Эпоха мертворожденных Бобров Глеб

Лезть в раскаленную машину желания никакого.

— Гридницкий! Забирай мужиков и валите, погуляйте. Смотайтесь, Саламу тормозок отбарабаньте. Никольского проведайте. И Антошу прихвати, хватит плескаться… — Когда мои отошли от палатки, развернулся к Дёме: — Выкладывай, что у тебя?

Валера показал глазами: «Сейчас» — сходил в «Тойоту» и приволок оттуда большую желтую бандероль из толстой вощеной бумаги.

— Кирилл, здесь — документы, деньги, билеты и, самое главное, инструкция. Ее прочти, запомни и верни. Прямо сейчас. Это не сложно…

Действительно. Два пароля, адреса и места встречи.

— Дёмыч! Уверен: из меня получится классный шпиён!

— Ничего смешного. Запоминай. Раз облажаешься — считай, закончили всю операцию. Второй попытки не будет. Лоханешься у поляков — можешь смело удавиться на носке. Никто спасать не станет. Это — понятно?

— Да, да… не грузи, не с дебилом общаешься.

— На всякий случай… Есть вещи, которые обязаны быть произнесены вслух. Следующее… Завтра за тобой приедет человек. Он будет сопровождать тебя через Россию и Белоруссию. Посадит на поезд до Кракова. На чем его миссия окончена. Если ты в указанное время не возвращаешься в Минск — мы о тебе забываем. Выкручивайся потом сам.

— Яволь…

— Если есть что из личного сохранить — давай сюда, прямо сейчас.

Я задумался… Действительно, а что у меня накоплено за год войны?

Несколько отправленных Алене фотографий и чуток денег? Стальная десертная ложка во внутреннем кармашке разгрузки? Подаренный Ильясом трофейный пистолет, который всю войну провалялся по машинам? Автомат, броник, каска, очередные стоптанные ботинки? Кем-то презентованный тельник, который я ни разу не надевал и, из принципа, не надену? Что осталось у меня от этой войны, кроме шрамов и разорванного сердца?

Встал, полез в рюкзак…

— Держи, Дёма… Это — Юрин подарок. Больше нечего хранить. Только я тебя попрошу — обязательно сбереги.

Валерка понял… Внимательно посмотрел на склепанные из офицерского ремня и старой кобуры ножны, со знанием дела провел ладонью по дереву и латуни оковки рукояти и бережно положил нож за пазуху…

— Сохраню. Будь спок… Удачи тебе, Аркадьич. Отдай долг сердца. Оно того — стоит.

* * *

На привокзальном табло Центрального Краковского железнодорожного вокзала высветилось «пятнадцать пятьдесят пять». За окном кавярни[158] взад-вперед, тарахтя по плитке мостовой сумками на колесиках, торопятся люди. С самого детства ненавижу вокзалы. Всегда на них суетливо как-то. Нервно, сутолочно, бестолково… Видимо, от детских страхов отложилось: потеряться или быть украденным цыганами. Проклятый фрейдизм, всю жизнь испоганил… Лишь вывеска на противоположной стенке угла основательностью контрастной надписи «pl. Kolejowy» внушает какое-то постоянство. Хотя… какое от нее может быть постоянство? Колея — это тоже — дорога… До контакта еще пять минут. Сижу второй час. Хорошо, что есть зал «для палёнцых»[159] — а то бы не набегался на улицу.

Неудобно как-то сидеть с пустой чашкой. Требовательно поднимаю глаза… Местные половые хорошо знают и русский, и украинский, и еще, наверное, чертову уйму языков. В дороге ломал голову — думал, на каком говорить? Вдруг лоханусь и ляпну что-нибудь вроде «останивки».[160] Немой на оба полушария сопровождающий ответил на мой вопрос просто: «Не еби мозги. Говори по-русски. С минской пропиской это — нормально».

