Украденное счастье Рой Олег

А они здорово проголодались! Анрэ уплетал за обе щеки и салат, и заливное, и жареного поросенка с картошкой, Софи от него не отставала. Оба раскраснелись, поглядывая друг на друга, и постоянно фыркали.

У Анрэ было необыкновенно легко на душе. «Может, и правда она есть на свете – эта самая любовь?» – думал он. Он рассказал бабушке Софи о себе, своей жизни, об отце, о матери, о том, как она его, Анрэ, любила, как он обожал ее, как страдал, когда ее не стало, и как ему не хватает ее до сих пор.

Бабушка внимательно слушала и кивала головой.

– Да, боль по ушедшим родным остается с нами на все жизнь. Я уж совсем не девочка, а до сих пор помню маму, жалею, что ее нет рядом. Бывает, сижу вот так, думаю о ней, перебираю в памяти события и вдруг вспомню, как нагрубила ей или обидела ни за что… И так горько становится, – она провела рукой по глазам, смахивая накатившую слезу, – так горько… Но что я могу теперь поправить? Ничего…

– Не надо, ба, – Софи дотронулась до ее руки. – Не плачь, пожалуйста.

Девушка была так счастлива в этот день, и ей совсем не хотелось, чтобы кто-то сейчас омрачал ее радость переживаниями и слезами.

– Не буду, не буду. Просто так, к слову пришлось, вспомнилось… – бабушка снова улыбнулась, ласково посмотрела на Анрэ и Софи и заговорила о другом: – А знаете, думаю, у вас скоро будет ребенок. И сдается мне, что девочка.

Они переглянулись и громко засмеялись. Бабушка спросила:

– А что вы все смеетесь?

– Смешинка в рот попала, – ответил Анрэ и хихикнул.

– Вкусная? – улыбнулась бабушка.

– Ой, вкусная! – залилась звонким смехом Софи.

– Ой, а что ж вы есть-то перестали? Кушайте, кушайте! – Глаза бабушки излучали радость. – Анрэ, положить тебе еще кусочек поросенка? Сейчас десерт будет, твой любимый, Софи, вишневое желе.

Когда они уезжали, бабушка проводила их до ворот сада, поцеловала Софи, потом – Анрэ.

– Не забывайте меня, – тихо попросила она. – Я вам всегда буду рада.

Она еще долго махала им вслед, пока их автомобиль не скрылся за поворотом.

Но в следующий раз они оказались здесь уже на бабушкиных похоронах…

Свадьбу справляли у Анрэ. Даже став директором банка и состоятельным человеком, он не стал обзаводиться новым жильем, считая, что надежный и просторный дом, выстроенный когда-то стариком Верфелем, выглядит вполне респектабельно. Здание лишь обновили, перестроили летнюю веранду, сделали косметический ремонт в комнатах, обставили их новой мебелью, привели в порядок сад.

Анрэ и Софи, оба католики, венчались в главном костеле города. Невеста в роскошном платье, напоминающем бальные наряды столетней давности, была ослепительно хороша. Стоя рядом с ней перед алтарем, Анрэ досадовал на то, что пышная фата скрывает от него ее лицо, – ему постоянно хотелось любоваться своей Софи. Падре Валентин, маленький, толстенький, с блестящей лысиной, был настроен добродушно, не переставая улыбался молодым, словно подтверждая своей улыбкой, что они на пороге рая. Когда же падре, посмотрев Софи прямо в глаза, вопросил, желает ли она выйти за Анрэ замуж, она ответила прерывающимся от волнения голосом:

– Да, конечно! – и, слегка наклонившись к жениху, прошептала: – У меня больше нет иных желаний, только ты!..

Анрэ слегка дотронулся до ее руки:

– Какой же этот падре смешной, правда?

Во время обручения вышло досадное недоразумение. Надевая на палец жениха кольцо, Софи случайно выронила его из дрожащих пальцев. «Ой, как нехорошо, дурная примета!» – ахнула за спиной какая-то женщина. Но, к счастью, кольцо не упало на пол, а застряло в многочисленных складках пышного подвенечного платья. Невеста быстро нашла его, и все уладилось.

Гостей на свадьбе было немного, человек двадцать, не более, – только родственники и самые близкие знакомые. Жених пригласил нескольких нужных людей, лучших клиентов банка, да ближайшего друга, юриста Макса Цолингера. Со стороны Софи были только две подружки – Джина и Эльза, родители и дядя Роберт с семьей. Бабушка приехать не смогла, ей нездоровилось.

Дино и Тереза Дзофф, отец и мать невесты, впервые оказались в доме Анрэ и были приятно удивлены.

– Какой большой дом! – ахнула новоиспеченная теща, выходя из автомобиля. – А кто же им занимается? Вы держите постоянную прислугу или у вас приходящие горничные?

– Я сам все делаю, – весело отвечал Анрэ. – А теперь мы вдвоем будем справляться.

Тереза недоуменно поглядела на Анрэ:

– Но это же невозможно! Здесь же, наверное, уйма комнат. Как же… – в глазах ее была растерянность.

Анрэ захохотал:

– Я пошутил. У меня в доме живут три добрые феи – мои тетушки. Милые, прекрасные старушенции. Они ежедневно убирают, протирают пыль, полируют зеркала, дверные ручки, люстры – словом, все, что блестит. Иногда даже пытаются навести порядок, по их понятиям, и в моем кабинете. Но здесь за ними нужен глаз да глаз. А то так все начистят, что потом я буду долго искать нужные мне бумаги. Очень уж они у меня старательные… Идемте, я вас с ними познакомлю. Боюсь, они все еще хлопочут на кухне, готовя праздничный обед. Вообще-то я хотел заказать еду в ресторане или пригласить поваров, но старушки разобиделись… Пришлось пойти у них на поводу.

