О любви (сборник) Веллер Михаил

– Останешься здесь. А вдруг тебе станет плохо?

– Хочешь предъявить своим родителям с утра эдакую рожу середь квартиры? – сварливо возразил он.

Она кратко задумалась:

– Ляжешь в моей комнате. А им я все расскажу.

– Что, интересно?

– Ну, в общем, ты меня все-таки спас… – проговорила она, вслушиваясь в смысл собственных слов: а ведь правда!..

Он встал, покачнулся, осторожно потрогал голову и сел обратно.

– Действительно, что-то мне… – признал слабым голосом.

А Катя ничего не знает, мелькнуло у нее. И он, похоже, не собирается ей звонить. Да если бы Валин жених… что, жених?! Он – Катин жених? Чушь… Она подумала о Кате с насмешливым презрением: Ларик здесь, он спас ее, она за ним ухаживает, а прочие могут утереться.

Она раздвинула, застелила диванчик в своей комнате. Ларик улегся и подумал, что обрек себя на пытку и заснуть не удастся.

Выключатель щелкнул, во тьме прошуршал халатик, заскрипела кровать.

Помолчав, тихо позвала:

– Тебе не очень больно?

– Нет, – шепотом отозвался он.

Глядя в потолок, прислушивались к дыханию друг друга.

– Спишь?

– Нет.

– Знаешь… ко мне заходила Катя.

– Вот как. – Молчание.

– Она мне все рассказала…

Молчание.

«Дура, зачем я все это говорю – сейчас…»

– Она красивая. И – сильная.

– Зачем ты это мне говоришь?

Она повернулась к нему в темноте. Протяни руку – коснешься.

– Ты действительно решил жениться?

– Я не хочу говорить с тобой об этом.

«Я не имею права, да? Ты прав. Она его за муки полюбила, а он ее – за состраданье к ним…» Ах, ночное течение мыслей и чувств.

– Ты… ты ее любишь?

Пауза.

– Она добрая. И она меня понимает… – прошептал он.

Часы в большой комнате пробили половину четвертого.

А я, хотела спросить Валя. Быстро меняются твои чувства и забываются клятвы, хотела сказать она. Подожди. Не делай этого. Я не хочу, чтоб ты женился, хотела сказать она.

– Пусть ты будешь счастлив, – сказала она. Протянула руку и кончиками пальцев погладила укрывший его плед.

Только не сказать ей, что люблю ее, ее одну, одну в мире! Ларик ущипнул себя, собрался – быстрым движением погладил ее руку, шевельнулся уже для пожатия:

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи… – она отвернулась, закрыла глаза, задышала тихо и ровно.

Долго притворялись спящими. Почувствовав, что сейчас вправду заснет, Ларик шевельнулся, тихонько простонал как бы сквозь сон.

– Что с тобой? Тебе плохо? – тут же отреагировала она.

– Жарко… Подташнивает что-то…

Вскочила, зажгла ночник, положила руку ему на лоб. Сделала неумелую попытку нащупать пульс:

– У тебя температура. И сердце частит…

– Ерунда… пройдет…

Рецепт: щепоть толченого графита от карандашного грифеля и две таблетки эфедрина – принять за два часа до нужного момента. Нехитрый симулянтский прием, отлично известный бывалым армейским врачам.

Градусник победно сигнализировал: тридцать восемь и две.

– Я вызову врача!

– Ага, и не забудь священника и гробовщика.

– Ты все шутишь! А если заражение крови?

– Дам ею досыта напиться врагам.

– Надо же что-то делать.

– Не шуметь. Приволокла дочка на ночь хулигана в синяках – во радость родителям.

– Не строй из меня тургеневскую барышню!

– Холодного чаю не найдется? С лимоном. И аспирина. Все.

Она поила его, поддерживая под затылок. «Если ранили друга, перевяжет подруга». Детская романтика всегда жива в глубине душ.

Ларик откинулся на подушке и благодарно поцеловал ей кончики пальцев, тут же отпустив.

«Так равнодушен, что ему ничего не стоит? или?..» Она поправила ему плед.

– Глаза слипаются, – сказал он. – Ох, хорошо…

И мгновенно заснул. Ресурс его нервов на сегодня был исчерпан.

Она слушала его посапывание со смесью умиления и обиды. «Мальчик был сегодня молодцом, – сказала себе. – Он заслужил отдых». И тут же уснула сама.