Прав на все сто… Таможенник, лениво глянув в паспорт, шлепнул штамп, не задавая лишних вопросов. Сами поляки приветливы и улыбчивы. Все, с кем вступал в разговор, свободно изъясняются с ненавязчивым акцентом. Ни следа и ни намека на так разукрашенные в прессе исторические фобии и национальную ненависть. Как же теперь быть с демонизацией русских, а особенно их заплечных дел мастеров из Донбассярии? И что же вы, добросердечные паны, тогда у нас вытворяете? Или как обычно: народ и государство так до сих пор и не познакомились друг с дружкой: народ и партия опять — не едины?!

Подошел вежливый мальчик…

— Еще один чай, пожалуйста. И… — вспоминая слово из вызубренного разговорника, на мгновение притормозив, — пепельничку,[161] если можно.

Официант грациозным движением иллюзиониста выудил из-под передвижного столика чистую пепельницу, ловко ими колдонул, накрыв полную — чистой и, в одно движение, поменял их местами. Хорошая дрессура! Прямо как в довоенной ресторации… Хотя да — война-то у нас. Им что с того?

Без одной минуты четыре дверь раскрылась и в невысокий зал заведения вошла проститутка. Спутать — сложно… Обтягивающие черные лосины, лаковые ботфорты до середины бедер, топик, с трудом закрывающий низ сисек, и легкая курточка, в жанре «любимый трофей махараджи». На голове — нечто невообразимое.

Ни секунды не сомневаясь, дива уверенной походкой Терминатора направилась прямо ко мне. Как ты не вовремя, деточка…

— Приветик! Закажи мне стопку водки, дорогой, кофе… — не давая мне открыть рот, она, снимая куртку и основательно усаживаясь поудобнее, продолжала тарахтеть: — И пачку красных «Галуа»… Рассчитайся и — вали отсюда!

Я откровенно растерялся от такого напора.

— Чего смотришь? Тебя ждут… За этим углом, на стоянке. Белый бусик…

Положил на стол сто злотых, подцепил свой баул и молча, не прощаясь, вышел на улицу. Гуляй, красавочка — на все…

Машин оказалось больше, чем можно было ожидать. Белых микроавтобусов стоит три штуки, если считать с «кенгуренком».[162] Женщина, кто ее знает? Поскольку у «транзита»[163] еще и голубая полоса, то его — не считаю. Распечатав вторую за день желтую пачку, двинул к всенародной «вагине».[164]

Угадал… Не дожидаясь стука в окно, дверь салона отъехала влево, и в тонированном нутре показалась наша — на всю голову — рожа. Какие тут пароли, тут кирпич нужен…

— Куда подвезти, земеля?

— В Тамбов. На экскурсию.

— Заходи…

Внутри буса сидели трое — один в салоне, напротив меня, второй — подле водителя. Сразу, без промедления, тронулись.

— Здравствуйте, Кирилл Аркадьевич Как доехали?

— Давайте без ритуалов…

— Давайте… Я — Степан. Старший группы. Впереди — Тихон. За рулем — Прохор.

— Вы прямо как из сказки… Три молодца из ларца… — перебил я.

Встречающий спокойно, не подав виду, проглотил и продолжил:

— Я, — он ткнул в себя большим пальцем правой руки, — командую акцией. Все, включая вас, беспрекословно мне подчиняются. Один самовольный вздох — и я везу вас назад к вокзалу. Все вопросы решаем сейчас, потом — без разговоров.

Несмотря на люмпенское обличье, в мужике чувствовалась жесткая профессиональная хватка. Его подручные, даже не шелохнув головами, беззвучно плыли меж мелькающей рекламы впереди.

— Хорошо. Понял. Вопрос первый — когда? Вопрос второй — как? Вопрос третий — моя роль? Больше вопросов не имею.

— Очень хорошо! Первое — сегодня вечером. Второе — увидите. Третье — зритель.

Всем своим видом парень демонстрировал, что пререканий и споров не будет. Ну да ладно. Хоть так…

— Принято, командир. Можно — на «ты».

Степан, удовлетворенно кивнув, развернулся к водителю:

— Прохор! На Юлиана Фалата.

В последние годы жизни я научился ждать. Видимо, с возрастом приходит. Раньше мог пройтись пяток остановок, лишь бы не дожидаться своего троллейбуса. Сейчас как-то все во мне устаканилось. Мое окружение тоже, подобно кызылкумским карагачам, только ветками шелестит.

В машине накурено до дымовой завесы. Заклеенные темной пленкой окна плотно закрыты, и лишь люк в крыше доносит ветерок. Хорошо, что день пасмурный, а то бы спеклись.

Степан периодически перекидывается парой слов по мобиле. Собеседников, судя по темам, несколько, но разговоры явно связаны с сегодняшним движняком. Насколько я понял, пасут моего Адамчика.

К десяти вечера старший оживился:

— Везучий ты, Деркулов. Клиент решил сделать тебе дорогой подарок: к празднику Войска польского смыть своей голубой кровью твой позор…

Через пять минут, мигнув два раза в стекло задней двери, мимо нас проехала легковушка. Прохор, не дожидаясь команды, выкрутил руль и, переехав на соседнюю улицу, встал на стоянке напротив кафетерия. Вышли втроем. Быстро завернули за угол и выскочили во двор высотной многоэтажки. Да что же, пановэ, у вас тут так светло ночью: а электроэнергию экономить?!

— Не суетись, Аркадьевич. И не горбься! Тебя никто не узнает. Даже твой приятель. Вон он, кстати…

Сердце бумкнуло и предательски замерло. Впереди, с противоположной стороны, из тормознувшего посреди двора такси вылезал подтянутый товарищ средних лет. Джинсы, куртка, футболка, кроссовки. На глазах поблескивают стекла очков. В руке большой пакет. Нормальный с виду мужчина. Лица издалека не разглядеть, но я все равно его не узнаю. Их там два десятка было в Червонопоповке. Репортеров! Знать бы заранее…

Мы быстрее — с форой метров в тридцать — зашли в неохраняемый подъезд. Тихон знал код замка. Кто бы сомневался! Встали у лифта. Мои сопровождающие еще с улицы, как-то незаметно и естественно, затарахтели на польском. Причем — быстро так. Мои познания, конечно, на уровне плинтуса, но тем не менее, насколько я понял, у них шел разговор о каких-то производственных непонятках с профсоюзами и оплатой труда. Типа, два портовых работяги с металлургического комбината на работе не натренделись.

Когда за Адамчиком хлопнула входная дверь, один из наших нажал кнопку вызова лифта. На площадку поднялся Пшевлоцький. Да что у меня с сердцем! Еще, чего доброго, он услышит, как оно колотится…

Это Адам, сто процентов! С ударением на первой букве… Фотографий видел с десяток. И в новостях… Аккуратные, стильные очки в изящной, тонкой оправе. Немного крючковатый нос. Гладко выбритые щеки с двумя глубокими складками у губ. Ухоженные волосы непонятного цвета. Вроде даже подкрашенные. Он, если я не путаю, раньше седоват был, а сейчас — светлый шатен. Дорогим парфюмом ощутимо потянуло. Одет стильно и в тон. На вид — преуспевающий, чуток молодящийся, уверенный в себе мужик лет так пятидесяти.

Скосив глаз — глянул в пакет: вино и, кажется, фрукты. Точно, яблоки. Сквозь полупрозрачный полиэтилен пятнится рыжими дырами уголок сырной головы. Сверху заваренный в пленку супермаркетовский виноград. Гурман, твою мать…

Ну, когда приедет этот конченый лифт?!

Приехал. Остановился. Словно дверь в операционную, распахнулись створки. Степан прерывает болтовню и поворачивается к Пшевлоцькому:

— Яки ест пана пентро?[165]

Тот, помедлив неуловимое мгновение, спокойно отвечает:

— Усмы.[166]

Старший группы, поворачиваясь боком, уступает дорогу:

— Прошэ![167]

Клиент шагает в сияющую зеркалами могилу. Тихон, двинувшись следом, вытаскивает из кармана небольшой цилиндрик и несильно, но быстро, обогнув клиента рукой, тыкает черной, похожей на фонарик трубочкой в область солнечного сплетения. Журналиста мгновенно отшвыривает на боковую стенку. Тут же вибрирующе хрустит электрошокер Степана. Пшевлоцький, закатив глаза за съехавшими набок очками, тряпичной куклой складывается по частям в углу лифтовой кабины. Я тупо стою у двери.