Он не ошибся – Анна, Ганна и Фелица действительно были так увлечены готовкой, что не заметили приезда молодоженов. Поднялся веселый переполох. Тетушки спешно стаскивали фартуки, мыли руки, торопились переодеваться и поправлять прически, но при этом не забыли рассыпаться в комплиментах супругам Дзофф, какая у них очаровательная дочь, и рассказать, что уже успели полюбить Софи, как родную.

Родители Софи осмотрели дом и остались очень довольны. Им понравились и большие комнаты, и недавний ремонт, и старинные зеркала, и со вкусом подобранная коллекция картин, а уж библиотека просто привела их в восторг – столько книг! Но больше всего Терезу поразил порядок, царивший в доме. И Дино тоже был восхищен.

– Прекрасно, все прекрасно! – повторял он. – Милый дом, милые люди… Я надеюсь, что Софи здесь будет хорошо. Правда, Софи?

– Конечно, папа! – улыбнулась Софи. Тогда она не сомневалась в этом ни минуты…

За свадебным столом царил Анрэ. Он расточал любезности всем дамам, молодым и не очень, принимал подарки, шутил, произносил тосты, незаметно для гостей командовал официантами, направлял шумное застолье – словом, был настоящим хозяином своего дома, теперь уже дома женатого человека. Было весело, все танцевали до упаду. В разгар праздника случилась еще одна неожиданность – сам мэр города нашел возможность приехать на свадьбу и лично поздравить молодых. Он произнес дежурный тост, выпил шампанского за здоровье жениха и невесты, но при этом казался чем-то озабоченным. Улучив момент, Анрэ отвел его в сторону и тактично поинтересовался, что случилось. Оказалось, что все дело в мэровой дочке, которая накануне устроила скандал родителям, запрещавшим ей встречаться с каким-то нищим студентом.

– Я ей таких женихов сватаю, а она… – Мэр махнул рукой.

– А студент-то кто? – улыбнулся Анрэ.

– Да какой-то голодранец, приехал неизвестно откуда к нам в Лугано, комнату снимает вдвоем с другом, таким же, наверное, голодранцем.

– Я тоже был когда-то студентом и тоже снимал комнату с другом. – Анрэ вспомнил те времена, Наташу, и у него больно сжалось сердце.

– Ну и что? И я был студентом, – мэр покачал головой. – Но разве мы были такие? Этот тип хотя бы раз показался нам на глаза, поговорил с нами! Как-никак единственная дочь! Так нет, приедет на своем мотоцикле, посигналит под окнами – и она бегом к нему. Вспорхнет на эту тарахтелку – только мы ее видели. Куда едут, зачем, когда вернется – ничего нам не говорит. Вот так, растишь-растишь дочь, – грустно подвел черту мэр, – а появится вот такой с мотоциклом – и родители уже не нужны.

Анрэ слушал, сочувственно кивал, а про себя думал:

«Ну уж нет, у меня все сложится по-другому! Моя дочь, которую родит мне Софи, будет меня и любить, и уважать… Уж я сделаю все, чтобы она всегда нуждалась во мне больше, чем в ком-либо другом… Я никогда не позволю ей предать меня, променять на кого-то другого. Или на что-то другое, как это сделала Наташа!»

После разговора с женихом мэр несколько повеселел, вернулся к столу и опять взял слово. Сначала он рассыпался в комплиментах родителям Софи – за то, что воспитали такое прелестное дитя; потом заговорил об отце и матери Анрэ, которым, к великому сожалению, не удалось дожить до этого счастливого дня.

– Посмотрите на молодых, – говорил мэр. – Они настолько счастливы, что даже мы все, находящиеся рядом с ними, забываем о своих заботах и неприятностях и становимся счастливыми.

«Я счастлив. Он прав – я очень счастлив, – думал Анрэ. – Слышишь, Наташа? У меня все прекрасно! У меня собственный банк, разворачивающийся нефтяной бизнес, хороший дом, а теперь еще и благополучная семья! И у меня опять будет дочь, которую теперь уже никто не отнимет. У тебя не получится испортить мою жизнь, что бы ты для этого ни сделала!..»

Когда гости разошлись и они остались вдвоем, Анрэ накинулся на Софи, как изголодавшийся зверь. Он был неутомим, она изобретательна. Кровать, широкое старинное ложе, приобретенное Анрэ в дорогом антикварном магазине, только поскрипывала да поохивала. Заснули молодые только глубокой ночью. Софи положила голову мужу на грудь, он обнял ее за плечи. А наутро оказалось, что рука Анрэ так затекла, что ему стоило больших усилий вернуть ей чувствительность.

Началась новая жизнь. Утром Софи готовила завтрак, поднимаясь раньше мужа минут на пятнадцать, а то и на полчаса, в зависимости от того, что за блюдо планировалось сделать. Она ни разу не позволила себе поваляться в постели, хотя он всегда говорил, целуя ее:

– Ты бы поспала еще, дорогая! Я сам все приготовлю.

– Сам?! А я на что? Или ты хочешь, чтобы тебе подавала завтрак одна из наших старых фей?

– Только не это, – смеялся он. – Они закормят меня овсянкой и своим анисовым печеньем. А я на него уже смотреть не могу!

Софи стряпала какой-нибудь восхитительный полувоздушный омлет, и они вместе садились за стол. Потом Анрэ уезжал в банк, молодая жена провожала его и, предоставленная самой себе, целый день принимала ароматические ванны, листала модные журналы, бегала по магазинам, перезванивалась с подругами, слушала музыку, наряжалась, словом, жила жизнью счастливой молодой женщины. При этом она оказалась хорошей хозяйкой, всегда четко знала и помнила, что нужно в первую очередь убрать, починить, купить, постирать и приготовить. Тетушки-феи безропотно передали ей бразды правления, отойдя на скромные роли прислужниц в собственном же доме, и Софи очень быстро научилась командовать ими, распределять обязанности и отдавать распоряжения.

