из склеенной чашки – нет, он не собирался делать этого. Разбитой чашке полагалось быть выброшенной в мусорное ведро.
Не только посуда, что была снесена на кухню до появления этих двоих из трехбуквенной аббревиатуры, осталась невымытой. Остался неубранным и стол в комнате. Так вышло, что они с женой уже не разомкнули объятий. Даже не почистили зубы, какая тут посуда в раковине, какой неубранный стол! Было тому причиной неугасшее воодушевление жены, в котором она пребывала до появления сизощекого с младенческолицым, или аромат медового месяца, которым опахнуло их, когда дети уехали, и который все не давал забыть о себе? Или так они спрятались друг в друга от того склепного холода, что принесла с собой эта двоица? Все смешалось, словно в неком коктейле, породив неожиданный, новый вкус. Они уже и не помнили, когда у них в последний раз случалась такая близость. Какое небо открылось им? Седьмое? Девятое? То, что еще выше? Не угадать, не вычислить, не постичь.
9
Тяжела ты, шапка бездельника! Ох, тяжела, тяжела, невыносимо! Какой позвоночный столб может выдержать твое бремя? Как эти лишние люди умудрялись протянуть жизнь, не покончив с собой из-за жуткого ее гнета? Что за сила держала их на поверхности жизни, что понуждало начинать новый день, и так годы, – неужели же всего лишь та бессознательная способность есть, пить и спать, именуемая инстинктом самосохранения?
Такие мысли и чувства толкли в своей ступе В., загнанным зверем кружащего по просторному кабинету директора по связям с общественностью, где теперь было и его рабочее место. Он присаживался за свой стол, на полированном поле которого появился чьими-то трудами роскошно громадный монитор, сидел какое-то время, включал компьютер, но только экран загорался – тут же и обесточивал предоставленное ему в пользование чудо техники. Чем ему было заниматься на этом чуде, кроме как болтаться по Интернету? Сиди он сейчас на прежнем месте – все ясно и понятно, еще недоставало бы времени, чтобы успеть с работой к нужному сроку, а здесь… что у него за обязанности здесь? убивать время?
В. выключал компьютер, поднимался – и вновь пускался в кружение по новому месту обитания. К высокой каштановой в золоте двери, от двери – к стене с рядом высоких окон, украшенных тяжелыми белыми занавесями, вдоль окон – до противоположной стены, до маленькой незаметной двери, ведущей в потайную комнату отдыха. Отсюда путь пролегал мимо обширного стола истинного хозяина кабинета, по-необычному зияющему пустотой проема между тумбами, где полагалось стоять креслу или хотя бы стулу, еще один поворот – и вот уже собственный стол с широкомордым монитором на вялой короткой шее… круг замкнулся.
В. остановился. Все в нем бурлило, он задыхался от бешенства. Шел уже двенадцатый час, скоро обеденный перерыв, а он как пришел на работу, так все и томился здесь взаперти – без всякого дела, наедине с самим собой. Словно заключенный в одиночной камере. И что проку, что камера достаточных размеров? – камера остается камерой. Где этот директор по связям, поселивший его у себя под боком? Вчера даже завтракал здесь, просто горел на службе, сегодня ни с утра, ни к обеду.
В. решительно прошагал к каштаново-золотой двери и распахнул ее. Он не знал, что собирается делать. Ему просто нужно было выйти из этого заточения. Спросить Барби-секретаршу, что там ее начальник. Что она знает о его намерениях. Когда он появится…
Закамуфлированная под Барби восхитительно белокурая секретарша вскочила со своего места навстречу В. с такой резвой услужливостью, словно оттого, что поселился в кабинете патрона, стал ее шефом и он.
– Ой, это вы… то есть а вот и вы, – пролепетала она. – А мы уже хотели… мы думали… мы тут вас заждались…
В. обвел взглядом приемную. Не будь она столь велика, можно было бы сказать, что она полна. Чуть ли не десяток посетителей оживляли собой ее предназначенные для почтительного благоговения перед вступлением в начальственный храм холодные стены. Вернее, то были сплошь посетительницы. И все при его появлении, как если бы их взметнуло налетевшим ветром, не поднялись – повскакивали и воззрились на него, все как одна, в некоем судорожном трепете, будто он был шефом не только у барби, но и у каждой из них. Почти всех он знал. В лицо, во всяком случае. Кого встречал на совещаниях, с кем сталкивался в коридорах, с кем, случалось, сидел за одним столиком в столовой – все свои, заводские. И занявшая его прежний рабочий стол длинноногая Угодница в бахромящихся шортах, с лютостью жаждущих выглядеть стрингами, тоже принимала участие в этом странном форуме, и лицо ее, когда вскочила навстречу В., передернуло той же судорогой трепета, что и остальным. Притом что вчера, занявши его стол, вся так и пылала чувством отмщения за пренебрежение ее вниманием.
Приготовленный для барби вопрос о директоре по связям истаял с языка В. обжигающей пластинкой сухого льда.
– Кто это “мы”? – спросил ее В. вместо того, чтобы поинтересоваться их общим начальником. – Почему вы меня ждете? Вы их, – повел он руками вокруг, – имеете в виду?
– Да-да, – торопливо отозвалась барби. – Это все к вам. Я сначала пыталась… нет, говорю, идите! Но у всех такое… а вам что, что вам стоит!
– Что мне… “стоит”? – недоуменно спросил В. – О чем речь? Я не понимаю.
Барби нервно, по-птичьи подергала головой, оглядывая поднятых на ноги невидимым порывом ветра посетительниц приемной.
– Ну вот, если… руками бы… или еще как, – спотыкаясь, выдавила она из себя. – Вот как Христос там… в Евангелии как сказано: женщина кровоточивая прикоснулась, сила из него изошла, и она исцелилась.
До В. мало-помалу доходило.
– Христос! – воскликнул он. – Сравнили. Христос и я. Даете!
– Нет, ну а по воде… – снова заспотыкалась барби. – По воде кто еще… Да что вам… что стоит… жалко разве?
– Послушайте… – подала голос Угодница. О, что это был за голос! Смирения, звучавшего в нем, хватило бы на целый женский монастырь. – Я вас очень прошу. Пожалуйста! Вся надежда на вас. Вы наш последний шанс. Я знаю вас: вы добрый! Вы не откажете. Вы не можете отказать. Пожалуйста!
– В чем не откажу? – смятенно отозвался В. – Прикоснуться ко мне?
Читать бесплатно другие книги:
