Эпоха мертворожденных Бобров Глеб
— Ярусов! Какого хера ты тут делаешь?! — толку теперь слушать этот клацающий зубами лепет… — В машину! Растереть, укутать, отпоить чемером!
Врезали со всех скоростей через Успенку — в Лутугино. Вроде успели…
Дед в госпитале. Пока жив. Русланчик, придурашка, теперь в другой палате. Дождался своих, называется. Мало того, что поморозился, так еще и жар ударил. Легкие у парнишки никуда не годные. Месяц, как отлежался после пневмонии.
Подтянулся остальной отряд. Кобеняка наседкой мечется, не знает, за что хвататься. Зато Юра — знает: у скачущего козликом вокруг термосов с горячим Стовбура половина хари лиловым наливается. Мотнул головой взводному:
— Полечил?
— Говорит, маскхалаты Слюсаренко за ГСМ вымутил.
— Чего, на?! Мы по лимиту Генштаба горючее получаем! Какое еще, к ебеням собачьим, мутилово?! Эй ты, рожа, а ну иди сюда… Бегом, толстожопый!
Естественно! Как у нас да без говна обойдешься. Этот хитровыебанный хохол, начальник складов бригады, если не выдурит чего сверху — жрать, гнида, не станет: кусок в глотку не пролезет. Сколько уже было вокруг складов движняка, так нет же — Колодий какого-то хрена держит эту паскуду. Наверняка из куркульской солидарности…
— Прокоп, заводи шарманку! — У меня все клокочет внутри: Дед — на волоске висит, с Русланом — жопа, а тут этот жирный клоп со своим говномутством… — Поехали, Юр, прокатимся до складов.
На входе нам преграждает дорогу моложавое откормленное сурло с нулевым «калашом» сотой серии. Красавец! У нас на вооружении таких и в помине нет, а у складского отсосняка — есть. Юноша еще молод и умом незрел. Напрасно! Надо, надо знать героев в лицо и уж тем паче никогда не становиться у них на пути. Это глупо и для здоровья — накладно. Слюсаренковец только успел открыть рот и выдавить из сытого нутра первые слипшиеся слоги, как у Жихаря срывает клапан: не говоря ни слова и, кажется, даже не глядя на часового, он одним незаметным движением ухватывает своей лапой его за лицо и глухо тюкает затылком о бетонный угол. Продолжая движение обмякшего тела, подхватывает падающий автомат и ударом ноги открывает обитую стальным листом дверь.
Немая гоголевская сцена. Невысокий, с погонами старшего прапорщика на франтоватом цигейковом полушубке, Слюсаренко колобком завис меж тремя угодливо тянувшими лыбы, педерастичного вида шестерками. Нас он знает мельком и не вполне понимает, как эти два фронтовых придурка посмели без звонка, приказа и даже без доклада часового внезапно очутиться в святая святых — его для всех запретной бригадной кладовочке!
— Шо трэба?!
— Не ори, погодь. Сейчас расскажем… — Я, облокотившись на стальной уголок перил и закуривая очередного детеныша измученной жарой верблюдицы, пытаюсь угадать, в какую извращенную форму выльется сейчас Юркина ярость…
Не угадал! Про себя ставил бутылку против двух, что Слюсаренко выхватит с носака промеж толстых ножек. Прогадал! Юра вцепился внезапно побелевшему кладовщику в душу, завалил кургузым тельцем на стол и, ухватив первый попавшийся под руку карандаш, в одно движение пропорол им насквозь мясистую ушную раковину Слюсаренки. Тот, завизжав легченным кабанчиком, пытаясь попутно лягнуться, сноровисто вздрыгнул коротенькими ножками и, вырываясь, забился в визге, но за все свои старательные потуги заработал лишь оглушительную затрещину по всей толстой сопатке — плашмя.
Его вертухаи, благоразумно не вмешиваясь, стояли молча. Явно постарше, чем их внезапно прикемаривший на посту товарищ. Прапорщик мигом потерял былую резвость и, размазывая по лицу кровавую юшку, высоко, по-бабьи, заголосил.
Хороший задел для начала успешных переговоров… Совсем другое дело, а то — «Якого биса?!» Тоже мне — бесогон нашелся…
Жихарь тоже доволен походом. На обратном пути нагло всучил мне возвращенную пачку зимних маскхалатов и идет — в штаны кончает: новенький «Винт»[140] тискает.
Ночью умер Передерий. Утром — Ярусов.
Большой, небритый и добрый начальник санчасти только сочувственно развел руками. Эвакуировать раненых в Луганск все равно не успели бы, а в полевом лазарете — много ли сделаешь? Обезболили хотя бы, и на том спасибо. Вскрывать тела я не разрешил — смысл?
Грохнул с пацанами со ствола по кругу бутылку коньяка да поехал в штаб…
Все согласования заняли не больше получаса. В семь утра выдвинулись колонной по направлению Лутугино — Красный Луч — Снежное. Дед при жизни всегда, чуть потеплев прищуренной сеточкой вокруг глаз, говорил не так, как принято, а «Снежное» — с ударением на первом слоге. Ну, понятно — город детства. Тебе, старый, все недосуг было смотаться — предлагал же, — теперь сами привезем. Адрес нашли в документах. Неясно, кого из родни найдем, — он никогда ничего о ней не рассказывал, — но, по-любому, похороним на родине. Я бывал там да и сам родился всего в четырнадцати километрах — ослепительно красивые места есть тут; еще не Донецкая Швейцария, но уже почти.
С Русланчиком — сложнее. Славяносербск занят СОРовцами и их верными ЦУРками. Ко всему, непонятно — кого искать. Говорил вроде, что родители эвакуировались. Значит, так тому и быть: вместе погибли, рядышком и ляжете.
Дорога стремная — пошли всем отрядом. Тут коммандосы фашиков уже столько людей захватили да машин побили, что и не считает никто. Мы у них отвязываемся по полной, они — у нас. На дворе — «Зимнестояние». Очередное «Борыспилськэ замырэння», как и любое другое, соблюдается лишь на бумаге. Тактический прием, не более.
Мои гаврики на броне и внутри БТР. Завернутые в плащ-палатки тела — на «КамАЗе». Кобеняка, Антоша и Гридня — со мной в «Патроле». Жихарь поехал с Дедом. Причем остался в кузове. Вдвоем с Мыколой. Мальчишка совсем сломался, хоть и силищи, что в том однофамильце,[141] — все время плачет. Замкнулся. Просто никого не слышит.
За два часа дошли до Луча. Заехали минут на двадцать в штаб Каргалина. Месторасположение — притча во всех языцех — бывшее здание городского отдела КГБ у парка возле железнодорожной станции. Два раза их уже точечно бомбили, одни подвалы остались, и все равно — ностальгия сильнее.
Владимир Геннадиевич в ситуацию вник и отправил с нами своего порученца. Словно в одной пробирке с Дёмиными проктологами в штатском их клонируют — до чего похожи. И этот — такой же: «Да. Нет. Все будет пучком». Господин Эффективная Функция. Как ему бабы дают — как резиновому дружку, что ли?
Еще один рывок, и без приключений въехали в Снежное. Все посты при одном появлении обвешанного брониками штабного джипа стоят навытяжку.
Нам еще, как оказалось, надо ехать до поселка Десятая. По номеру шахты обозвали, не иначе. Прибыв, подняли на уши весь район. Из родни нашлась только младшая сестра. Мать умерла лет десять тому как. Отца никто не помнит. Пятидесятилетняя неопрятная тетка, выслушав скорбную весть, безуспешно попыталась выдавить слезу, потом махнула рукой и сказала:
— Прожив нэпутьово и помэр ни за що…
Ни переубеждать, ни доказывать я ничего не стал. На вопрос о его семье она в ответ только презрительно скривилась:
— Та розишовся вин давно, кажецься. Я, хлопци, нэ знаю. Простить мэнэ, я пиду, у мэнэ забот повэн рот.
Поди покажи семейные могилки и вали — кто держит…
Кладбище с поэтичным названием Овсяное. Старая часть наглухо заросла. Еле прорубились к месту. Мать лежит рядом с дедами. Оградка кустами задавлена, как и проход со всех сторон. Свободного места нет. Ничего, разберемся…
— Что же ты, сестричка, Ивана коришь, а сама на материну могилку с похорон не захаживала, а?
Та отворачивает налитый злостью взгляд и, с трудом сдерживаясь, молчит. Представляю, как такая бабища в глаза может вцепиться, но не сейчас — понимает, не дура, тут этот номер не пройдет. Муж ее, уебан небритый, выглянул разок в окно и спрятался в доме. Ссыкун! Даже на порог не вышел, чмо. Бык здоровый, моих лет примерно — и не на фронте, а сидит у жены под юбкой, в толстые ляхи клещом вцепился.
— Чего мужик твой не в армии?
Видно, как сразу испугалась: задергались глазенки на сытой, круглой репе.
— Та больный вин, ще диты, онукы… у нас — ртив повэн двир. Кормыты, ликуваты… — затараторила на своем уродливом суржике.
— Правильно, правильно — умирают пусть другие. Даже брат родной, герой и гордость Республики, за вас всех погибнув, и тот — слезинки не удосужился… Ничего, придут твои щиры хохлы, вспорют на ваших глазах твоим «онукам» брюшины да, навернув кишки на шею, утопят, как дрысливых котят в дворовом нужнике. Вот тогда вспомните, вечно захлопотанные вы наши, про общий долг и трижды проклянете свою «ридну хату край села»… — Она попыталась что-то возразить… — Иди, мать, иди… подобру-поздорову… пока я не сорвал на твоей хребтине всего, что накипело. Да! — крикнул я спешно засеменившей прочь фигурке… — Ребят моих покорми. Пожалуются на твое гостеприимство — вешайтесь всем своим гнусным выблядком!
— Зачем ты с ней так? — укоризненно начал было Кобеняка.
— Василь Степаныч, дорогой, за могилками присмотри, а? С тротилом разберись — до вечера тут ковыряться, что ли?!
К концу дня в отрезанном с обеих сторон чужими захоронениями проходе, взрывая, долбя ломами и кирками окаменевшую глину, согреваясь костром и местным самогоном, вырубили две могилы. В разрушенных и брошенных домах нашли подходящие по размерам шкафы-пальчики.
Обмытый в санчасти Дед сурово лег в открытом дубовом корпусе — будем закапывать, сверху дверь филенчатую положим, чтобы землей — не на лицо… Голый пришел, в простыне и саване палатки — уходишь. Ведь наверняка, Старый, у тебя за столько лет службы — вся грудь в крестах. Ничего, на том свете твой труд и твою жертву оценят.
У небольшого Ярусова вообще получился сказочный гроб. Низ тела просунули в освобожденную от ящиков полость, а с середины корпуса оказалась дверца из светлого матового ореха с хитрым переливчатым стеклом. Пацаненка немного раскрыли от брезента, чтобы было видно лицо. У ног поставили кастрюльку с парящими, только что приготовленными хозяйкой котлетками. По утверждению Гридницкого, Руслан, мечась в смертном жару, — просил у матери котлет. Вот — Леха вместо мамки сегодня у тебя, братишка…
Осталось дождаться батюшку. За ним еще час назад Юрка поехал.
Привез из Красного Луча, ближе никто не согласился. Да и понятно — поди брось приход в такое время. Какие церкви уцелели — все крошечные, поселковые, а то и вовсе времянки в домах.
Отца Александра, от греха подальше, привезли на бэтээре. Вова Стародумов прихватил из храма пачку свечей. Раздали всем, зажгли. Приехавший вместе со священником молоденький парнишка с узнаваемыми признаками ДЦП надел на наших усопших погребальные венчики, а в руки каждому вложил по иконке Богородицы. Началось отпевание. Батюшка, спросив: «Где родня?» и получив утвердительный ответ, что наш отряд и есть самые близкие родственники «за веру и Отечество во брани живот свой положивших» мужиков, честно отчитал службу на лютом морозе.
По устоявшемуся обычаю каждый кинул в гробы по жменьке патронов.
Рубанули прощальный салют со всех стволов.
Батюшке дали два короба сухпая и отвезли назад.
Сестра так и не пришла.
Мать Григорьевича печально смотрела на всех нас с эмалированной фотографии на проржавевшем конусе со сваренным из арматуры крестиком навершия.
Все… Вот и попрощались.
ГЛАВА VII
Острая Могила
— Не знаю, Павел Андреевич, может, и личная обида примешивается… Наверняка есть и это. Но, по-любому, согласитесь — прав ведь! Здесь все такое — мелкое, приземленное, кугутское. Что культура, что всякие деятели, сам масштаб, абсолютно все — слова, дела, люди. Помню, говорили моему отцу: «Уезжай на север, на Дальний Восток — ты везде карьеру сделаешь, только не здесь». Так и случилось. Просидел всю жизнь в одном ПТУ, лямок пять тащил — заместитель директора, парторг, история, эстетика, обществоведение — конкретно ради будущих штукатуров, плотников и сантехников убивался. УМЛ[142] при горкоме создал — десять лет его вел. Всех достижений — стопа почетных грамот, типа: «Лучший кабинет истории в системе профтехобразования УССР». Вы бы видели тот кабинет! Отец за последние десять лет помог с десятком, не меньше, кандидатских и докторских. Ему со всех раскопок Союза бакшиши тащили. Музей! Он же — не в дом, а на работу. Не куркуль — одним словом; полностью чуждый национальному менталитету человек. Не встраивался. Никак. Не украинец… Умер в пятьдесят с небольшим. Через год училище закрыли.
— Он у тебя, Деркулов, фронтовик — не ошибаюсь?
— Да. С сорок второго — вперед и с песней. Две войны, считая Маньчжурию.
— Где и кем воевал?
— Командир взвода минеров. С сорок четвертого — роты. Шестая гвардейская танковая армия. Бухарест, Будапешт, Вена, Прага. Потом Мукден. Капитан запаса. Ростовский государственный университет закончил на костылях. Впрочем, с инвалидностью до конца жизни ходил.
— Может, хватало ему?
— Не думаю… Последний инфаркт схлопотал, когда в родном горкоме в очередной раз прокатили с квартирой.
— И награды не помогли?
— Да какой там! Две Красные Звезды, «За-Бэ-Зэ»[143] и пачка за освобождение-взятие, плюс юбилейного железа — навалом. У меня — та же хрень. За Афган — одна «Отвага». Причем не там дали, а через год после возвращения. На хер она мне — потом?! Я же ее не надевал ни разу! Зато, когда приехал, помню, пришел в свой Дворец спорта. Мой тренер подошел, обнял, потом отвел борт шинели и отвернулся со скривившейся мордой. Вот так… Не оправдал высокого доверия! Никогда не забуду — словно кипятком обдали. А ведь в нашем взводе каждый третий лег. Сам два раза умирал на госпитальной койке. И не заслужил даже теплого взгляда. Металлического кружочка на грудь вовремя не удостоился. Какая мерзость…
— Понимаю тебя, Кирилл Аркадьевич… — Нагубнов еще глубже осел в стул и уставился уплывшим вдаль взором в темный угол вагончика.
— Хотите историю, Павел Андреевич, как юного героя загребли в ментовку?
— ?
— Прихожу в центральный гастроном. Сто пятьдесят метров от дома. Протягиваю деньги на бутылочку «Коктебеля». Мне в ответ: «Паспорт!» Я уже об этой херне слышал, поэтому вместо паспорта протягиваю удостоверение о праве на льготы — там тоже печать, фотография, все как положено. Мне в ответ: «Паспорт! Тут нет даты рождения». Я, все еще вежливо, уточняю — знают ли они, что это за корочки? Отвечают: «Знаем! Но — похуй… Или — полный двадцать один год, или — иди в жопу, ветеран сраный». Вот так: умереть за Родину — можно, а бутылку взять, возвращение в семье отметить, — нет.
— Позволял возраст?
— Да какой… Призвался через три недели после дня рождения. Ровно восемнадцать. Служил два года и семь месяцев. До заветной даты, считай, полгода еще куковать.
— Закон суров… — засмеялся полковник. — Ну, и дальше?
— Когда все, что должно быть сказано, прозвучало, то в хамские рожи вначале полетел поднос с пирожными безе, а следом — вырванная из фанеры прилавка дюралевая конструкция с тремя прозрачными стеклянными конусами. Точно помню, что посередине, между яблочным и березовым, висел томатный сок. Последним в голову появившегося из мясного отдела азербона ушел стакан со слипшейся от воды солью.
— Как отмазался?
— Да никак! Афганец, член КПСС, сын известной в городе учительской семьи… Даже извинялись после.
— Характер у тебя еще тот, Деркулов, не отнять.
— Наследственный… Есть семейное предание, как папа маму в жены забирал…
— А ну, Деркулов, давай. Мой батя фронт тоже пузом пропахал… Сейчас, только тормозни чуток… — Нагубнов поднялся и разлил по стаканам остатки искрящегося старым янтарем, душистого кизлярского умиротворителя.
— Познакомились они в эвакуации. Отцову семью довезли до Чувашии и поселили у хозяев в крошечном Цивильске. Там — мал мала меньше — на головах сидят. Средней дочери — шестнадцать. Ему — семнадцать. Что и как меж ними происходило, фамильные хроники умалчивают. Только через пару месяцев он направляется на знаменитые курсы «Выстрел» и уже в январе сорок второго, с лейтенантскими кубиками в петлицах, в виде боевого крещения ловит свой первый осколок. Невеста, пережив похоронку своего так и не доехавшего до фронта, погибшего в разбомбленном эшелоне бати и схоронив сгоревшую за год мать, уезжает в сорок четвертом в Таганрог, где заочно поступает в педагогический. Понятно, что на протяжении войны жадно ловит чернильные, всю жизнь потом хранимые, залитые слезами треугольники. После Победы, уже в сорок шестом, отец, тогдашний комендант крошечного городка на Нейсе, франтоватым героем — на трофейном джипе да с ординарцем, да со швейной машинкой «Veritas» в подарок — приезжает победителем за невестой. Встреча, объятия, поцелуи, слезы. Она ему объясняет, что, мол, подстанция, где она дежурит сутки через двое, режимное предприятие, она мобилизована и все прочие накладки военного положения. Отец, расперев грудь, в ответ, дескать: говно вопрос, сейчас все порешаем. Идет к директору, разговаривает пару минут, после чего в нескольких местах простреливает потолок, опускает рукоять «горбатого „маузера“»[144] промеж ушей ответственного товарища, после чего тот выбивает головой оконную раму и выпрыгивает в окно. В противоположное — вылетает еще какой-то, не менее ответственный, «упал-намоченный».
— И высоко летели товарищи?
— Да нет, Павел Андреевич, третий этаж — что там прыгать… Перепуганную маму, вместе с фибровым чемоданом, кидают на заднее сиденье драндулетки союзников и весело везут в направлении славной Крындычевки, лет десять уже как переименованной в Красный Луч — к родителям отца. На окраине Таганрога молодых вяжут и кидают в каталажку. Дело к трибуналу: дезертирство в военное время, самоуправство, тяжкие телесные и что там еще контора наваяла.
— Сорок шестой, говоришь, Деркулов? Могли и к стеночке…
— Могли… Приехало отцово начальство, приволокли настоящего многозвездного генерала, отдали джип, трофейное оружие, еще какие-то презенты. Отмазали, одним словом. Но папе такого залета не простили и из благодатной Германии отправили служить под Читу, где он, схватив еще пару обморожений и сдвинув засевшие в плече пули, как раз в год прощания с Иосиф Виссарионычем был демобилизован по болезни. Даже «инвалида войны», к слову, не дали, хотя понятно, откуда у паралича ноги росли. Такая романтика, товарищ полковник.
— Да, были люди… давай, Деркулов, за отцов наших — стоя!
Подмораживало. Шебурша по крыше вагончика, слепой промозглый дождик сменился мокрой ледяной крупой. Два масляных радиатора и внутренний подогрев позволяли двум тяжеловесам не обращать внимания на шалости природы.
— То-то и оно, Павел Андреевич. Посмотришь вокруг, сличишь с прошлым, благо есть с чем сравнивать, и — диву даешься, как все обмельчало, удешевилось. Понимаете, мы жили в Стране — и вдруг попали на задворки цивилизации. В государство второго сорта…
— Как ты сегодня сказал, Кирилл Аркадьевич: эра лилипутов? Похоже… Все рожденные в пятидесятые-семидесятые сюда угодили. Как принято обозначать у наших модных публицистов — «еще одно потерянное поколение».
— Да нет, товарищ полковник. Не просто — эра лилипутов. Глубже… Даже не так… Намного хуже! Время обострившегося выбора: хочешь изменить что-то к лучшему — готовься к жертве, к кресту. Топай собственными ножками на персональную голгофу. И теперь — только так. Альтернатива — вскрыв вены, тихо умри в подвале неотомщенной жертвой: без яиц и с порванным очком. Это не я придумал, это универсальный закон бытия. Так уж повелось на нашем шарике — все на заклании держится. Только сейчас все сконцентрировалось до предела, и мы все попали на обычную стезю обреченных. Либо с гранатой под танк — героем, либо под нож мясника — бараном. Так что нет теперь никакой проблемы «потерянного поколения». Все, о чем мы говорим, — категории потерянной эпохи. Понимаете?! Эпохи мертворожденных!
* * *
Бешеная жара раскаляет машину до состояния «сижу в духовке». Не то что задница — даже бронежилет промок сквозь титано-победитовые пластины. Сколько ни заливай воды в пузо, все тут же выходит белыми хрустящими пластами на штанах, майке и разгрузке. Представляю, как от меня воняет. Кроссовки, не иначе, сами по себе химико-бактериологическое оружие — вместо гранат можно использовать. Мы-то уже принюхались, не замечаем — неделю сидим на окраинах Луганска, встречаем колонны ополчения, блокируем смычку Краснодонской и Большой Объездной трасс. Наша зона ответственности — Острая Могила, но гоняют в преддверии неминуемого штурма Луганска, как мальчиков, по всему городу. Со дня на день завертится мясорубка, а я еще граниками как следует не затарился! Да и ни помыться толком, ни поспать, ни подготовиться — то туда, то сюда: сделай, обеспечь, прикрой, смотайся. Вот где прочувствовал разницу: Воропаев — это тебе не Колодий. Тот хоть связей моих побаивается, даром что уже комбриг, а этот — черту на клык даст, не перекрестится. Еще и не напоишь лосяру, как заведется: сам не расслабляется и другим не дает.
Только вернулся из расположенного в развалинах аккумуляторного завода штаба группировки, как опять дергают. На этот раз, какого-то хрена, Ваня Погорелов, очкатый корректор из моей бывшей контрпропаганды, домахался до СОМовцев из блокпоста аэропортовской трассы — найти меня по связи и попросить подъехать к госпиталю. Что там за движение, не представляю…
Ну, приехал, дальше что? Где тебя искать, Ванечка? Ау! Бывшая областная больница — не полевой лазаретишка… О! увидел редакционный «Шеврон»[145] с огромными синими буквами PRESS. Подъезжаю напрямки по бывшему газону.
Возле открытой машины никого. Пороги задней правой двери, полы и весь диван залиты почерневшей кровью. На полу — обрывки заскорузлых тряпок Вот блядь! Кого?!
Ждал минут пятнадцать — искать по больнице бесполезно. Это раньше было по отделениям — теперь одна огромная военная травматология. Девять этажей забиты, и раненых, какого-то хрена, до сих пор не эвакуируют. С другой стороны — куда их вывозить? Только в Россию, ближе — некуда.
Гридницкий увалился в тени и тупо вырубился. Намотался за эти дни пацаненок, что тот Шарик. Пусть поспит…
Наконец из центрального входа появляется долговязая нескладная фигура. Бежит вниз по лестнице, как цапля — растопырками костлявых локтей, словно крыльями, справляться с несвойственными задачами телу помогает. Не дружил со спортом в свое время наш ботан, совсем не дружил.
Подлетает. Очки перекосились, сам — растрепан, штаны перепачканы засохшими бордовыми пятнами, глаза дурные, шалые.
— Кирилл Аркадьевич, хорошо, что вы приехали…
— Слюной не брызгай, Вань… Что стряслось?
— Екатерина Романовна подорвалась…
Поднятый с поджопника Леха, протирая красные кроличьи глаза, долго не мог уяснить — зачем ему просыпаться и сторожить нашу закрытую машину.
Пока шли в отделение, выслушал сбивчивый рассказ о банальной невезухе. Остановились «до ветру». Отошла девка за угол полуразрушенного здания. Взрыв. Ноги нет. Вся в кровище. Никого рядом. С Вани, водителя и еще одного журналиста толку, как от телевизоров в туалете. Еле успели довезти.
Начальник реанимационного отделения с порога взревел матом, но потом вспомнил, как штопал меня под Александровском, и смилостивился: заставил снять амуницию, надеть халат, колпак и закрыть ноги. Полиэтиленовые одноразовые бахилы налезать на воловьи говноступы сорок пятого размера, естественно, отказались. Пришлось обуться в обыкновенные пакеты и замотать собранные гармошкой концы скотчем. Ваню, дабы не дергался, посадили в уголок — успокаиваться.
Пошел…
Катя, уткнувшись огромными кукольными глазами в засранный мухами потолок, лежала в углу под стеночкой. Местами влажная, пятнистая простыня закрывала ее от подбородка до бедер. В двух местах на груди она аккуратно бугрилась просвечивающими через тонкую ткань сосочками. Одной ноги не было чуть выше колена. Второй — чуть ниже. Левую руку ампутировали как раз посередине меж локтем и запястьем. Правая, с вогнанным в вену катетером, мертвой белой рыбой расслабленно лежала на краю сияющей никелем рычагов и домкратов кровати. В прозрачной колбе капельницы беззвучно отсчитывались мгновения надежды. Повязки, намокнув грязной бордово-желтой охрой, только подчеркивали отсутствие конечностей. Между ног из-под простыни тянулись за кровать какие-то трубки.
Медсестра, услужливо забегая вперед, поставила мне табурет. Сел, взял за руку:
— Катенька, слышишь меня, солнышко?
Она медленно повернула голову. Потерявшийся во времени взгляд неторопливо вернулся в действительность.
— Ты, Кирьянчик? Не ожидала… — Она прикрыла наполненные безысходностью глаза на отчетливо осязаемую паузу… — Все воюешь? — Слабая, обезволенная рука прохладным резиновым шлангом обмякла в моих лапах.
— Да так, Кать. Не без этого.
— Хорошо. Я, как видишь, свое отвоевала.
Все ушло в прошлое, потеряло всякое значение и цену. Передо мной лежала девочка, почти подросток — изувеченный по полной программе, изуродованный на всю жизнь несчастный ребенок. Лицо перекрутило, из глаз посыпались соленые градины. Я ничего не мог с собой поделать. Прижав ее руку к лицу, беззвучно плакал, как впервые жестоко наказанный Судьбой сопливый мальчишка. Господи, мне полтинник почти уже, сколько же еще — проходить через все это?!
— Чего ты, перестань. Тебе нельзя.
— Катюш, прости, зайка. Прости…
— Так, нечего прощать. Сама заработала. Знала, на что шла.
— Себя только не изводи, хорошо, солнце? Бороться сейчас надо. Выживать. Пойми! Начнешь себя жалеть — погибнешь.
— А зачем, Кирьян, зачем? Посмотри! — Она глянула вниз себя и вновь перевела на меня огромные, обрамленные темными кругами, горящие беспощадным пламенем сдерживаемой ярости глаза… — Жить такой?! Да я не хочу! Понимаешь?! Не из-за того, что стала калечью, а из-за того, что проиграла…
— Катя, успокойся. Меня сейчас выгонят на хер отсюда. Не поговорим.
— Поговорим. Не ссы, не выгонят. Я все еще — любимая шлюшка Президента. Или ты забыл? И хватит слезы лить! Нашел место…
Внутри нее бушевала свирепая битва, и только физическая слабость, само состояние стоящего на грани тяжелораненого человека позволяло по взгляду считывать происходящее внутри. И я здесь — всего лишь свидетель. Причем — пристрастный, всей душой фанатично болеющий за команду «выжить». Взрослая рубка идет. Страшнее и опаснее схватки, чем с самим собой, — нет. Цена — смешная: жизнь.
— Перестань, Кать, что ты такое говоришь…
— Да правду говорю… Мне сейчас можно. И ведь знаешь, что это — так… Ты сейчас не из-за меня сердце рвешь, а за себя. За ненависть ко мне корчишься. Не протестуй, так и есть! Я вот что тебе скажу, Кирилл, раз уж ты оказался моим исповедником… Единственная ваша вина — это близорукость. Вы как меня звали, помнишь? Катя-трактор! Всегда смотрели на окровавленные гусеницы, которыми я вас переехала, а вот в кабину никто заглянуть не удосужился… — Она вдруг тепло, человечно улыбнулась спекшейся шоколадной коркой губ и закончила: — А там сидела девочка, желавшая лишь одного — вырваться из этого, в душу ебанного, Старобельского быдляка. От спившихся в ухнарь родаков, выродков братьев и конченой сестры. От вечно синих соседей и их измордованных слабоумием детей. Единственное, чего хотела эта маленькая принцесса, — съебаться от своего неминуемого будущего: от превращения в быка с пиздой, на которую даже фаллоимитатор не встанет. Ты знаешь другой путь, Кирилл, кроме как безжалостно сражаться за свою свободу? Правильно головой мотаешь — нет другого пути. Вот и все — ничего личного. Подумаешь, не заметили… Не рви душу, мужик.
Сзади выросла тумба нашего доктора…
— Закругляемся. Время!
— Давай, зайка, держись!
— Ты тоже, Кирьянчик. Не бойся за меня. Я сильная, справлюсь… — Она вновь просветлела наполнившимися симпатией глазами. — Сам держись!
Врач, выйдя из блока интенсивной терапии, тут же попал под мой пресс. Оказалось, что подрыв, судя по осколкам, произошел на мощной «поминалке». Вторую ногу и руку спасти не удалось — их буквально изорвало в клочья кусками обуви и фрагментами костей наступившей на мину левой стопы. Удивительно, как она вообще выжила. Там весу-то — пятьдесят с копейками. Цыпленочек!
Как выяснилось, самое страшное даже не в самих повреждениях, а в том, что она сдалась внутренне. Вернее, вообще отказывается жить: ее организм, одну за другой, отключает жизненные системы.
— Наширяйте ее антидепрессантами, наркотиками, снотворным — я там знаю!
Врач снисходительно посмотрел на меня, как на настырного карапуза:
— Звонил Секретарь Военсовета. Мы делаем все возможное…
В коридоре мелькнуло знакомое лицо одного из Дёминых пацанов. На улице, возле стоящей под парами микроколонны реанимобилей с российскими государственными номерами, увидел еще пару ребятишек.
Понятно — Стас своих не бросает.
Машины, чуть ли не на ходу высаживая офицеров, сразу расползались по территории аккумуляторного завода. На улице никто не шарится — люди быстро спускаются в подвал штаба. Город долбят круглосуточно. Вот-вот стальные колонны Объединенных Сил затрещат гусеницами по щебню разбитых вдрызг улиц. Жара не падает — наоборот, еще чуть поднялась над сорокаградусной отметкой.
Началось заседание. Одну высокоточную авиабомбу — сюда, и битва для фашиков закончится сокрушительной победой. Все здесь, начиная от Кравеца с командованием — Буслаевым и Опанасенко, кончая воропаевскими полевиками.
Замысел операции лично мне непонятен. Какой смысл, спрашивается, в процессе обороны поэтапно отводить регулярные части и дрочить фашиков силами полевых отрядов и полувоенным ополчением? Ведь это, по сути, — сдать город?! Сижу, прячу глаза, помалкиваю в тряпочку. Статус личного друга Верховного обязывает.
Последняя ювелирная выкладка еще более высохшего, словно в одну жилу спекшегося, Шурпалыча. Матерный рокот напутственного слова Команданте. Рикошетящие в бетоне подвала, ревущие ускоряющими подсрачниками команды Нельсона. Народ поехал по своим позициям…
Остались с Колодой. Ему — у Буслаева напоследок что-нито — выклянчить, мне — со Стасом перетереть.
— Ну, як, Батько, поколядуемо з хфашистамы?
— Побачимо… Цэ у тэбэ — гуп-ца-ца, а у мэнэ — брыгада. Ты ж, панэ, як курка: зъив, сэрнув, пишов, а кому за усэ видповыдаты трэба? Чи не так? — прищурился хитрый хохол.
— Да ладно, Батя, то ты Буслаеву будешь плакаться, мне — на кой? Нормально все будет. Асфальт на полтора метра вглубь кровью твоих «зэмлячкив» пропитаем та свалим к границе… Делов?!
Хлопнув вытянувшегося рожей Колоду по широченной спине, пошел к Демьяну в машину — под кондиционер. Посидели, остыл чуток, вижу — появилась «головка» Военсовета. Выполз навстречу. Субординация как-никак, армия жеть, а не очумевшие от страха неминуемого возмездия «бандытськи угруповання», как ЦУРюкина пресса пишет.
— Здравия желаю, товарищ Верховный главнокомандующий!
— Издеваешься, жопа?! — Обнялись… — Ты как, Кириллыч, насчет пообедать?
— Легко…
Через полчаса засели в уцелевшем кабачке под бывшим кукольным театром. Заведение только для белых, то бишь — для высшего командного состава. Слышал о нем многое, но попал впервые. Ничего так, словно в довоенные годы вернулся… Только блядей не видно да «милитари стайл» со всех сторон — с перегрузом.
Пока готовили, хлобыстнули по рюмочке кофейку да переговорили с глазу на глаз в отдельном кабинете.
— Что с Катькой, Стас?
— В Ростове. Из кризы — вывели. Состояние стабильно тяжелое, но жить будет — девяносто девять процентов.
— Как бы крышу у девки не сорвало…
— Все нормально будет. Когда протезирую в Германии — еще стрекозой поскачет. Ты ведь знаешь — там характера на троих хватит. Не сломается.
— Был у нее. Ушел просто в шоке. Жалко девку до слез.
— Я знаю, брат. Спасибо. Давай еще по рюмахе.
Перешли к теме сегодняшнего совещания.
— Понимаешь, Кириллыч, ты уперся рогом в термин «оборона» и поэтому не можешь въехать в установки Опанасенко. Не будет никакой обороны, к примеру, как в Лисичанске. Въезжаешь?! Все это — убедительные для стороннего наблюдателя декорации, нарисованные Александром Павловичем. Стоит задача: сдать город с максимальными разрушениями — раз. Сохранить боеспособные части Республики — два. Нанести противнику тяжелый урон в личном составе и технике — три. На закусь — неплохо бы проваландаться с этой якобы обороной дней семь-восемь.
— У-у-у… вот оно что… — Я скривил тупоумное выражение лица. — Тоды ты, Стасище, забыл еще пару пунктов… — Я выдержал паузу, но на благожелательном лице друга не дрогнул ни один мускул. Дипломат, однако! Вырос, красавец. — Например, добиться впечатляющих потерь в своих небоеспособных частях в виде спешно сформированных и необстрелянных фольксдойче, а-ля народное ополчение. Или дать возможность фашикам изысканно нашинковать раненых в так и не эвакуированном госпитале.
— Не накручивай себя, дружище! Раненых вывезем. Областную обязательно разнесут. Кто-то под отгребалово попадет. Некуда деваться. Нет у нас другой такой больницы. Осветим событие — привлечем внимание мировой, так сказать, общественности к зверствам так называемых Объединенных Сил. Только ты, сучара, не передергивай: не мы — подставляем. Мы лишь точно знаем, как именно будут развиваться события.
— Ладно — толку спорить… Зачем сдаем столицу Республики и самый удобный для обороны город?
Кравец наклонился ко мне, внимательно посмотрел в глаза и сказал:
— Ты был в Краснодоне? Видел новые части?
— Ну, видел… Два мотострелковых полка на старой технике, и что?
— Вот ты стал тормозить, брат… Не задумывался, почему русские нас, словно на резиночке, — то подтянут, то отпустят: поставили «С-300» — свернули; прислали саперов — забрали. Все время и со всем: с оружием, военспецами, техникой. Почему?
— Да не врубились еще, что они — следующие.
— Почти правильно, Кирьян. Про «следующие». Но не совсем… Задай себе вопрос — каков мобилизационный потенциал всех наших беженцев? И заодно, почему Эр-Фэ их держит в трех приграничных областях и внутрь страны впускает лишь детей и абитуриентов, да и то — по великому блату?
Ну, ни хрена себе — тема у другана! Внимательно посмотрел Кравецу в глаза. Бесполезно! Не прочтешь ничего. Время студенческих терок безвозвратно ушло в прошлое. Передо мной сидел решительный и упорный в достижении поставленных целей, тотально заточенный на победу Секретарь Военного Совета воюющей с половиной мира Республики Восточная Малороссия.
— Стас! Ты говоришь о вторжении?
— Какое «вторжение», дружище?! Возвращение людей, согнанных с родной земли! Да — на старой бронетехнике, да — с автоматами Калашникова в руках, да — озверевших от ненависти к окраинцам. Ну и что? Это не агрессия одной независимой державы на территорию другого суверенного государства. Нет! Это — адекватный ответ народа на военное вмешательство извне и на предательство части собственного населения. Льготные десять процентов от пяти миллионов — считай сам, это — возможная численность армии. Правда, у нас за границей и народа побольше выйдет, и мобилизационная политика будет иной. Как и подход к формированию добровольцев и спецов. России тоже надо где-то свой пассионарный потенциал утилизировать? Начинаешь втыкаться, брат?
— Хух… Ну — круто! Ты точно уверен, что россияне решатся на такой конкретный шаг?
— А куда им деваться?! С тысяча девятьсот девяносто первого, как минимум, окончательно стало ясно: русские будут воевать с украинцами. Априори! Вопрос лишь — когда?! После поражения в холодной войне добивание правопреемницы СССР стало неминуемым. Ну, а столкнуть один народ лбами — святое дело. И горе побежденным. Ты же хорошо учил уроки Югославии. Знаешь ведь утвержденный Штатами сценарий!
— Знаю… Плюс раскол Европы на два лагеря. Тут — понятно. Даже не спорю. Но насколько Россия готова дать сдачи? Ей бы самой консолидироваться да с национальной идеей разобраться.
— Ты хоть не грузи! Какая, нах, национальная идея?! Кто владеет Евразией — владеет миром! Россия — ровно половина Европы и добрячий шмат Азии в одном лице. Это — перекресток миров. Она и есть ключ к мировому господству. Да как приятное дополнение к суперпрайзу еще и Хозяйка Медной горы. И будут ее рвать зубами, пока не разорвут на куски и не сожрут, если она, конечно, не опомнится и вновь не покажет всем «кузькину мать». Тут же — такая возможность, чужими руками. Вот посмотришь на тон ооновских педрил, когда наши танки будут под Варшавой…
— Я не про государственных мужей. Кроме хохлогона,[146] да и то — когда народ началом войны нахлобучило, особых подвижек в деле всеобщего осознания проблематики национального спасения у русских как-то не наблюдается.
— Пиздатый аргумент! Я тебя не узнаю… Ау — родной!!! Цвет ты нашей журналистики… Когда и кто спрашивал народ?! Ну, ты дал стране угля…
— Не заводись… С танками в Европе не боитесь до ядерного холокоста доиграться?
— Дети хлопали в ладоши — папа в козыря попал!!! Кто это говорит? Гуманист Деркулов… Не смеши, брат! Пока туземцы в Европе, Азии, на Дальнем Востоке режут друг друга, то пусть хоть на корню изведут. Другое дело — оружие массового поражения. Экологию не тронь — святое.
— Ладно. Посмотрим…
— Ты не торопись, я тебя не на политинформацию пригласил!
— Что еще?
— Говорю прямо, без экивоков… Мне бы не хотелось, чтобы ты участвовал в этой затее. Я имею в виду оборону Луганска.
— Как это?
— Понимаешь… Нужна твоя голова, а не руки. И не только мне — Республике. Официально говорю — можешь распустить отряд. Кого надо — эвакуируем. Хоть всех. Денежное довольствие на каждого выдам из личного фонда. Возвращайся. Задач — немерено. Например, нужно проработать тему «Знамени». Ну… — Станислав Львович щелкнул в воздухе пальцами… — «Иконы», «Борца». У нас героев — немерено. Только шлифануть да раскрутить. Ясно, о чем я?