Уже с утра, с самого отъезда мужа, она ждала вечера с таким нетерпением, что если бы это ожидание можно было перевести в киловатты, то раскалились бы провода электропроводки, зажглись бы все лампочки в доме и даже не включенным в сеть утюгом можно было бы гладить рубашки. Несколько раз в день она под самым пустячным предлогом, а то и без всякого предлога звонила мужу в банк и сообщала, как соскучилась по нему. Анрэ же, как только в работе появлялось не занятое переговорами время, тут же уезжал домой – прежде он никогда не позволял себе уйти со службы раньше. Они запирали двери на ключ, отключали телефон и бросались друг к другу в объятия.

В выходные молодожены выбирались за город, ездили в Италию, на озеро Комо, что в Ломбардских Предальпах, совершали и более дальние поездки – в Женеву, Милан, Геную. Как Софи нравилась такая жизнь! Дино, ее отец, был хоть и состоятелен, но скуповат, и, живя в родительском доме, она никак не могла похвастаться, что утопает в роскоши. А Орелли был действительно богат, дела его шли успешно, и, что самое главное, он практически ни в чем не отказывал молодой жене. У нее появились шикарные наряды, украшения и прочие вещи. Не проходило и недели, чтобы банкир не делал своей супруге какого-нибудь дорогого и со вкусом выбранного подарка. Софи каждый раз радовалась как ребенок и бросалась его целовать, а феи-тетушки с умилением наблюдали за ними и улыбались. Казалось, счастье навсегда поселилось в этом доме…

Анрэ постоянно говорил об их будущей дочке, о том, как они ее будут растить и воспитывать. Сразу же после свадьбы он велел освободить самую светлую и просторную комнату в доме – «здесь будет детская», – оклеить ее розоватыми обоями, утеплить окна, чтобы ребенку не дуло. Он даже начал покупать кукол и детские книжки, несмотря на протесты Софи, уверявшей, что это дурная примета, зачитывался всевозможными пособиями по педагогике, делал выписки, подчеркивал в книгах те места, которые одобрял, и жирно вымарывал то, с чем был не согласен. Однако долгожданная беременность все не наступала. Раз в двадцать восемь дней Софи вынуждена была сообщать мужу неприятную новость и при этом чувствовала себя все более и более виноватой, а тон, которым он спрашивал: «Что, опять нет?» – становился все строже и строже.

Анрэ начал задерживаться на работе, приходить поздно, жаловаться на усталость, когда она пыталась затащить его в постель.

– Дорогая, не сейчас. Я так вымотался. Сегодня была чертовски важная встреча с партнерами из Женевы.

Софи надувала губки. Потом, когда они ложились спать, она вновь начинала приставать к нему. Иногда Анрэ сдавался на милость победительницы и опять бывал нежен и по-хорошему груб. Тогда Софи опять видела в нем своего Анрэ, своего мужа, своего любимого мужчину, и была от счастья на седьмом небе. Но, как правило, это случалось только в определенное время – в течение нескольких дней, когда у нее должна была быть овуляция. Однако все безрезультатно.

Где-то через полгода после свадьбы Софи всерьез задумалась на эту тему, через год запаниковала. Что происходит? Почему она, молодая и здоровая женщина, не беременеет, хотя они с мужем ни разу не пользовались никакими контрацептивами? Неужели она бесплодна? Софи посоветовалась с матерью, и Тереза, как могла, утешила дочь – ничего страшного, такое бывает, она сама забеременела только через семь месяцев… Молодая женщина успокоилась, но ненадолго. Больше всего ее волновало не столько отсутствие ребенка (честно признаться, она и сама не знала, готова ли к материнству и хочет ли его в свои двадцать три года), сколько поведение Анрэ. Муж с каждым днем отдалялся от нее. Их замечательные поездки по выходным, совместные завтраки, вечерние посиделки в сумерках на веранде сами собой прекратились. Как и подарки Анрэ. Теперь она испытывала смущение, даже когда просила у него денег на хозяйство. Ей казалось, что муж смотрит на нее так, словно хочет сказать: «Ты не заслужила никаких денег, раз у тебя нет ребенка!» Теперь глава семьи редко бывал дома и перестал сообщать ей о том, куда и зачем ездит. Хуже того, он почти не разговаривал с ней, разве только спрашивал постоянно: «Почему у тебя нет детей, Софи?» Как будто она могла дать ответ на этот вопрос! Бедная женщина обошла всех врачей, сделала множество анализов и исследований (на это Анрэ денег не жалел), но доктора твердили в один голос: «Все в порядке! Вы здоровы. Просто подождите немного». Но Анрэ не хотел ждать! А Софи то и дело посещала страшная мысль: «Он бросит меня и уйдет к другой!» Этого она боялась больше всего на свете. Софи до безумия, до исступления любила своего мужа.

После свадьбы прошло два года, когда одна пожилая женщина, с которой Софи разговорилась в приемной очередного врача, вдруг сказала ей:

– Дорогая моя, а вы в церковь ходите?

Софи даже растерялась. Семья ее была, можно сказать, неверующей, и оттого, если не считать крупных праздников, концертов органной музыки и посещений архитектурных памятников на экскурсиях, молодая женщина почти никогда не заглядывала в храмы.

– Сходите обязательно, – продолжала тем временем собеседница. – Исповедуйтесь, примите причастие… А когда почувствуете, что очистились душой, обратитесь с молитвой к Богоматери. Уверяю вас, подобное средство помогает лучше всяких врачей.

Софи послушалась совета, сделала все необходимое и добрых полчаса простояла в костеле перед скульптурным изображением Мадонны, заливаясь слезами и вознося Пречистой Деве свои горячие мольбы. Когда она вышла из храма, на душе было так легко, что хотелось петь. Подняв глаза, Софи с удивлением увидела, что серое небо позднего ноября расчистилось – там не было ни облачка, солнце светило ярко и весело, словно весной, а в вышине летали белые голуби. «Добрый знак!» – будто бы шепнул кто-то внутри.

Через несколько дней Софи почувствовала, что у нее наливается и побаливает грудь и тянет поясницу. «Возможно, это ничего не значит, – уговаривала она себя, боясь поверить и потом жестоко разочароваться. – Такое иногда бывает перед менструацией». Потом вдруг открылась острая, несвойственная ей ранее чувствительность к запахам и стало тошнить по утрам.

– Что с тобой? – спросил за завтраком Анрэ, заметив ее состояние.

– Ничего-ничего, – спешно ответила она. – Видимо, паштет, который я ела вчера на ужин, оказался несвежим.

Взгляд Анрэ потух, и он, потеряв к ней всякий интерес, снова углубился в газету.

Каждый день Софи с тревогой и надеждой всматривалась в календарик, в котором, подобно миллионам женщин на земле, раз в месяц обводила числа. Послезавтра… Завтра… Сегодня… Должно было быть вчера, но один день ничего не значит, у нее и раньше случались задержки… Позавчера… Три дня назад… Неделю… Десять дней…

– Поздравляю, фрау Орелли, вы беременны! – сказал, наконец, врач, снимая резиновые перчатки. – Насколько я могу судить, срок еще небольшой, недель, может быть, пять. Но этого уже достаточно, чтобы точно диагностировать беременность. Что с вами? Вам плохо? Сестра, сестра, скорее сюда!

К счастью, обморок был кратковременным и, как ее заверили, неопасным.

– Такое иногда бывает с дамами в вашем положении, – успокоил доктор. – Старайтесь не носить тесного белья и как можно чаще бывайте на воздухе.

Весь день она не находила себе места, не зная, как сообщить такую новость Анрэ. Звонить в банк она не решилась, а он, как назло, в тот вечер очень задержался и приехал, когда большие часы в столовой уже пробили девять.

Он пришел хмурый, чем-то озабоченный, отказался от ужина – видимо, уже поел в городе с кем-то из нужных людей. Анрэ хотел сразу подняться наверх, но она его остановила.

– Дорогой, нам надо поговорить.

– Ну что еще? – недовольно пробурчал он. Не иначе, ожидал, что она сейчас снова попросит денег. Но сегодня его реакция ничуть не обижала Софи. Ее всю переполняло радостное возбуждение и предвкушение.

– Присядь, пожалуйста! Ты себя хорошо чувствуешь?

– Да нормально я себя чувствую! В чем дело? – Он уже начал раздражаться.

– Мне надо тебе кое-что сообщить… Ты только не волнуйся…

– Да что случилось, черт возьми?..

– Дорогой… Я беременна.

Что тут началось! Анрэ сначала встал, потом снова сел, обхватив руками голову, потом вскочил, схватил Софи в охапку и закружил с ней по комнате:

– Софи… Софи-и… Любимая, дорогая, обожаемая моя!

– Осторожно! – счастливо смеялась она. – Ты меня уронишь.

– Да-да, конечно. – Он бережно опустил ее, стал на колени, обнял ее ноги и зарылся лицом в юбку. – Сколько, сколько ей?

– Кому – ей? – не поняла Софи.

– Моей девочке.

– Но, Анрэ! Ребенок еще не родился, откуда ты знаешь…

– Да-да, – перебил ее Анрэ, блаженно улыбаясь. – Я помню – девять месяцев. А сколько она уже там сидит?

– Около пяти недель.

– Пять недель… Боже, какое счастье! Уже пять недель у тебя в животе моя крошка, а я ничего не знал… Постой, так что же это получается? Она родится… Сейчас-сейчас… В июле!

– Да, по моим подсчетам тоже получилась середина июля.

Анрэ вдруг взял хрустальную рюмку, стоявшую на комоде, и с размаху швырнул ее на пол.

– Ты что делаешь?! – Софи с изумлением взирала на чудачества мужа.

– Есть такой обычай в России. Надо бить посуду на счастье, чтобы оно, счастье, не отвернулось.

– Чушь какая-то!

– Ничего не чушь. В приметах заключена народная мудрость.

С этими словами он подошел к антикварной вазе, которой очень дорожил и – Софи даже охнуть не успела – с явным наслаждением обрушил на пол и ее.

С того дня Анрэ полностью переключился на ожидание дочки. Странное дело, у него не было ни малейшего сомнения в том, что родится именно дочка.

– Непременно будет девочка, это факт, – говорил Анрэ. – И не спорь со мной!

– Ну а если все-таки мальчик?.. – спрашивала Софи.

– Нет, девочка, – стоял на своем Анрэ.

– Странно. Все мужчины хотят сыновей, наследников. Представляешь, такой же, как ты: твои глаза, твой ум, твое нахальство…

– Нахальство?..

– Ну да, твое нахальство. Ты ведь бываешь такой… такой напористый, такой бесшабашный…

– Нет, мальчик мне не нужен, – решительно заявил он. – Я хочу только девочку.

– Анрэ, милый, это ж не от нас зависит… – она даже растерялась.

– Софи, я очень прошу тебя, пусть это будет дочь! Или…

– Или – что?

Ей очень хотелось бы обернуть этот становящийся неприятным разговор в шутку. Но выражение лица Анрэ не оставляло никаких сомнений в его абсолютной серьезности.

– Или мы расстанемся.

– Ты что, ненормальный? – Софи повысила голос почти до крика.

– Может быть, ты права, и я ненормальный… Но пойми ты, мне нужна, мне необходима именно девочка…

Что это с ним? Нос морщится, голос дрожит… Такое чувство, что Анрэ сейчас заплачет.

– Успокойся! – Софи торопливо обняла мужа. – Я очень постараюсь и рожу для тебя девочку.