Упавшее было тело моментально подхватывают и сажают на задницу. Тихон кошкой выскакивает на площадку и, засунув руку за обшлаг, замирает. Степан расправляет Адамчику одежду, лезет к себе за пазуху, достает до боли знакомую эфку, вытаскивает чеку и надевает ее на указательный палец правой руки журналиста. Саму гранату, не отпуская чеки, зажимает Пшевлоцькому в сложенную «ковшиком» левую кисть и, вместе с рукой, засовывает в боковой карман джинсовой куртки. Оборачивается, смотрит на меня, выпрямляется и сипящим шепотом, словно последнюю горячую новость, сообщает:

— Он левша! — Затем несильно стукает сидящего на полу по руке и, услышав резкий, характерный щелчок, делает шаг назад из лифтовой кабины, успев, на прощание, нажать кнопку двенадцатого этажа.

— Быстро, но без спешки! — Подхватив неожиданно крепкой рукой за локоть, он тянет меня на улицу.

Два раза просить не пришлось. Включив внутренний счетчик, я двинулся вслед за Тихоном.

На пятой секунде, уже у выхода со двора, я встал…

— Что за хрень?!

Степан, зарычав на ходу, не останавливаясь, вновь подцепил меня своей стальной клешней…

— Не знал, что ты такая нетерплячка!

Выходя за угол, услышали глухой и низкий удар. Сели в машину, поехали…

Через три часа, успев покрыть сто десять километров трассы, запали в уютном баре курорта Закопане. Прохор и Тихон молча гоняли в бильярд. Мы со Степаном потягивали в углу пиво. Вяленой рыбы здесь не было, зато всяких соленых даров моря в пакетиках за дурные деньги — завались. Но по-любому лучше, чем в полицейском участке. Старший группы читает мне лекцию по прикладному терроризму:

— Если знаючи, с умом покопаться в стандартном запале, то он сработает через десять секунд: тридцать метров, а это уровень десятого этажа, учитывая, что лифт, после последнего ремонта, ползает со скоростью три метра в секунду ровно. Рубишь, Кирилл? Чувак зашел в лифт, подумал, поставил пакет на пол, сел, вытащил чеку — на шестом этаже! зажмурился и, сложившись пополам, прижал гранату к пузу. На десятом «Ф-1» порвала его на куски. Лифт не останавливался — электроника подтвердит: вошел на первом — подорвался на десятом… Нет. На одиннадцатом! Остановок и попутчиков — не было.

— Понятно, Степаныч… Не пережила краса и гордость независимой либерастической журналистики нанесенную подонками-москалями тяжелую душевную травму.

— Нечего ржать — послушай, что ящик говорит… — Он указал подбородком на монотонно бубнящий над стойкой телевизор. Там и вправду все время мелькали портреты и хроника с Пшевлоцьким. Несколько раз, рядом с его фамилией, прозвучало уже выученное мною «samobcjstwo».[168] Это вы пока предполагаете, обвинений в убийстве пока больше. Посмотрим, что вы после многочисленных экспертиз запоете… Кранты: всей свободной и прогрессивной прессе на две недели — мозговая косточка.

— Степан. Долго готовились?

— Да нет. Неделю на все про все. Он-то публичный пацан, на виду все время… и без охраны! — неожиданно улыбнувшись, добавил он.

Странно… Я не чувствовал никакой радости, столь предвкушаемого мстительного удовлетворения. На моих глазах быстро и грамотно, не забрызгав манжет, замочили паскуду, ради которой я откровенно шантажировал Президента Республики и крови которой жаждал год, и… ничего! Даже какие-то кошки соболезнования на душе скребут. Такой вежливый, чистенький, правильный дядечка. Радостно летел куда-то, и тут, на тебе — гранату в брюхо. Может, к жене, детям торопился…

— Это его дом?

— Да нет. Он на постоянке во Львове обитает. Здесь по отелям обычно. На Фалата он снимает квартиру своему мальчику. Вот, решил наведаться, по-заведенному…

— Сын?

— Ты че, Кирилл? — Он удивленно посмотрел мне в глаза и, видимо, увидев в них полное непонимание, вдруг захохотал на весь зал погребка! — Какой сын, братишка?! Говорю тебе «мальчик», понимаешь?! Такой розовый: губки бантиком — жопка пуговицей. Твой Пшевлоцький — альт. Причем альт известный…

— Альт???

— Вот ты даешь, Кирилл?! Как ты поехал на операцию — ничего не зная о клиенте?!

— Не гони на меня… Он, что — пидар?!

— Что за выражения, братишка?! Прямо как в кабаке, чес-слово! Нет такого слова в современном политкорректном мире. Так только неандерталец, типа тебя, может ляпнуть. Те, кого ты по-гомофобски привык обзывать педерастами, теперь — «альты», от уважительного к соотечественникам понятия «граждане альтернативного сексуального выбора»… — мой новый приятель откровенно развлекался. — Вы все там, у себя в Республике, такие дремучие?

— Знаешь, Степа, или как там тебя на самом деле… Весь мир, наверное, именно такой лишь потому, что с некоторых пор вдруг стало принято фашистов называть патриотами, а пидарасов — альтами.

* * *

Выползя из осточертевшего вагона в славном Ростове-на-Дону, я тепло попрощался с моим провожатым.

— Подвезти до пограничного перехода?

— Да нет, брат, спасибо… Еще хочу своих повидать.

— Удачи вам, Деркулов.

— Вам спасибо, Игорь.

Подождал, пока он сядет в такси.

Ну, вот… Пора и мне долги отдавать.

Отошел в тень, вытащил телефон и набрал номер. На втором гудке ответил незнакомый женский голос:

— Слушаю?

Неуловимый акцент выдавал в ней иностранку. Он что — жену сюда приволок?

— Добрый день.

— Добрый…

— Я могу услышать Душана Бреговича?

— Да-а… Кто вы?

— Его старый приятель из Малороссии. Меня зовут Кирилл Аркадьевич. Он — знает.

Буквально через несколько секунд в трубе раздался знакомый прокуренный баритон:

— Это ты, Дракулич?

— Да, брат, привет!

— Привет! Откуда ты?

— Линия чистая?

Душан на миг подвис…

— Не знаю…

— В двух шагах от твоего офиса. Надо встретиться. Только — никого не зови и никому ничего не сообщай. Особенно в редакцию. Понял?!

— Нет проблем! Где, скажи?

— Сам назначай! Лишь бы таксист нашел да никто нам не мешал.

— Помнишь, друг, где мы, когда ты последний раз был тут, говорили?

Ух, ты! Конспиратор, дери тебя за ногу!

— Да, конечно, Душан, — годится. Время?

— Мне десять минут надо.

— Я успею раньше…

Он выглядел, как и прежде — сухопарый, загорелый и откровенно заграничный мужик лет за тридцать с хвостиком. Белые парусиновые штаны, такая же вымятая белая джинса распахнутой рубашки. Беспонтовая майка и мокасины на босу ногу. У нас так только гламурные студенты ходят. Если бы не ломающий нос рваный шрам через всю морду — просто играющий зайчик с обложки.

Обнялись. Сели за угловой столик.

Под тенистым навесом пусто. Пульсирующую в мозжечке кислоту, по моей ненавязчивой просьбе, сменили на протяжный черный блюзняк. В высоких, покрытых стекающими струйками прозрачного бисера бокалах принесли ледяное пиво. Жизнь…

Душан запарился, видно, впопыхах летел. На улице солнце, в преддверии неминуемого осеннего поражения, изливает последнюю ярость. В тенечке, под затянутым диким виноградом тентом, терпимо. Сейчас еще охладимся литром-двумя внутрибрюшного — совсем хорошо станет…

— Ну, как, Душан?

Приятель поставил на стол уполовиненный «для старта» бокал…

— Лучше, чем ебаться!

— Ха! Запомнил…

— Как твои дела, Кирилл?

— Нормально, брат… ты — как. Жену, смотрю, привез…

— Про какую ты по счету говоришь? — открыто улыбнулся серб.

— Ладно, Душан. Давай про дело.

— Давай!

— Ты здесь иностранных журналистов много знаешь?

— Всех.

— Можешь незаметно организовать сходняк в указанном мною времени и месте так, чтобы в этот же день информация пошла по мировым СМИ?

— Могу собрать. Волна пойдет — по информационному поводу смотря. Если.

— Повод нормальный, Душан, не волнуйся… Добровольная сдача Деркулова.

Специальный корреспондент белградской «Политики» аккуратно поставил стакан на пробковый пятачок подставки и, подняв полные смятения карие глаза, спросил:

— Что ты говоришь?

День вошел в пик Появилось еще несколько посетителей. Блюз, по многочисленным просьбам и так изнывающих от зноя трудящихся, сменили на нейтральный джаз. Учитывая цвет купюры, которую получил от меня бармен, можно надеяться, что зажигательной попсы и лагерного шансона сегодня в программе уже не намечается.

С Душаном сложнее…

— Тебя казнят, друг.

— И правильно сделают. Так и надо! Причем дважды… Сначала — расстрелять, потом — повесить…

— Не понимаю!

— Просто. Смотри… Нам, Восточной Малороссии, нужен мученик… Икона! Не просто очередной разорванный под бомбежками или насмерть забитый в лагере для перемещенных, а жертва международного произвола. Масштаб, понимаешь? — Серб неудовлетворенно скривил изуродованное лицо… — Давай начистоту, Душан. Деркулов сейчас прославленный полевой командир. Живая легенда Республики. И… объявленный в международный розыск, всемирно известный военный преступник. Палач и мясник. Имидж, как тебе известно, это — все. С обеих сторон фронта у меня слава — еще поискать. Казнив меня, они создадут икону. Знамя борьбы. И, заметь, не только в Конфедерации, а везде, где ковровым налетом проехались национальные интересы Пендосии. Про Югославию, например, рассказывать?

Спецкор мрачно улыбнулся:

— У нас многие сидят в Гааге. Слободан умер в тюрьме. И что? Он не икона. Его сколько до сих пор проклинают?

— Все клянут?

— Нет. Не все, конечно…

— Он ответил за свои ошибки! У кого их нет? По полной программе ответил… Я же хочу ответить за свои. Это — вторая причина…

— Ты солдат. Ты приказы выполнял. Ты не командовал!

— Командовал… До ста бойцов было в подчинении. Отдавал приказы и сам убивал… Да какая разница, брат! Не о том речь… Заповедь — кто отменял? На тот свет я поволоку обиды на свидомитов?[169] — Внимательно слушающий серб раздраженно развел руками. — Пойми, Душан, каждый творит в своей жизни, что пожелает, но и обязанности ответить за содеянное никто не снимал. Я хочу — ответить… Конечно, и рассказать фашикам все, что у меня поднакопилось… Но и уплатить за свершенное — тоже.

— Ты странный всегда был и есть. Тебя трудно понимать. Посмотри. Люди живут. Радуются. Жены, дети, друзья. Почему твоя жизнь — кровь и война? Пройдет, кончится, как у нас, надо жить будет. Ты сам нашел свою войну. Сам на нее приехал. Сам продолжаешь. Сам хочешь погибнуть. Ты себя убиваешь! Не фаши. Ты!

— Все сложнее, Душан. Мир изменился. Мы вынуждены это признать. Полностью сменились жизненные приоритеты. У людей теперь новая вера, новое Евангелие: «Возьми от жизни все!»

— Нет, Деркулов! Они устали от великих идей, забирающих миллионы их жизней! Они не хотят умирать за чужие теории. За чужие идеи! Какое дерьмо — умирать за чужие интересы!

На нас стали оборачиваться…

— Не кричи, а то съемочную группу привезти не успеешь.

Мой приятель раздраженно допил бокал и жестом показал вертлявой официанточке: «Повторить!»

— Мир, к сожалению, сложней, дружище Душан. Сказав «а», ты неминуемо вынужден сказать «бэ», потом «вэ» и — далее по списку, пока алфавит не кончится. Невозможно после буквы «а» подставить, например, «дабл-ю» или «зет». Так и в жизни… Сказав самому себе: «Беру от жизни все!» — человек словно заключает сделку с Сатаной. Теперь он весь погружается в тварный мир и, понятно, вынужден отринуть от себя мир горний. Можно, конечно, попытаться совместить полезное с приятным, но тогда все происходит по пословице про «рыбку съесть». Лишь три пути ведут к соприкосновению с духовным: истинная вера, познание и творчество. Избравший наслаждения мира автоматически вынужден отринуть от себя все базовые составляющие религии, науки и культуры. Какой может быть пост, принятие святых таинств и упокоение в воцерковленной жизни у сражающегося за канонизированное на глянцевых страницах благополучие?! Все, что мешает успеху, — тормоз! От него надо отказаться! Срочно!!! И… на помойку летят — достоинство, благородство, справедливость. Вспомни их пословицу: «Зачем бедному гордость?» Да ладно… Ты видел когда-нибудь кормящихся у суки щенков?

Мой журналист, перекосив брови, на миг задумался:

— Конечно…

— Какой там самый крепкий, сильный и здоровый?

— ?..

— Тот, кто, всех расталкивая, по головам лезет к мамкиной титьке! Какой же еще!!! Что ты тормозишь, ей-богу! Никто ничего нового не придумал. В жизни — именно так Если хочешь добиться благополучия, то вынужден идти по головам. Во вселенской церкви «Взять от жизни все» — сумасшедшая конкуренция, однако…

— Да… Принесу вам не мир, но меч. Так, кажется…

— Так. Все это было и раньше. Помнишь, как ранее, в идейные годы, клеймили мещанство и обывательскую психологию? Посмотри на хохлов и нынешние результаты их исконной жадности и фундаментального похуизма! Да что народ… Замечал, почему многие бабы к середине жизни превращаются в мутноглазых, тупорылых коров?

— Что?

— Да просто! Вот она — девочка, ласточка… оглянуться не успел, а рядом тупой, жирный пингвин. Но недоумение — это только когда глаза, например, любовью зашорены и ты продолжаешь в этой твари любить всю ту же невинную девчушку твоей молодости. На самом деле перечисленное мною — один и тот же процесс. Женщина, как робот, запрограммирована природой на материнство, на сохранение очага. Все остальное — побоку! Как только у нее появляется этот объект сохранения — тут же включается программа. И вот — але! барабанная дробь! и… волшебная метаморфоза — в мусорную корзину летят навязанные всей мировой культурой ограничения и условности, и перед нами предстает лишь самка, готовая за место в маршрутке для своего великовозрастного оболтуса вцепиться любому в зенки; или только потому, что ее дома, лежа на диване, ждет некормленый, воняющий потом, безмозглый импотент — прущая без очереди, напролом, дурная бабища.

— Не все про таких…

— Понятно! Вот, послушай… Помню, года за три до войны был со мной случай. Вот тогда — скальпелем по глазам — увидел истину. Наяву, как рентгеном, заглянул в саму суть проблемы… Поехали мы с одним приятелем-юристом деньги получить в банке. Его отделение находилось в торговом комплексе «Дом одежды». Советская! Ты должен помнить эту улицу. Три шага до «Перника» и «России». Центровее только площадь Героев Великой Отечественной войны, через одну остановку. Выходим из маршрутки. Замечаю присевшую на корточки в углу остановки девочку лет около двадцати. Сидит, дубленку запахнула, болтает по мобилке. Ну, мало ли их, говоруний, — скользнул взглядом да пошел. Единственное, из-за чего приметил, слишком уж низкая посадка. Сидя так — ноги затекают. Выходим минут через пять. Адвокат уезжает. Я жду свой «сто тридцать второй» маршрут «А». Поворачиваю башку. Сидит на том же месте, но уже не трендит по телефону, а в сумке вошкается. Метров пять до нее. Вдруг, боковым, примечаю, что она вытаскивает влажные салфетки — достает по одной штуке и лезет ими сбоку стенки короба остановки — под жопу. Дубленка все закрывает, ничего не видно, но понятно ведь! Думал — обоссалась девка. Какой!!! Встает, заправляется и молча уходит. На земле куча желтой полужидкой дрисни. Понимаешь, брат?! Она просто села посрать — в центре города! Придавило девочку неожиданно. Для отвода глаз — болтала по телефону. Подтерлась, встала и пошла, как ни в чем не бывало. Вот и все… Да и правильно, как они говорят: «Что естественно, то не безобразно». Про потрахаться среди бела дня или — за щеку — прям на площадке дискотеки, я уже и не говорю — в порядке вещей… Плоды продвинутой цивилизации, так сказать. Брать — так все, везде и сразу! И одна икона — зеркало! Вот и все секреты, брат. Да и всегда так было…

— Больше стало, друг, сейчас.

— Да. Больше, Душан. Теперь на танковых гусеницах нам везут эту программу сразу для всех наших народов. Юниверсал-пикчерс-презентс-нах! «Бери от жизни все» — это механизм порабощения нового века. Еще чуть-чуть, и штыки уже не понадобятся: как только в мобильники вмонтируют компьютер, телефон станет показывать кино и ТВ в реал-тайме да сравняется по цене с блоком сигарет — тогда обойдутся вообще без армий. К пиву, что даже и не пиво теперь, а какая-то сбивающая шары слабоалкоголка, уже всех приучили, как к норме, даже детей. Проповедники всех мастей уже давно у нас — стадами пасутся. Да и вообще… Нищая страна, в которой земными богами являются охмелевшие от вседозволенности чинуши и достигшие вершин потребительского рая мелкие лавочники, в то время как ведущие журналисты областного масштаба прозябают, в лучшем случае, на триста баксов в месяц, — обречена по определению. Войны теперь ведут не полководцы — то хохлы поторопились, а те, кто на общественное мнение влияет. Недолго осталось ждать… Вэлком в эпоху модернизированного неоколониализма. Пендосы, на своем большом острове, по-прежнему рулят туземцами… И горе побежденным! Вот он — новый Рим…

— И ты решил теперь сдаться? Вместо борьбы?!

— Нет, Душан! Нет!!! Я решил лишить их самой сути этой битвы. Главного приза — ради чего их кукловодами все и затеяно… Решил спасти свою бессмертную душу.

* * *

На безразмерной площади меж взлетно-посадочных полос международного аэропорта несколькими малыми группками стояли люди в военной форме. Среди них своей непохожестью, немонтируемостью в окружающую обстановку выделялся закованный в наручники средних лет мужчина в потрепанном солдатском бушлате. Короткий ежик припорошенных сединой волос теребил влажный, ознобистый утренний ветерок. Он, не говоря ни слова, смотрел вдаль. Неподалеку выруливал сияющий полированным зеркалом брюха самолет.

Стоящий рядом офицер, с любопытством вглядываясь в арестованного, спросил:

— О чем вы сейчас думаете, Деркулов?

Мужчина перевел вернувшийся в действительность взгляд и спокойно ответил:

— О дверях милосердия, нам отверзаемых…

Второй, судя по погонам — старший по званию, спросил у напарника:

— Со on przemawia?[170]

— Ja nie rozumiej. To jest pomylonym slowami.[171]

Ветер, заворачивая кольцами промозглую морось, теребил неподалеку висящие на флагштоке государственные флаги. На бетоне лежали бескрайние лужи. Ночью шел дождь.

Весна 2005 — лето 2007 г.

Город Луганск