Утром пришлось вполголоса объяснить ситуацию родителям. Осмотр героя в приоткрытую дверь настроил старшее поколение на крепкие вздохи… Ларик тщательно спал, довольный тем, что она сама захотела выкручиваться – и выкручивается. В этой несколько пикантной истории она выступала на его стороне – отчасти против собственных родителей! – крайне отрадно.

Родителей (м-да…) даже благородная роль ночного гостя мало утешала. Драки, спанье в одной комнате…

– Что же, после всего бросить его валяться на улице в мороз?

– Почему на улице? Он же живет где-то?

– А если бы он не доехал?

– Вообще следовало поехать в травмопункт.

Рассказ о геройстве был воспринят как поножовщина:

– Еще нам только этого не хватало…

Они были, естественно, обеспокоены происшедшим, и дочери высказали раздражение и недовольство: такова психология.

Родители редко понимают, что противоречить детям в том, что дети считают истинным и справедливым – означает лишь подталкивать их поступать по-своему, отчасти уже из протеста. Упрямство – защитная реакция организма против попыток деформации. Поэтому Валя, когда осталась с Лариком вдвоем, выказала ему подчеркнутое внимание и доброту.

Эту азбуку Звягин знал явно. «Совсем неплохо, если ее родители тебя ненавидят: чем больше препятствий на ее пути, тем сильнее она захочет их преодолеть».

Валя объехала четыре аптеки, пока нашла свинцовые примочки. Ларика нашла в ванной: сильным контрастным душем он массировал страшноватое лицо – привычный способ городских драчунов.

Они завтракали и смеялись над приключением. Приятно было кормить завтраком мужчину, который может тебя защитить. Невольно она сравнивала его с Игорем… не все там еще, оказывается, отболело, но вектор этой боли, как стрелка компаса, передвигался на Ларика.

Возникла новая близость – нетягостная, свойская; хорошая.

– Поеду на работу. Бригадир нормальный – поймет.

– Подожди, я тоже. На две пары еще успею.

Она пропустила первые две пары – из-за него; он промолчал.

– И не постесняешься ехать рядом с такой хулиганской рожей? – подначил ее.

– Сейчас я тебя подгримирую, – притащила свою косметику. – Сиди спокойно!

На улице демонстративно взяла его под руку. Полюбовалась своей работой при ясном солнце:

– Сойдет! Шрамы на лице украшают мужчину.

В метро на них косились. Она ждала, когда он заговорит о встрече. Не дождалась.

– Можешь как-нибудь звякнуть, сообщить о здоровье, – небрежно бросила на прощание.

– Телеграфирую медицинский бюллетень, – весело обещал он.

И полетел на крыльях.

39. Бойцы вспоминают минувшие дни.

Небольшой банкет в комнате: водка, хлеб, сигареты, три вчерашних хулигана и один подгримированный герой.

– Я тебе боялся удар ногой в лицо довести. Не дай Бог, думаю, нос сломаю.

– А думаешь – просто бить в лицо по мягким тканям, чтоб не повредить кости, ничего не сломать?

– Ну, если смотреть на тебя со стороны – куда как просто.

– Но ты тоже – как рванул руку из плеча – чуть не вывихнул; соображать же надо. Да – нож-то отдай.

– А разукрасили, в пор-ряде, с тебя еще полбанки! Тут не то что девушка – милиция поверит с судмедэкспертизой!

Долго и с увлечением припоминали детали:

– Можно идти на «Ленфильм» наниматься в каскадеры!

– Ну, если теперь не пригласишь на свадьбу – в самом деле отсвистим. Тем более репетиция уже состоялась!

– Еще кому вломить – давай, опыт есть!

Хохотали.

40. Неужели это конец?

Он опять не звонил – день, и другой, и третий. Конечно: у своей Кати… Та умело врачует его; такие, как она, все делают умело. Если б не она! Неужели я ревную? вот еще…

Если победа в бою завоевывает женское сердце, то врачевание ран героя растапливает женскую душу.

Ларик неукоснительно позвонил вечером на третий день.

– А раньше не мог?

– Ждал, пока вывеска подживет.

Перед кинотеатром она издали увидела его; вблизи осмотрела лицо – умело загримировано, явно чувствуется женская рука. Что ж, все ясно. А чего ты ждала, собственно?

В темноте зала она ждала его прикосновения.

На середине фильма он вдруг обеими руками крепко сжал ее руку, поднес к губам, поцеловал быстро, крепко. Прошептал на ухо:

– Прости. Я не должен был тебя приглашать. – Поднялся и, не пригибаясь, ушел по проходу.

Она сидела еще несколько минут. Дурацкое кино было непереносимо. Поднялась и ушла.

Горечь мешала дышать.

И был вечер, и было утро; дыхание ее было сбито, «свой нерв» потерян. Не умирала. Но сладко не было.

Понимала – конец. Но как-то не верилось.

41. О чем не говорят, чему не учат в школе.

– Ты должна научить его всему. Ясно? Как касаться женщины и как расстегивать на ней одежду. Как снимать штаны и как ложиться рядом. Как все делать вовремя и ничего не делать не вовремя. Во всех деталях! Короче – вышколишь мальчика под романтического любовника для юной девушки.

– Уж и не помню, что такое юная девушка.

– А ты постарайся.

– Не уверена, что одного сеанса хватит.

– Я тебя не ограничиваю.

– А вы уверены, что он придет, такой влюбленный?

– Это моя задача. А вот чтоб не захотел уйти – это твоя задача.

– Но он хоть действительно из себя ничего?

– Вполне. Стану я тебе урода сватать.

– Уж и не помню, что такое двадцатилетний мальчик.

– Надеюсь, хотя бы получишь удовольствие.

– То-то вы заботитесь о моих удовольствиях! А на что-нибудь более материальное тоже можно рассчитывать? Вы цены знаете?

– Я все знаю. А цены на твой курс лечения ты знаешь?

– Но это как бы по дружбе, вы говорили…

– И это тоже по дружбе. Считай, что списываю долг и открываю тебе кредит: сможешь обращаться еще, и по любому поводу.

– М-да-а, вот и пришла мне пора открывать школу… Смешная задачка… даже интересно. Откровенно говоря, я бы предпочла погасить свой долг непосредственно вам.

– Не учи дедушку кашлять.

– Но интересно: почему именно я?

– Я уважаю профессионалов.

42. Раз в жизни сбывается несбыточное.

Ларик позвонил на четвертый день – поздно вечером, разумеется.

– Что это ты вдруг решил о себе напомнить?

– Просто подумал, что поступил не очень вежливо…

– Ах. Мы обретаем манеры. Вращаемся в высоких сферах. Не волнуйся, я все давно забыла.

– В общем, мы тут едем компанией на выходные в Таллинн, и я подумал, что, может быть, тебе захочется.

– Может быть. (Опять Таллинн!..)

– Так как?

– Ты прекрасно знаешь, что я никуда с тобой не поеду.

– Нет, как хочешь. Извини. Счастливо.

Пи-пи-пи – сказала трубка ей в ухо. Ну, и что делать?..

Пораньше с утра (успеть!) позвонила ему на вахту общаги:

– Что ж ты так быстро бросил трубку? – съязвила.

– Ты-ы? А мне показалось…

– Это мне показалось. Если ты на полпути поцелуешь руку и выпрыгнешь из поезда – милая перспектива.

Он засмеялся.

– Скажи сам: с тобой можно куда-нибудь ехать?

– Со стороны виднее. Не только со мной – нас пятеро. Поезд в шестнадцать десять.

– Не уверена, что смогу. В общем, идея заманчивая…

– Билет по студенческому – треха, ну с собой двадцатку.

– А жить там где? Или блат в гостинице?

– У Володи знакомый художник, оставит мастерскую. С камином!

Вале нарисовался вечер, огонь в камине, островерхие таллиннские крыши, компания: один обязательно в старом кресле-качалке, остальные – на матрасах вдоль стен… кругом – картины, мольберты, холсты, запах красок… и художник – бородатый, в растянутом грубом свитере, дымящий трубкой. Хотелось отчаянно.

– Если к обеду не разболеюсь окончательно, – соврала, – то можно подумать… Не обещаю, но на всякий случай ждите.

– До четырех часов в зале, где кассы, – у буфета.

Он не упрашивал…

Пришлось звонить матери на работу, строить легенду о выпавшем срочно месте в двухдневной турпоездке от института, выслушивать сомнения на повышенных тонах… «В конце концов, тебе двадцать лет, ты взрослая девушка, что я могу поделать – взаперти тебя держать? – Мать что-то чуяла, и правильно чуяла… – Только позвони нам сразу, как добралась».

Ларик ждал на Варшавском вокзале, грея ладони о стакан с кофейной бурдой.

– Слушай, – неловко признался он. – Ничего не получилось…

– Что не получилось? (Опять!..) Негде остановиться? Или – поезд отменили, путь взорвали? – она полыхнула злым прищуром.

– Да нет, – вздохнул он. – Просто они не поехали. Там личные отношения… короче, разладилось. Извини…

Он вытащил из кошелька билеты:

– Надо пойти сдать. Или прямо продать в очереди…

Один билет у них схватили сразу, потом еще два. Ларик взглянул на два, оставшиеся в руке, на часы поверх расписания:

– Четыре минуты осталось. А может – рванем! А? Честно говоря, я уже настроился.

Она молниеносно прикинула время до вагона – и не отказала себе в наслаждении сыграть теперь на его нервах небольшой ритмический танец.

– Что-то скучно без компании… Да и не успеем уже.

– Да, разве что галопом, – согласился он легко.

Она взглянула невинно:

– Слушай – а почему ты с сумкой? раз все распалось?

– Так я ж прямо с работы, – удивился он. – С утра все с собой взял, иначе не успеть.

На часах оставалась минута с половинкой.

– Вообще-то мы старые друзья, – неторопливо проговорила она, следя за реакцией на слово «друзья».

– Вот я и подумал, – спокойно согласился он, хватая протянутую ему сумку.

Запыхавшись, они вскочили в последний вагон при негодующем вопле проводницы.

Их кресла были лицом по ходу движения. Оледеневший Ленинград со стуком выпускал путешественников из своего каменного лона.

Ларик извлек из сумки бутылочку с коньяком и четыре мандарина.

– За благополучный проскок! – приветствовал он. – А то не по-джентльменски получилось бы – пригласить девушку, а потом отказаться.

– За джентльменов, – ответила она. Стало тепло: он действительно хотел поехать с ней, а не блефовал. Еще посмотрим, Катенька, чего стоят твои прожекты!

А ночевать – вдвоем?.. Отмахнулась от этой мысли: э, разве не спали они в одной комнате. Но мысль посвечивала запретным, тем самым; она не спрашивала ничего.

Запасливый Ларик разложил Конан-Дойля и Сименона, – не читалось: болтали, смотрели в окно. В Нарве он добежал до буфета, принес в свертке горячие пирожки и бутерброды, Валя налила кофе из термоса.

– Слушай – как мы хорошо едем!

Потом он раскрыл коробку со «скрэбл», каковая игра по-русски получила официальное название «эрудит»: играли в слова…

Летящий пейзаж затягивало темью, электричество задрожало в стеклах, вагон постепенно пустел.

Над перроном горела латиницей надпись «Tallinn», звучала непривычная чужая речь, и Валя почувствовала дух заграницы.

– Нам теперь куда?

– Может, погуляем немного сначала?

– Конечно! А сумки не тяжелые?

– Да ну, одна на плече, вторая в руке. Пошли…

За подземным переходом углубились в витую булыжную улочку. Древняя стена в подсветке прожекторов вздымалась над заснеженным парком. Экспрессивные афиши с непонятными надписями пестрели под фонарем длинной вереницей. Крохотные проулки отделялись от улицы; свежевыпеченной горячей сдобой пахнуло из низких воротец.

Улочка трудолюбиво взобралась на взгорбок и распалась между теснящихся углов на рукава; по лесенкам и подворотням Валя и Ларик спустились на игрушечную площадь; трубач на шпиле ратуши пронзал вишнево-черное небо, лепившиеся друг к другу пряничные домики светились стрельчатыми окнами. Прозрачные серые хлопья плыли на фоне луны, яркой и четкой, как на японских гравюрах.

– Красиво-о… – протянула Валя.

– Дарю, – простер руку Ларик. – Не жалеешь, что увидела?

– Пока нет!

Он изучил карманный план города, повел ее за повороты вниз, за перекрестком светилась модерная башня отеля «Виру».

– Нам на сороковой автобус. Езды десять минут.

Автобус вывернул в конце концов на современную безлико-коробочную улицу. Они куда-то свернули за магазином, обошли крохотный парк и углубились меж двух рядов двухэтажных строеньиц, перед которыми росли елки и рдели в редком свете окошек гроздья рябин.

– Ты здесь когда-нибудь уже был?

– Впервые в жизни. Просто строители хорошо ориентируются в городской местности.

Сверил номер на домике с записанным, взял ее под руку и ввел в подъезд. Не поднялись по лестнице, но спустились на несколько ступенек вниз и оказались перед обычной дверью, ведущей в полуподвал.