– Маленькую такую. – На глазах Анрэ все-таки заблестели слезы. Он уткнулся лицом в ее грудь, продолжая бормотать: – Беленькую-беленькую, с золотистыми волосиками и карими глазками… Обязательно чтобы с карими глазками…

Софи гладила его по затылку, по шее, по спине… Но нежности в ее сердце не было – туда впервые заглянула ревнивая обида. Эти слезы, эти трогательные интонации относились не к ней, а к их еще не родившемуся ребенку, перед которым она уже сейчас должна была отойти на второй план…

Теперь вечерами Анрэ снова торопился домой, много времени проводил с женой, часто разговаривал с ней. Но тема у этих бесед была лишь одна – их ребенок, которого он упорно считал девочкой. Анрэ никогда не спрашивал у жены: «Как ты, как твое здоровье?» – всегда только: «Как там она, как чувствует себя моя малышка, моя крошка, моя доченька?» Он строил грандиозные планы, часами мог рассказывать, как будет воспитывать девочку, во что одевать, чему учить, что запрещать и что разрешать. Софи эти разговоры сначала забавляли, потом начали раздражать, а к концу срока и вовсе стали выводить из себя.

Беременность протекала довольно легко, большую часть времени молодая женщина чувствовала себя неплохо и готова была вести прежний образ жизни, но муж категорически запретил ей это. «Теперь для тебя в целом мире существует только одно – материнство, – заявил он. – И ты всегда должна помнить об этом!»

Режим дня будущей мамы был расписан чуть не по минутам, и Анрэ внимательно следил за тем, чтобы график соблюдался неукоснительно. Она должна была питаться строго по часам, есть и пить все только самое свежее и полезное, причем в точно определенных количествах, совершенно независимо от того, какой у нее аппетит. Случались дни, когда Софи вообще не хотелось есть, тошно было даже смотреть на пищу, а иногда она, напротив, умирала от голода и готова была слопать целого быка – но, что бы она ни чувствовала, на столе перед ней была всегда одинаковая порция салата, или каши, или рыбы, или отварного мяса, или пресных овощей. Даже фрукты, которые выбирал для нее Анрэ, – и те, казалось, были всегда одного и того же размера. Ни оставить еду на тарелке, ни попросить добавки, ни пожелать чего-нибудь «вредного» было нельзя. Об остром, соленом, сладком – всем том, чего обычно так хочется беременным, Софи вынуждена была забыть. Ее робкие возражения тут же пресекались неопровержимым аргументом: «Ты что, хочешь вреда нашей девочке?» Разумеется, она не хотела вреда будущему ребенку и, смирившись, делала все, что говорил муж.

И это касалось не только еды. Софи была на третьем месяце, когда Анрэ вычитал где-то, что будущая мама должна как можно больше наслаждаться искусством – это якобы делает ребенка красивее и здоровее. С тех пор не проходило и нескольких дней, чтобы Анрэ не потащил ее в музей или на концерт. Смотреть картины и слушать классическую музыку (хотя сама Софи предпочитала легкую эстрадную или танцевальную) сделалось для нее чем-то вроде обязанности. Ей хотелось бы посидеть с мужем в кафе, сходить в кино, встретиться с подружкой или просто остаться дома, полежать на диване с книгой или посмотреть телевизор, но куда там! Анрэ и слышать об этом не хотел. Если не было концерта или выставки, он вел жену на прогулку в парк или на набережную. «Посмотри, Софи, какой красивый закат!», «Взгляни, как интересно играют краски на глади озера!», «А эти чудесные цветы видишь? Давай некоторое время постоим перед клумбой, ты полюбуешься ими. Пусть наша девочка порадуется!»

Софи быстро уставала от ходьбы, у нее кружилась голова и ныла поясница. Таскать растущий живот с каждым днем становилось все тяжелее, особенно в последние месяцы, когда любая поза была неудобна, ноги и руки сильно отекали и раздувались, а энергичные движения ребенка внутри приносили дискомфорт, а иногда боль. В то время ее меньше всего интересовали рапсодии Эрнеста Блоха или полотна итальянских живописцев, но Анрэ, казалось, не было никакого дела до ее желаний.

Интимные отношения между ними сразу же прекратились, хотя Софи страдала, поскольку ожидание младенца еще больше усилило и без того пылкий темперамент. Но теперь все их супружеские ласки сводились лишь к тому, что Анрэ осторожно гладил ее живот. С первых же дней он начал разговаривать с будущим ребенком, и когда тот впервые зашевелился, это вызывало бурную радость. С тех пор он то и дело прикасался к животу Софи, и движения младенца приводили его в неописуемый восторг. «Моя девочка, ты проснулась? Хочешь поразмяться? Ну давай поиграй с папочкой… Вот как пнула, вот как!.. Смотри, Софи, это ее пяточка! Надо же, ее прямо видно!»

Софи делано улыбалась в ответ, но на душе у нее было скверно. Все девять месяцев ее не покидало ощущение, что из возлюбленной, царицы души и объекта постоянного желания она превратилась для своего мужа в инкубатор…

За две недели до назначенного срока Анрэ отправил Софи в самую дорогую клинику города, под присмотр лучших врачей. Ежедневно, а то и дважды в день он приезжал навещать ее, привозил цветы, подолгу беседовал с персоналом.

– Вы просто счастливица, синьора Орелли, – сказала однажды пожилая медсестра. – Какой у вас заботливый супруг! Только и слышишь: «Как там моя дорогая девочка?» да «Как дела у моей ненаглядной?» Не часто встретишь таких любящих мужей…

В ответ беременная лишь расплакалась, чем вызвала крайнее удивление медсестры. Но не могла же Софи объяснять, что «своей ненаглядной девочкой» Анрэ называет совсем не ее.

Ребенок появился на свет в ночь с двадцать первого на двадцать второе июля. Дорогая клиника полностью оправдала свою репутацию, врачи были на высоте, роды прошли без всяких осложнений. Когда крохотный окровавленный комочек наконец громко завопил, оповещая мир о своем явлении, Софи собрала последние силы и приподнялась на локте.

– Кто? – спросила она, и в ее голосе звучала такая тревога, такое волнение, что акушерка даже испугалась:

– Тише-тише, успокойтесь, все хорошо…

– Кто у меня? – настойчиво повторила роженица.

– Девочка, – ответили ей. – Замечательная, крепенькая, здоровенькая девочка. Да вот, взгляните сами!

Но в тот момент Софи так и не увидела своего ребенка. Услышав ответ на вопрос, мучивший ее все эти долгие девять месяцев, она вздохнула и лишилась чувств.

Дома новорожденную встретили как принцессу. Анрэ в тот день не пошел на работу, тетушки сбились с ног, и даже родители Софи бросили все дела и примчались взглянуть на внучку.

Детская заранее была обставлена красивой дорогой мебелью и битком набита игрушками. Спящую безымянную малышку уложили в кроватку под шелковым пологом. Анрэ так и прилип к колыбельке, рассматривал дочку и умилялся тому, какая она крошечная.

– Представляешь, – шепнула Софи старшая тетка, Фелица, – все это время он, как мальчишка, скакал по дому и кричал: «Дочка! Дочка! У меня дочка! Да-да, я отец, и у меня дочка! Ура!» Мы даже испугались, не помутился ли у него рассудок на радостях…

– Тише, тише, – зашикал на них Анрэ. – Она заворочалась, сейчас проснется… Моя девочка, мой ангелочек…

Ребенок и впрямь проснулся, открыл еще слегка мутноватые, как у всех новорожденных, глаза, видящие другой, неведомый взрослым мир.

– Но у нее серые глаза! – вдруг воскликнул он с непонятной интонацией – то ли обидой, то ли разочарованием в голосе. – Серые, а не карие!

Тереза, новоиспеченная бабушка, поспешила его успокоить:

– Анрэ, дорогой мой, это ничего не значит. Почти у всех новорожденных светлые глаза, а потом, с возрастом, они темнеют. У Софи, например, именно так и было.

– Правда? – проговорил Анрэ с явным облегчением и вновь склонился над кроваткой.

Малышка снова заворочалась, закряхтела и вдруг заплакала, смешно сморщив крошечный нос. Анрэ переменился в лице.

– Что с ней? Что случилось? У нее что-то болит? Может, ей неуютно в этих пеленках? – встревоженно спросил он.

– Что вы, господин Орелли, – покачала головой няня. – Пеленки как пух, я бы и сама не отказалась в такие завернуться. А малютка просто хочет кушать. Всего-то навсего.

Девочку назвали Анжелой – так захотел Анрэ. Почему? Ведь в целой Швейцарии не сыщешь ни одной Анжелы. Тем более в Лугано. Софи предлагала другие, более привычные ее слуху имена – немецкие, итальянские, – но Анрэ был непреклонен: Анжела, и все! И откуда он только взял такое имя? Поразмыслив, молодая мать решила, что идею ему подсказал нашумевший французский фильм, поставленный по роману Анны и Сержа Голон. Но их героиню звали чуть иначе – Анжеликой. А тут Анжела. Софи не слишком нравилось это имя, но она уже давно поняла, что спорить с мужем, когда он настаивает на чем-то, – занятие совершенно бесполезное. Так что ничего не поделаешь, придется мириться с Анжелой.

Ах, как мечтала Софи, что после рождения ребенка все станет по-прежнему! Ей грезилось, что Анрэ, благодарный за то, что она подарила ему дочь, снова будет благосклонен к жене и в их семейную жизнь опять вернется все то, что она вспоминала с такой тоской, – страстность, нежность, задушевные разговоры, совместные поездки и чудесные подарки… Но ничего этого не произошло. Анрэ точно так же, как и до родов, требовал от жены строгого соблюдения режима и с прежней скрупулезностью следил за ее питанием.

– Опять ты за свое! «Того нельзя, этого нельзя»! – передразнивала его Софи. – Ну почему, скажи на милость, мне нельзя съесть один несчастный апельсин? К твоему сведению, в цитрусовых полным-полно витамина С, который просто необходим детям!

– На апельсины у малышки может быть аллергия, – возражал муж. – Лучше съешь яблоко, только обязательно зеленое.

– А может и не быть никакой аллергии…

– Ты что, собираешься ставить эксперименты на нашей девочке? – повышал голос Анрэ. – Я не позволю рисковать ее здоровьем!

– Да ладно, не кипятись, – вздыхала Софи. – Черт с тобой, съем яблоко…

Кормление грудью стало для нее новым испытанием. Этот процесс, как нередко бывает у неопытных мам, вызвал у Софи множество затруднений. Молока было мало, шло оно тяжело, соски сразу же потрескались и не успевали зажить. Пытаясь хоть как-то унять мучительную боль, Софи часто мазала их зеленкой, и оттого ротик малышки был постоянно обведен изумрудным ободком. Анрэ беспокоило не страдание жены, а то, что в организм ребенка все время попадает лекарство. Он просто изводил врачей вопросами, не вредно ли это.

– Может, ты все-таки обойдешься без этой проклятой зеленки? – твердил он жене.

– Но мне больно, Анрэ!

– Потерпи. Не будь такой эгоисткой! Ты мать, ты должна думать не о себе, а о здоровье нашей Анжелы.

С первых же дней появления младенца в доме Анрэ оставил все дела в банке на управляющего и взял длительный отпуск. Он старался присутствовать при каждом кормлении дочки, садился рядом и с блаженной улыбкой глядел на сосредоточенное личико сосущей малышки, на ее перепачканный молоком и зеленкой рот, постепенно закрывающиеся от удовольствия глазки. Смешные причмокивающие звуки, которые издавала крохотная Анжела, казались ему райской музыкой. Однако умиление этой трогательной сценой нисколько не мешало Анрэ строго контролировать процесс. Каждый раз он буквально заставлял Софи до капельки сцеживать оставшееся молоко, чтобы грудь наполнилась новым, и не обращал никакого внимания на жалобы жены, что ей трудно и очень больно это делать. Софи плакала, супруги все время ссорились. И вскоре стало ясно, что молоко у молодой матери начинает пропадать – с каждым днем его становилось все меньше. Не помогли ни лекарства, ни чай с молоком, который Софи, понукаемая мужем, пила чуть ли не ведрами, ни все другие средства, которые советовали доктора и знакомые. Девочке еще не было и двух месяцев, когда ее пришлось перевести на искусственное вскармливание.

– Это ты во всем виновата! – обвинял жену Анрэ. – Ты никогда не хотела ее кормить, боялась испортить фигуру. Какая же ты мать, если форма груди тебе дороже, чем здоровье ребенка! Теперь по твоей милости наша дочка вырастет слабенькой, с пониженным иммунитетом!

– Ну зачем ты так говоришь? – оправдывалась Софи. – Видит бог – я очень старалась и кормила девочку до последнего, как бы мне ни было это тяжело! Врачи говорят, что ничего страшного нет. В наше время многих детей кормят разными смесями, и ничего – вырастают здоровенькими… Но, если ты так хочешь, можно поискать кормилицу.

– Кормилицу? – Анрэ на минуту задумался, но тут же с негодованием отверг предложение жены: – Ну уж нет! Неизвестно, что это будет за женщина, какое у нее здоровье… Если уж так, то придется выбрать молочные смеси – их, по крайней мере, производят солидные компании.

С этого времени Софи стала менее зависима от распорядка дня младенца. У молодой мамы было много помощников – тетушки-феи и приходящие горничные ежедневно тщательно убирали дом, стирали, кипятили и гладили пеленки, а опытная и расторопная няня отлично справлялась со всеми остальными делами. К тому же около дочки постоянно находился Анрэ. Он на удивление быстро выучился пеленать ребенка, сам вставал к девочке по ночам и легко научился понимать причину ее плача. На руках у него девочка почти всегда успокаивалась, и это вызывало у молодого отца прилив необычайной гордости. А Софи все чаще чувствовала себя не нужной.

Их отношения с мужем так и не восстановились. Анрэ интересовался только ребенком, говорил исключительно об Анжеле, о ее здоровье, настроении и развитии. Софи это казалось более чем странным. Конечно, она тоже любила дочку, переживала, если у той болел животик или резались зубы; чувствовала себя счастливой, когда малышка улыбалась ей и тянула к ней ручки; умилялась младенческому лепету и радовалась первым успехам ребенка – вот Анжела научилась переворачиваться, первый раз села, встала, держась за спинку кровати… Но все эти вещи никак не могли заполнить ее жизнь целиком. Софи хотелось жить, как прежде, до беременности, и, самое главное, вернуть внимание мужа. Однако из этого ничего не получалось. После рождения ребенка для Анрэ, казалось, в мире вообще ничего больше не существовало, кроме дочки. И Софи не знала, как к этому относиться. Конечно, здорово, что у ребенка такой любящий и заботливый отец, но…

Но это был уже не тот Анрэ, который обнимал ее когда-то под раскидистым дубом. Он больше не любил свою жену. Он даже не хотел лежать с ней рядом на одной кровати; теперь он спал в своем громадном кабинете один, открыв дверь, чтобы слышать, что происходит в детской, расположенной напротив. Софи не однажды пыталась наладить отношения, но всякий раз натыкалась на холодность. Когда он все-таки вернулся к работе, она несколько раз приезжала к мужу в банк, надеясь этим расположить его к себе. Но в последний раз он так грубо отчитал ее при секретарше, что она забыла туда дорогу.

Чтобы хоть как-то переключиться, Софи начала искать себе занятие. Она попыталась было вникнуть в тайны гончарного искусства – ее подруга Джина, вышедшая замуж за известного писателя, занималась этим с увлечением и даже несколько раз выставлялась в галереях Лугано. Но здесь надо было иметь ангельское терпение, а Софи не могла долго сидеть на одном месте. Потом приятель отца, глава туристической фирмы, предложил ей место в своем бизнесе, для начала в качестве экскурсовода. Софи начала посещать курсы, но быстро потеряла интерес – штудировать специальную литературу ей было скучно, многочисленные имена и даты упорно не желали задерживаться в памяти.

– А давай сходим с тобой в собор, – предложила как-то подруга Эльза, которая на тот момент еще не уехала из Лугано. – Там орган играет… Послушаем нового проповедника. Признаюсь, на меня его речи производят очень сильное впечатление, прямо завораживают. И к тому же он такой хорошенький – просто глаз не отвести. Пойдем? Завтра?

– Идем, – охотно согласилась Софи. – Знаешь, я ведь не была в церкви с тех самых пор, как молилась Мадонне о том, чтобы забеременеть, ну, ты помнишь, я тебе рассказывала…

В соборе было тихо и торжественно. Играл орган, прихожан было довольно много, они сидели на скамейках: кто-то тихо переговаривался, кто-то глядел в одну точку, а кто-то замер, уткнувшись в Библию. Все ждали проповедника.

Молодым женщинам повезло – для них нашлось место на одной из первых скамей. Они молча уселись, Софи чинно сложила руки на коленях. Уже одна только обстановка подействовала – на душе и впрямь стало легче, светлее.

Наконец появился священник. Высокий, статный, с прямым строгим взглядом карих глаз, он был хорош собой, и черный цвет ему очень шел. Софи никогда еще не видела отца Павла, но знала, что многие женщины находят его очень привлекательным, и теперь подумала, что они, безусловно, правы. Впрочем, это ничего не значило для Софи, которая никогда не воспринимала священнослужителей как мужчин. Она и на светских-то мужчин не смотрела – для нее существовал только Анрэ и никого, кроме Анрэ!

И вот под сводами собора зазвучали слова – о терпимости, о любви к ближним, о жертвенности. Софи слушала и не слышала. «Анрэ, что же ты делаешь, зачем ты так изменился? – разговаривала она с мужем. – Ведь я так люблю тебя, я могу все стерпеть ради тебя. Что мне сделать, чтобы ты снова вернулся ко мне? Какую жертву ты от меня ждешь? Ты только скажи…» По щекам покатились слезы, она смахивала их одну за другой, но они все текли и текли, лились сплошным потоком…

– Вот видишь, мы правильно сделали, что пришли сюда, – говорила ей, выходя из собора, Эльза. – По себе знаю: поплачешь немного – и сразу легче становится. Дать платок? Твой, смотрю, уже насквозь мокрый. А какой же все-таки красавчик этот отец Павел! Глазищи вполлица!.. Как взглянет – аж внутри все переворачивается… Кажется, я ему тоже понравилась. Во всяком случае, он то и дело смотрел в нашу сторону, ты заметила?

Софи не отвечала и даже не вникала в ее болтовню. Она прислушивалась к себе – на душе было почти такое же светлое ощущение, как тогда, после молитвы о ребенке.

«Это прекрасно, – думала молодая женщина. – Пожалуй, я теперь часто буду ходить в церковь. Наверняка это поможет мне разобраться в своих чувствах и решить проблемы с Анрэ…»

На другое же утро Софи снова пошла в собор, на исповедь. Сегодня здесь было пусто и тихо, и от этого обстановка казалась еще торжественнее. Молодая женщина некоторое время постояла у изображения Богоматери и затем направилась в исповедальню. Заняла место в кабинке и стала ждать.

Накануне она не спала большую часть ночи, придумывая, что скажет во время исповеди, подбирая слова, которыми собиралась поведать о любви к мужу, его охлаждении и о том, как она страдает от отсутствия духовной и физической близости с супругом. Но как только из-за перегородки прозвучал звучный баритон отца Павла: «Слушаю тебя, дочь моя!» – тщательно подготовленная речь вылетела из головы.

– Я… – пролепетала молодая женщина. – Я пришла потому, что мой муж… Он разлюбил меня, не уделяет мне внимания…

– Ты хочешь сказать, что твой муж больше не делит с тобой ложе?

– Да… – От волнения она спрятала лицо в ладонях.

– И ты от этого страдаешь?

– Очень страдаю, святой отец. Знаю, что это грех, но…

Договорить она не успела. Через мгновение дверца исповедальни открылась, и Софи почувствовала на своем плече прикосновение.

– Доверьтесь мне. – Отец Павел опустился перед ней на колени. – Вы достойны любви. Вы не знаете себе цену.

– Святой отец…

– Не называйте меня так, прошу вас! – страстно зашептал он. – Зовите Лоренцо, это мое настоящее имя. Вы прекрасны!.. Ваш муж просто слепец! Вы с вашей красотой заслуживаете не просто любви, но обожания, преклонения… Доверьтесь мне, и я дам вам все, чего вы хотите.

Он потянулся, чтобы обнять ее колени, но она оттолкнула его и резко поднялась на ноги:

– Вы!.. Да вы с ума сошли! Да как вы смеете? Я замужняя женщина! Пустите меня, пустите сейчас же!

И, прежде чем он успел ответить, Софи опрометью выбежала прочь.

Больше она в церковь не ходила.

Отрывки из дневника Анрэ Орелли

18 июня 1965 года

Эта девочка, Софи, очень и очень мила. У нее есть оба качества, которые я так ценю в женщинах, – карие глаза и чувство юмора. Вдобавок у нее такая соблазнительная попка, и вообще в ней ощущается невероятная сексуальность. Интересно, у нее уже были мужчины? Вроде бы держит себя скромницей… А с другой стороны, иногда так посмотрит, что невольно начинаешь подозревать, что она уже «проскочила в дамки».

9 июля 1965 года

Мне все труднее держать себя в руках. Софи – просто воплощенная чувственность, она так бурно реагирует на поцелуи и даже самые невинные ласки… Надо разведать все ее «тайные тропы» и потом пользоваться этим. Вчера набрел на одно такое местечко – за ушком. Стоит там поцеловать, провести кончиком языка, как она начинает мелко дрожать, дыхание ее учащается, становится прерывистым… Чувствую: когда у нас наконец дойдет дело до постели, скучать там мне не придется!

23 августа 1965 года

Сегодня мне опять приснилась дочка, маленькая, в пеленках. Но на этот раз она лежала на руках у Софи, и та была ее матерью – Софи, а не Наташа! Я проснулся и подумал – а почему бы и нет? Пожалуй, я женюсь на Софи, и пусть она родит мне дочку. Мне вот-вот стукнет тридцать – самый возраст, чтобы вступить в брак. К тому же отец Софи, Дино Дзофф, – не последний человек в Лугано. Его связи могут оказаться полезны для моего банка.

19 сентября 1965 года

Как же долго я ждал момента, когда Софи, как это называется в романах, «станет моей». Однако на деле все вышло намного хуже, чем в мечтах, где она уже давно рисовалась мне любовницей и матерью моей дочки. Сначала-то, до самой постели, все шло гладко… Но в последний, кульминационный момент мне вдруг вспомнилась Наташа – так ясно и отчетливо, будто и впрямь стояла между нами. Меня точно холодным душем окатило, все порывы вмиг угасли. Как же я разозлился! Ведь сколько женщин было у меня между нею и Софи, и никогда ничего подобного не случалось – а тут на тебе! Срочно надо реабилитироваться перед девочкой, пока она не сочла меня импотентом.

21 сентября 1965 года

Все, свершилось! Наконец! Проблемы решены, и все оказалось не так уж страшно. Сегодня мы ездили за город и занимались любовью весь день. И никакая Наташа мне больше не мешала! Выяснилось, что я был прав во всех своих догадках – и в том, что Софи уже не девственница, и в том, что очень чувственна и совершенно неукротима в сексе. Как женщина, как некое (пардон!) физическое устройство, она, пожалуй, интереснее Наташи. Впрочем, не только Наташи, но и большинства женщин, с которыми я был, за исключением разве что шлюхи из домика Кафки.

Софи с радостью приняла предложение выйти за меня замуж. Неужели и правда у меня будет дочь?! Боюсь даже мечтать об этом, чтобы не спугнуть счастье.

Страницы: «« « 12345678 » »»