Крокодил Эртель Александр

– Святая, блядь, – сказала Яга сварливо. – Я тут одна, блядь, колюсь, остальные все – святые.

– У меня ВИЧ, – сказала Светка.

– Откуда ты знаешь? – спросила Яга, не меняя позы.

– В диспансере сегодня была. Там сказали.

– А ты че, анализы, блядь, сдавала? – повысила голос Яга.

– Они же каждый месяц сыпали бумажки в почтовый ящик – вызовы.

– Я ж тебе сказала: каждый день, блядь, ящик проверяй, чтобы мама не видела. Нахуй ты туда пошла?

– А че мне, без терапии жить? У меня и так уже иммунитет упал!

– Блядь, пей свою терапию. Залечат тебя теперь, от их лечения быстрей сдохнешь.

– Иди сдай анализы, – пробубнила Светка. – Может, у тебя тоже ВИЧ.

– А мне похуй, – ответила Яга и откинулась на подушку.

– Че тебе похуй? Других заразишь.

– А мне похуй… – Яга покрутилась в кровати, выгибая руки и ноги. – Че, воды принесешь? – спросила она.

Светка промолчала, прислонилась спиной к стене, сложила на животе руки, но сразу их отдернула. За окном стемнело. Занавеска почернела. Почернели и тени, собравшись в выемках на Светкином лице, особенно в глазницах.

– Еще я, короче, в консультации сегодня была.

– В какой? – насторожилась Яга.

– В женской.

– Там ты что забыла?

– У меня еще беременность… – проговорила Светка.

– И че тебе врач сказал? – спросила Яга напряженным голосом.

– Она сказала, срок большой, надо вынужденные роды делать, – спокойно ответила Светка.

– И че, когда ты пойдешь?

– Я еще не решила.

– Че ты, блядь, еще не решила? – повысила голос Яга.

– То не решила!

– Че не решила?

– Говорю же – то!

– Ты – дура, блядь? Кому он тут нужен?! – Яга села на кровати и уставилась в темные глазницы Светки.

– Не дави на меня! – крикнула Светка.

Она не шевелилась, сидя в темноте. Не было видно, что происходит на ее лице.

– Кто на тебя давит?

– Ты всю жизнь на меня давила… Всю… жизнь… – последние слова Светка произнесла сдавленным голосом.

– Блядь, он вичовый родится… – произнесла Яга зловещим шепотом.

– Может, ты тоже вичовая! – растягивая слова, ответила Светка. – На меня одну, что ли, эти вызовы приходили?

– Че ты каркаешь?! – с угрозой спросила Яга. – Иди вон Олега своего обрадуй, через дом, блядь, живет.

– Чтоб он меня опять избил, да? – визгнула Светка.

– А на кого ты его хочешь повесить? На мать?

– Будто ты о матери так заботишься!

– Чем ты раньше думала?!

Светка не ответила. Она шмыгала носом, всхлипывала, и с каждым разом ее всхлипы становились глубже, судорожней, а паузы между ними – дольше.

– Ну ладно, Свет, – сказала Яга другим голосом. – Он же родится, это… нежизне… способным, – она запнулась на длинном слове. – От каждой простуды может умереть…

Светка плакала и не отвечала.

– Ну че ты, Свет, – продолжила Яга, видимо, желая, чтобы ее голос звучал мягче, но он становился только глуше и шершавей. – Ты сама подумай, сколько нам осталось?

– Я же давно не кололась, – сдавленно сказала Светка.

– А ВИЧ, блядь, у кого?! – снова вышла из себя Яга, и Светка заплакала громче.

Яга замолчала, с ее кровати доносилось только шумное дыхание, горячее даже на слух. Она стала раскачиваться и что-то мычать про себя.

– Яга, – наконец, подала слабый голос Светка.

– Ну че? – спросила Яга.

– Вон у тети Поли дочки замуж вышли, – произнесла Светка через заложенный слезами нос. – Почему мы такие невезучие?

– А то ты не знаешь…

– Не знаю, Ягуша, – Светка шмыгнула носом.

Яга придвинулась к краю кровати, ближе к Светке. Та тоже подалась от стены вперед.

– Потому что мать нас прокляла, – давящим шепотом произнесла Яга.

– Ты че? – испуганно выдохнула Светка.

– Да? – повысила голос Яга. – А сколько раз она нас проклинала?

– Это тут при чем? Она просто так говорила, не серьезно.

– Материнское проклятие самое сильное, – пробубнила Яга.

– И че?

– И то.

Яга замолчала и смотрела на Светку из темноты, как будто давая ей время осознать и принять сказанное.

– И че нам теперь делать? – наконец спросила Светка.

– Теперь уже ничего не поможет. Может, когда умрет только. Ее проклятие уйдет с нею.

– Не говори так, Яга, – строго сказала Светка.

– Тогда не спрашивай, если не веришь, – обиженным басом ответила Яга.

Они снова помолчали.

– Ну, че ты решила? – спросила Яга.

– Не дави на меня! – окрысилась Светка.

Соседи погасили в доме свет, и яблоня отодвинулась в тень. Высокая, она уходила вверх до тех пор, пока было видно небо – без звезд, без луны. В некоторых домах окна горели, выпуская из черных стен жидкое золото электричества.

Поблизости не было ни продуктовых магазинов, ни других заведений, работающих круглосуточно. По дороге, не убранной асфальтом, не ездили машины и никто не ходил. Ночь не звучала, но приносила сюда, на эту окраину Екатеринбурга, как будто отрезанную от остального города, ощущение звуков, движений и голосов, которыми бурлила его сердцевина и которые стекались сюда по наклонной невидимыми волнами, неся с собой черную тревогу.

Светка прислонилась к яблоне животом. От коры пахло сыростью.

– Ты – умница моя, – сказала Светка, прижимаясь к яблоне. – Все мои желания исполняешь, что ни попрошу.

Яблоня казалась безжизненной, как часто бывает в середине весны в холодных городах – почки не успевают еще набухнуть до той степени, когда в них видна жизнь. Только сгнившие яблоки на верхних ветвях напоминали о том, что в прошлом году яблоня была жива.

Светка посмотрела через забор. Там, на соседском участке, росла такая же высокая яблоня. Светка смотрела на нее, смотрела, прижимаясь животом к стволу все плотней. Нос ее дернулся, за ним дрогнули рот и подбородок. Все ее лицо как будто вспышкой озарилось, хотя в соседских окнах свет никто не зажигал.

– Хорошо деревьям, – блаженным голосом сказала Светка. – Они сами от себя родят…

За калиткой мелькнула тень.

– Кто? – испуганно обернулась Светка.

– Свет, это я, Ваня, – послышался мужской голос, растягивающий слова.

– Че надо?

– Яга дома?

– Нет ее.

– А где?

– Не знаю, – коротко бросила Светка, как будто говорила в себя. – Может, у Салеевой.

Тень еще немного повисела над калиткой и исчезла. Светка заспешила в дом.

– Где так долго была? – встретил ее с порога шершавый шепот Яги.

– В туалет ходила, – раздраженно ответила та. – Мать спит. Не буди.

В просторной комнате с белыми обоями на теплом ветру плясала белая занавеска. Яга лежала на диване у открытого окна. Занавеска порхала над ее лицом, то одевая фатой, то поднимаясь над головой.

Со двора доносились женские голоса, позолоченные солнечным звоном, и крики младенцев. Яга прижимала к подмышке вату и смотрела на фотографии в серебряных рамках, стоящие на красивом коричневом комоде с темными завитушками. Рука Яги ослабла, из-под ваты вырвалась густая темная кровь и поползла вниз, к сгибу руки.

На фотографии, стоящей по центру, лысеющий мужчина и рыжая женщина притискивались друг к другу полными плечами. Мелкий нос женщины терялся на круглом лице. Они улыбались, словно только что получили счастье – сиюминутное, погасшее вместе со вспышкой фотоаппарата. Счастье круглое, его трудно удержать, потому что оно с тебя скатывается. Мужчина и женщина выглядывали из рамки, как из окна – на людный двор, откуда со всех скамеек присматриваются к их распахнутому окну. И счастье их катилось из окна, как будто для того только и нужно было, чтобы на него посмотрели.

За их спинами зеленели пальмы, и, наверное, рядом было море.

Яга передвинула тугие глаза в сторону. На другом фото улыбались рыжая невеста в белом платье и рыжий жених в темном костюме. Они были похожи, как брат и сестра. Как дети одних родителей. Все четыре лица были похожи. Как урожай одного сорта, одной яблони, только снятый в разное время.

Яга улыбнулась. По ее лицу расползлось масленое выражение.

Из третьей рамки выглядывал мальчик трех лет – рыжий, круглый, румяный, все то же яблоко с того же фамильного древа.

Рядом с фотографиями лежали белые ракушки – с отходящими щупальцами белыми завитушками. Яга вслушивалась в ракушки, пока в них не зазвучало ничто. Она повернула голову к противоположной стене, на которой висел очень широкий плазменный телевизор. Яга уставилась на него. Открыла широко рот, чтобы глотнуть, выкинула вперед руки, раздвигая перед собой черные рамки, и утонула.

Она всхрапывала и постанывала. Занавеска гладила ее лицо, упархивая в окно и надуваясь с той стороны пузырем. Ватка с кровью упала на пол.

Через несколько минут Яга открыла глаза, встала и бодро пошла на кухню.

– Он говорил, что, как бы это… не имей друзей, которые чем-то плохим занимаются, – говорила Анюта, сидя за столом у белого подоконника, на котором были рассыпаны луковицы гладиолуса.

– Это он нас, что ли, имел в виду? – спросила Старая, закинув голову.

– Нет, – испуганно сказала Анюта. – Он это… грехи, наверное, имел в виду наши собственные.

– Тогда тебе, Анюта, от себя надо бежать, – злобно сказала Яга.

– От себя не убежишь, – сказал Миша, стуча пластиковой бутылкой по столешнице.

Из кастрюльной крышки, лежащей на белоснежной электрической плите под вытяжкой, вился тонкий дымок. Анюта открыла окно и замахала рукой, прогоняя запах.

– В прошлый раз мать запах учуяла, – сказала она. – Пришла с работы, говорит: «Что у нас так воняет?»

– И че ты? – спросила Яга.

– Я сказала, это с улицы.

– И че, поверила?

– Вроде поверила, – неуверенно ответила Анюта.

– Надо было освежителем побрызгать, – сказала Старая.

– Я побрызгала, еще борщ поставила варить, но он же… запах, въедается.

– И че, они не брезгуют твой борщ есть? – спросила Яга, и у Ани на лице появилось обиженное выражение. – У тебя же нога гнилая, ты в ней целыми днями ковыряешься.

– А я же это… им не показывала. Мать прошлый раз меня на дачу звала, я, короче, не поехала. Там они на речке собирались купаться. Думаю, чтоб не раздеваться… Они еще недавно на Кипр ездили, – добавила Анюта, – с Маринкой, Сережкой, со всей семьей.

– И че, тебя не взяли?

– А я же это… Я за бабушкой, матерью папы Пети, присматривала.

– Ага… – отозвалась Яга. – И кто из вас, блядь, за кем присматривал?

– Я звонила ей каждый день, – сказала Аня, дергаясь лицом. – Сестра Маринка – не такая, она не позвонит родной бабушке, а у меня сердце болит, надо позвонить, узнать, как они.

– Ты, блядь, святая у нас, Анюта, – с издевкой сказала Яга.

– А я же это… когда у астролога была, она меня даже спросила: «Вас в церковь не тянет-то?» Я говорю: «Тянет. Я хожу». Она сказала, это потому, что вы в прошлой жизни святой были…

– Блядь, Анюта, теперь не знаю, как рядом с тобой сидеть, не заслуживаем, – Яга оперлась рукой о стол.

– Садись-садись, – засуетилась Анюта, уступая ей табуретку.

Яга села. Анюта отошла и прислонилась к розовой стенке.

– А еще че-нибудь сказала астролог эта? – спросила Старая. Она сидела, закинув ногу на ногу, и покачивалась. Уголки ее рта уходили вниз, утягивая за собой все лицо.

– Она еще сказала: «Но что вам мешает». Ну, во-первых, это – неуверенность. Она сказала: «Вы очень неуверенный в себе человек». А это я и сама знаю, – серьезно отвечала Анюта. – Она сказала: «Вы смотрите на мир сквозь розовые очки. Вы снимите их как бы… и будет все по-другому».

– Ну и как их снять? – спросила Старая.

– Этого она не сказала.

– А я, блядь, тоже на мир сквозь очки смотрю, через голубые, – сказала Яга. – Особенно когда вмажусь.

Старая затянулась и засмеялась.

– Это ты пуху на себя накидываешь, Анюта… – сказала она, выпуская из себя дымный смех.

– Нет, я просто по возможности пытаюсь всем помочь. Даже незначительная какая-то эта… я и то… Даже если не родной, а чужой с улицы, я и то не могу пройти мимо… Из-за этого я и страдаю… – тихо сказала Анюта и замолчала.

– Ты страдаешь, блядь, от того, что бухать и вставляться любишь, – злобно сказала Яга.

– А че ты свекрови своей не помогаешь? Она ж у тебя с раком лежит? – Старая зажала нос пальцами и шмыгнула. Вытянула подбородок, подняла лицо и смотрела на Анюту из-под полуприкрытых век.

– Да потому что если б не она… ничего бы этого не было бы, – с горечью сказала Анюта. – Она же шлялась всю жизнь непонятно где, у цыган убирала там, готовила. Лешку моего она вообще не воспитывала. Она его как оставила в подъезде, так вообще с тех пор не видела. И явилась такая – на все готовое, в однокомнатную квартиру… Она на работу сразу устроилась – в кафе, посуду мыть. Еду оттуда таскала. А потом ее рак взял… Ой, я даже про нее говорить не хочу.

– Не говори, – глухо сказала Старая и скинула пепел от сигареты в чайное блюдце.

– А ты, блядь, помолись за нее, ты ж святая, – сказала Яга, – вдруг поможет.

– Я за мать с отцом молюсь. Че мне за нее молиться?

Анюта стояла, упираясь локтями в стену, словно желала продавить ее и оказаться с той стороны. Из-под широких спортивных штанов, розовых, как и стена, выглядывал конец кружевной косынки, повязанной на щиколотку. Надувшись, Анюта поднимала глаза на Старую и Ягу, но сразу опускала, как будто боялась их видеть или боялась, что они увидят ее.

– Что вы Анютку мою обижаете? – хрипло заговорила Яга, растягивая слова. Улыбка развела в стороны ее опухшие щеки. – Не парься, Анютка, иди садись. Не парься, бога вообще нет.

– Бог есть, – невзрачно сказал Миша, не оборачиваясь.

– И че, какой он, если есть? – спросила Яга.

– Он, как бы это… – начала Анюта, выдвигая из-под стола еще одну табуретку. – Пастор сказал, он, как бы, как отец небесный. Короче, ты ему как ребенок, и если ты падаешь, он тебя поймает…

– Тихо! – Яга, до того глядевшая в окно, отъехала на табуретке к стене. – Кажется, Олег идет.

– Что ему тут надо? – испуганно прошептала Анюта. – Меня мать убьет.

– Может, Светку ищет, – прошептала Яга. – Может, узнал, что беременна.

Миша, взяв бутылку с белой пенной жидкостью, повернул ручку на плите, гася конфорку, и бесшумно удалился в угол.

– Меня нет… – тихо сказал он.

Посередине за столом, прямо напротив окна, осталась только Старая и смотрела перед собой полуприкрытыми глазами.

Олег остановился напротив окна, у свежевыкрашенных желтых колышков, вбитых в землю квадратом. Земля уже была вскопана. Заложив руки за спину, Олег разглядывал окно на первом этаже, из которого вырывалась занавеска, то приоткрывая лицо Старой, то закрывая его снова.

– Старая, ты, что ли? – позвал он.

– Ну я… – ответила Старая и втянула воздух, раздув ноздри.

– Миша там? – спросил Олег.

– Меня нет… – еле слышно прошептал Миша.

– Его нет… – равнодушно отозвалась Старая.

– А кто есть?

– А кто тебе нужен? – проскрипела она.

– Миша мне нужен.

– Его нет.

– Я щас поднимусь проверю! – крикнул Олег.

Старая шмыгнула носом, еще больше уронила уголки рта, как будто вдохнув чего-то неприятного, открыла глаза, высунулась в окно.

– Не поднимешься, – сказала она. – Тут замок кодовый… В подъезде…

– Скажи номер квартиры, я по домофону позвоню, – сказал Олег.

– Не говори… – пропищала из своего угла Анюта.

– Короче… – Старая несколько раз сильно зажмурилась, словно прочищая глаза, вытерла пальцами нос, сильно потянув его вниз и еще больше удлинив лицо. – Короче, сейчас Анькины родоки приедут, ментов позовут, все в говне будем. Миши тут нет.

– Че, в натуре нет?

– Говорю же, нет.

– Ну я пошел тогда…

– Иди…

Олег еще постоял, расставив худые ноги. Пнул колышек, пригнув его к земле. Пошел, оборачиваясь. Старая продолжала смотреть в окно, ее лицо оставалось неподвижным, как театральная маска, повешенная на стену. Только занавеска обмахивала его.

– Ушел? – спросил Миша.

– Да, блядь, – ответила Старая, не шевелясь.

Миша вышел из угла, снова повернул ручку, и кольцо фиолетового огня трескуче взялось за кастрюльную крышку.

– Зачем ты ему? – спросила Яга.

Миша ухватил нагревшуюся крышку плоскогубцами и сосредоточенно начал двигать ее по конфорке против часовой стрелки. Яга не сводила с него глаз. В них, суженных затекшими веками, с такой силой билась злая, все и всех на свете подозревающая мысль, что, казалось, Мишина спина вот-вот разломится на куски.

– Миш-ша, – повысила голос она. – Я вопрос задала.

– Не знаю, – выдохнул Миша.

– Гонишь, – сказала Яга, переглянувшись со Старой.

Миша застучал бутылкой по столешнице. При каждом стуке в бутылке всплескивалась пенная жидкость. Вся кухня заполнилась такими сильными глухими звуками, что казалось – со стен облетит розовый кафель и известка. Глядя на Мишу, трудно было представить, что его костлявое, почти бесплотное под широкой черной одеждой тело способно извлекать из столешницы такой звук. Казалось, что не он держит бутылку, а бутылка сама поднимает и опускает его руку. Кухня словно сжималась каждый раз, как бутылка ударялась о столешницу, и расслаблялась, когда бутылка взлетала вверх.

Наконец, стук прекратился.

– Светка правда беременна? – спросила Анюта.

– Смотри, не говори никому, – предупредила Яга.

– Вот что за человек такой? – сказала Анюта, выглянув в окно. – Взял колышек сломал. Мать сегодня собиралась там гладиолусы сажать.

– Че за проходной двор! – проворчала Старая.

Возле желтых колышков стоял Ванька. Темно-синие джинсы плотно облегали его тонкие бедра, переходя в тугой пояс черной кожаной куртки, застегнутой до самого горла. Руки он упирал в бока. Дышал, раздувая ноздри, и смотрел на Старую недобрым взглядом.

– Яга, спрашиваю, тут? – крикнул он.

– Иди спроси у Яги – она тут? – обернулась Старая к Анюте.

Анюта побежала в комнату с задранной штаниной и шприцем в руках.

– Старая, я тебе сейчас все кости переломаю! – крикнул Ванька. – Яга, спросил, здесь!

Старая вытянула нижнюю часть лица, закинула голову и смотрела на Ваньку ничего не выражающим взглядом. Ванька несколько раз ударил по колышкам ногой.

– Она здесь! – вернулась Анюта.

– Она здесь, – равнодушно сказала Старая в окно.

– Зови ее, блядь! Зови, она мне срочно нужна!

Старая не пошевелилась.

Яга выбежала из комнаты, шатаясь и распихивая рукой невидимые преграды. Она одернула на себе наспех надетый свитер и занесла ногу над шлепанцем, но ее отбросило назад. Тогда она ухватилась за стену, полуприсела, выпрямила трясущиеся коленки и просунула сначала одну, потом другую ногу в шлепанцы. Открыла дверь и заспешила вниз по лестнице, клацая резиной на пятках и хватаясь за перила.

– Ваня… – выбежала она из подъезда.

Ванька тут же схватил ее под локоть и, зло шевеля четко очерченными темно-бордовыми губами, потащил ее со двора. Яга прямила ногами и заваливалась назад.

– Ван… ня… – бормотала она. – Ты при… шел… Ты при… шел… Ва… ня…

– Да, блядь! Пришел!

Ваня встряхивал ее грубо, поднимал за локти и сплевывал на каждом шагу. Из окна за ними следила вытянутая застывшая маска.

В коридоре Ваниной квартиры Яга остановилась. Она больше не тряслась, стояла твердо. Насторожилась и, резко обернувшись, посмотрела Ване в лицо. Он по-прежнему держал ее за локоть и теперь сжал его в руке, словно боялся, что Яга вырвется и убежит.

Она что-то учуяла и старалась увести локоть из цепкой Ваниной руки. Ваня дернул ее. Фыркнул нетерпеливо. Яга прошлась глазами по всему его лицу – яростным медовым глазам, твердым скулам, небритым синим щекам – и застряла в ямочке на подбородке. Взгляд Яги стал жестким, а ее собственный подбородок заострился и потемнел, будто через кожу проступила кость. Яга повела локтем вниз – резко и сильно, сбрасывая Ванину руку.

– Ты охуел, что ли? – спросила она.

– Блядь, Яга, помоги мне, – процедил Ваня. – Не бросай в трудную минуту. Дай только ее найти.

Яга поджала губы.

– Да п-похую мне! – губы лопнули, и слова вырвались из них с напором.

– Яг-га! – позвал Ваня рваным от сдерживаемой ярости голосом. Снова схватил ее за локоть, и какое-то время они, раздувая ноздри, пристально смотрели друг другу в глаза. Яга сопела. Ваня не мигал. Она первая отвела взгляд, и Ваня еле заметно вздохнул, поняв, что победил.

– Тебе, блядь, это так с рук не сойдет, – жестко сказала Яга. – Будешь дозой платить. Я тебе не нанималась.

– Не вопрос, – резко сказал Ваня. – Дай только эту суку найти. Я ей голову в натуре проломлю, суке.

– Похуй мне, – отозвалась Яга.