— Да. Понимаю, Стас… Я попробую отправить ребят по домам. Но мои пацаны намерены насмерть биться. Они твоих пасьянсов не поймут и не примут. Если останется хоть одна гранатометная пара — остаюсь и я. Ты меня знаешь и, надеюсь, переубеждать не будешь. Для всех нас уже давно эта война — дело глубоко личное. Важнее всего на свете, даже собственной семьи.
— Ясно, Кирьян, чего уж тут. Только трезво посмотри на свой расклад, без двух лап.[147] Солдат на войне — расходный материал, после — отработанный. Республика уже не нуждается в подвиге твоих пацанов. Да и хочется, знаешь, хоть раз поступить не как государственный деятель, а как нормальный мужик. Помнишь, сколько мы с тобой перетерли на первых курсах за войну? Ну, и меркантильные интересы Республики, как без этого… Твои бойцы — точно как ты их волкодавами кличешь: за каждым шлейф тянется. У каждого из пасти выдранные с мясом гортани и трахеи свисают. Куда же их миру показывать, вот таких героев с окровавленными мордами… Бывшие беженцы — другое дело чистенькие чудо-богатыри. Никого не резали, не вешали с отрубленными пальцами на будках ГАИ, как некоторые… — Старый друг хитро прищурился. — Вернулись воины воздать захватчикам по заслугам. Суть агнцы, клыки отрастившие… — Он хлопнул меня по плечу. — Отправляй своих по домам. Хватит, брат. Повоевали…
— Ладно, Стас, посмотрим. А «знамя» я тебе нарисую, тут ты не сомневайся. Уже знаю — как…
Бахнули водочки, похлебали гражданской солянки; на столе хлебная выпечка, салатики, креветочки, нарезочка, шашлычок… Круто! Нам так и не снилось. Стас не удержался, чтобы не подколоть:
— Видишь, какой ты жизни лишился со своей партизанщиной.
— Это не партизанщина, это комплексная программа эффективного сдерживания веса.
— Тю, Кириллыч… Попросил бы меня, я шикарную диету для похудения знаю: подвал — наручники — батарея.
На следующее утро построил своих пацанов.
— Давеча разговаривал не скажу с кем. Неважно… Тема следующая. В обороне участвуют только добровольцы. Точнее, даже не добровольцы, а смертники. Я — серьезно… Поэтому! Каждый, у кого есть хоть какие-то — любые! — причины отложить собственные похороны, валит домой. Деньги, эвакуационный коридор, пропуски и бакшиши на дорогу — под мои личные гарантии. Все будет как положено и даже сверх того. Это — первое. Далее… Часть людей я отправляю на дембель лично, по собственному приказу, на свое усмотрение. Ни о каких базарах типа «струсили», «отказники» и прочего гамна — даже слышать не хочу. Это не моя прихоть! Всем: час на размышления. Можете считать, что официальное заявление о роспуске батальона Деркулова прозвучало. Вольно! Разойтись!!!
Замерший в недоумении, нестройный ряд полусотни родных рож сразу заволновался, загомонил на все лады. Жихарев, удивленно задрав верхнюю бровь, протяжно посмотрел на меня и отошел в сторонку… Пусть думает. Считается, что это полезно.
Избегая ненужных мне сейчас объяснений, сел на «Патрол» и укатил к Воропаеву — добирать остатки вооружения. За мной хвостиком увязался Гридницкий. Ну, этого гони не гони — без толку. Леха и один останется — пойдет на войну… не со мной, так с любым другим отрядом. Еще не отыграли в жопе пионерские зорьки.
Вернулся с задержкой, уже к обеду. Народ все еще колобродит. Построил…
— Итак… Кто остается в обороне — подошли сюда!
Остается большая половина. Блядь! Весь костяк. Ничего, сейчас разжижу…
— Кобеняка — три шага вперед. Бугай — следом. Стовбур — вперед. Ты — тоже. И ты. Так… О! Прокоп, хватит с тебя трех дырок — быстро рядом с остальными… Я не спорю — я приказываю… Молчать всем!!! Антон — рот закрыл! Сейчас и ты пойдешь, умник, бля! Дядь Михась, иди сюда. Не артачься, сказал! Вот так… Всё, что ли? — Мужики, краснея и отводя глаза, выстроились третьим строем. Ну! другое дело… — Жихарев! Бери остающихся. Разбирайте, что привез. Ночью продолжаем стройбатиться и нычкарить:[148] сегодня — помогаем саперам и тарим привезенные граники по базам сектора. Остальные! В этой «Ниве»… — я указал рукой за плечо, — капитан Бурсаков! Звать — Андрей Петрович. По очереди: подходите, записываетесь, сообщаете ему пункт назначения — куда вам надо, то бишь. Следом получаете у него свой маршрут, пропуски и денежное пособие. Стовбур! Тупо подели кассу и раздай всем поровну. Только отъезжающим — нас не считать! Объявишь всем, сколько выходит на рыло. Я потом проверю, понял?! — Женя преданно и на всякий случай виновато кивнул. — Кобеняка, иди сюда. Бугай — ко мне!
Когда подошли, отвел их чуток в сторону и, понизив голос, выложил напрямик:
— Василь Степаныч, забирай мой джип, мне он больше без надобности. И еще, прошу, возьми с собой Мыколу. Только тебе могу пацана доверить… Присмотри, вместо Деда. У тебя под Осколом все равно такая орава, что, считай, целый строевой взвод. Один рот…
— Да о чем ты, Аркадьевич?! Все будет хорошо. За сына парнишка будет.
— Мыкола?
— Га?
— Та не гакай, дытынко… — шутя ткнул его кулаком в броник на пузе. — Ось Васылю Стэпановычу… Вин будэ тоби шо батько. Вин — гарный, ты сам бачив, та памъятаешь. Бувай здоров, сынку! Хай тоби щастыть… — Обнял растроганного парнишку, потом своего седоусого подполковника. — Давайте, собирайтесь, мужики, посветлу, пока… — Повернулся к притихшим остаткам отряда: — Леха, выгрузи шмотки из джипа, машина уезжает.
Читать бесплатно другие книги:
